Он пришёл к восьми утра, как было написано в направлении, и в регистратуре его встретила женщина в голубом халате. Она не улыбалась. Взяла паспорт, сверила фамилию со списком, выдала бахилы и пластиковую баночку с красной крышкой.

— Третий кабинет, — сказала она. — Врач объяснит.

Кабинет оказался маленьким, с узкой кушеткой у стены, застеленной разовой простынёй. Пахло спиртом и ещё чем-то, похожим на мокрый картон. Врач, пожилой мужчина в очках, объяснил всё быстро и буднично: материал сдаётся в баночку, можно в туалете, можно здесь, дверь запирается изнутри.

— Если что-то не получится, — добавил он, не глядя на него, — скажите медсестре. Она поможет.

И вышел.

Он остался один. Сел на кушетку, покрутил баночку в руках. Потом встал, подошёл к двери, выглянул в коридор. Там, у стойки с пробирками, стояла медсестра — молодая, лет двадцати пяти, с тугим пучком светлых волос и родинкой над верхней губой. Она перебирала какие-то бумаги и не сразу его заметила.

— Простите, — сказал он.

Она обернулась. Глаза у неё были серые, спокойные, как у человека, который давно привык к чужим неловкостям.

— Да?

— Мне сказали, вы можете помочь. С этим.

Он показал баночку. Она посмотрела на неё, потом на него. В лице ничего не изменилось.

— Заходите, — сказала она. — Я сейчас.

Она вошла через минуту, закрыла дверь на щеколду и встала у кушетки, сложив руки на груди.

— Раздевайтесь ниже пояса.

Он снял джинсы, трусы, аккуратно повесил всё на спинку стула. Член у него уже напрягся — от неловкости, от её спокойного голоса, от того, как она смотрела. Она не смотрела, впрочем, ни на что конкретное. Просто ждала.

— Ложитесь.

Он лёг. Простыня под спиной была холодной. Медсестра натянула перчатки, взяла баночку, поставила на край кушетки. Потом села рядом, наклонилась и взяла его член в руку. Ладонь была тёплая даже сквозь латекс. Она провела ею вверх-вниз, раз, другой, и наклонилась ниже.

Её губы сомкнулись вокруг головки. Он втянул воздух сквозь зубы. Она работала молча, сосредоточенно, как будто делала обычную процедуру: втягивала, отпускала, вела языком по нижней стороне, снова брала глубже. Член у него уже был мокрый от её слюны, и от этого звуки получались влажные, пошлые, слишком громкие для этого кабинета.

Она не торопилась. Одна рука держала его у основания, вторая лежала на его бедре, прижимая к кушетке. Он смотрел в потолок, потом не выдержал — приподнял голову. Её пучок покачивался в такт движениям. Она брала его почти до конца, и было видно, как напрягается её шея.

— Блядь, — выдохнул он.

Она не ответила. Только ускорилась, и он почувствовал, как её язык прошёлся по уздечке. Внизу живота уже собиралось горячее, тугое. Он упёрся пятками в кушетку, сжал край простыни.

— Я сейчас... — начал он.

Она отстранилась. Член вышел из её рта с мокрым чмоком, блестящий, качающийся. Она вытерла губы тыльной стороной ладони.

— Не в рот, — сказала она. — В баночку.

Он сел. Она подала ему баночку, и он, всё ещё не до конца понимая, что происходит, обхватил себя рукой. Медсестра стояла рядом, смотрела. Это было странно — она только что сосала ему, а теперь ждала, пока он кончит в пластиковый стаканчик, как будто ничего не случилось.

Он кончил через полминуты. Сперма выплеснулась в баночку, он закрутил крышку и поставил её на стол. Дыхание ещё не выровнялось.

Медсестра сняла перчатки, бросила их в ведро.

— Всё, — сказала она. — Одевайтесь.

Но он не оделся. Встал, подошёл к ней вплотную. Она не отступила, только подняла голову.

— Что ещё?

— Я не всё, — сказал он.

Она посмотрела на него долго, без улыбки. Потом облизнула губы — нижняя у неё припухла, и он понял, что это от его члена.

— Здесь нельзя, — сказала она.

— Здесь можно всё, — ответил он. — Вы сами сказали, дверь запирается.

Она хмыкнула. Потом развернулась, оперлась ладонями о кушетку и задрала халат. Под ним оказались простые белые трусы. Она стянула их сама, переступила, оставшись в одних чулках и халате, задранном на поясницу.

— Только быстро, — бросила она через плечо.

Он подошёл сзади. Взял её за бёдра, развёл, пристроился. Она была уже мокрая — он почувствовал это, когда провёл головкой по её складкам. Она выгнулась, толкнулась назад.

— Ну, давай, — сказала она. — Чего ждёшь?

Он вошёл резко, до конца. Она вскрикнула, упёрлась лбом в кушетку. Он начал двигаться — быстро, жёстко, без долгих раскачиваний. Её тело поддавалось, принимало, и с каждым толчком она всё громче дышала.

— Ещё, — сказала она. — Давай, еби меня.

Он ускорился. Кушетка заскрипела, заходила ходуном, ударяясь ножками о пол. Она стонала в голос, уже не сдерживаясь, и между стонами вырывались слова:

— Да, блядь... вот так... глубже... сука, да...

Он держал её за талию, вбивался всё сильнее. Её халат сполз с одного плеча, пучок растрепался. Она оттолкнулась одной рукой от кушетки, выпрямилась немного, и он увидел, как блестит её спина между лопаток.

— Еби, — повторяла она. — Еби меня, ну же...

Он наклонился, прижался грудью к её спине, обхватил за грудь через халат. Она застонала громче, запрокинула голову, и он почувствовал, как её стенки сжались вокруг него.

— Кончаю, — выдохнула она. — Блядь, кончаю...

Она задрожала, вцепилась пальцами в край кушетки. Он продолжал двигаться, пока её тело содрогалось, а потом, не выходя, перевернул её на спину. Она легла, раскинув ноги, глядя на него снизу вверх. Глаза у неё были пьяные, губы приоткрыты.

— Ещё, — сказала она.

Он вошёл снова. Теперь он видел её лицо — как она морщится, как закатывает глаза, как кусает губы. Она ругалась не переставая, грязно, отрывисто, и от этих слов у него только сильнее стояло.

— Да, да, да... еби меня, еби... блядь, какой же ты...

Он кончил в неё, с глухим стоном, уткнувшись лицом ей в шею. Она обхватила его ногами, прижала к себе, и они лежали так с минуту, пока дыхание не выровнялось.

Потом она оттолкнула его, села, поправила халат.

— Теперь одевайтесь, — сказала она.

Голос у неё снова был ровный, как в начале. Она встала, одёрнула подол, подошла к столу, взяла баночку со спермой и вышла, не обернувшись.