Дверь открылась без стука. От неё пахло горячей водой и мылом, тем самым, с лавандой, которое мама покупала в одном и том же магазине уже лет десять.

Полотенце держалось на ней кое-как, завязанное наспех, край уже намок и оттягивался вниз. Она сделала шаг к кровати, и узел разошёлся сам собой. Белая ткань скользнула по телу и упала к её ногам, накрыв босые ступни.

Она не смутилась. Даже не посмотрела вниз. Стояла так, как будто ничего не произошло, как будто это я должен был отвести глаза, а не она — прикрыться. Вода ещё блестела у неё между грудей, на животе, на бёдрах. Она смотрела на меня спокойно и прямо, и в этом спокойствии было что-то такое, от чего у меня пересохло во рту.

Потом она подошла. Медленно, не сводя с меня глаз, и опустилась на колени у кровати. Её мокрые волосы упали вперёд, закрыв лицо, но она тут же убрала их за ухо — неторопливо, будто у неё впереди был целый вечер. Её ладонь легла мне на бедро, поднялась выше, сжала через ткань. Я не успел ничего сказать, да и не хотел. Она сама стянула с меня трусы, обхватила член пальцами, провела по всей длине — снизу вверх, медленно, с нажимом, — и наклонилась.

Губы у неё были горячие и мягкие. Она взяла головку в рот, провела языком по уздечке, и я застонал, вцепившись пальцами в край матраса. Она не торопилась. Сосала глубоко, до самого горла, и отходила назад, оставляя на коже влажную дорожку слюны, и снова насаживалась ртом, и щёки у неё втягивались, а рука держала у основания, сжимая ровно так, чтобы я не кончил раньше времени. Внизу живота уже всё горело. Она подняла на меня глаза — снизу вверх, с моего члена во рту, — и я понял, что она знает, что со мной делает. Знала с самого начала, ещё когда полотенце упало.

— Иди сюда, — сказал я хрипло.

Она выпустила член изо рта, вытерла губы тыльной стороной ладони и поднялась. Я схватил её за бёдра, развернул и повалил на кровать. Она упала на спину, раскинув ноги, и засмеялась — низко, гортанно, совсем не так, как смеялась на кухне утром. Я навис над ней, развёл её колени шире и вошёл сразу, одним движением, до конца. Внутри у неё было горячо и мокро, так, что я на секунду замер, боясь кончить тут же.

— Давай, — выдохнула она, подаваясь навстречу. — Трахай меня. Жёстче.

Я и трахал. Держал её за бёдра, вбивался так, что кровать стучала спинкой о стену, а она подо мной извивалась, царапала мне спину и материлась в голос — грязно, отрывисто, с каждым толчком:

— Да, вот так... Еби меня, сука... Глубже, ещё глубже, не останавливайся...

Она кончила первой, выгнувшись дугой, сжав меня изнутри так, что я еле удержался. Но я не остановился. Перевернул её на живот, поставил на четвереньки, развёл ягодицы и плюнул ей между ними. Она замерла, только дышала часто, уткнувшись лицом в подушку.

— Давай, — повторила она тише, но так же жадно. — В жопу. Хочу, чтобы ты выебал меня в жопу.

Я приставил головку, надавил. Она застонала сквозь зубы, подалась назад сама, и я вошёл — туго, узко, до упора. Начал медленно, давая ей привыкнуть, но она сама задёргалась, насаживаясь на меня, и я ускорился. Шлёпнул её по заднице — раз, другой, — и она вскрикнула, но не от боли:

— Вот так, блядь! Еби мою жопу! Да!..

Я трахал её сзади, держа за волосы, наматывая их на кулак, и она ругалась не переставая, и от её слов, от её голоса, от того, как её тело принимало меня, у меня темнело в глазах. Я чувствовал, что уже на краю.

— В рот, — сказал я, выходя из неё. — Открой рот.

Она обернулась, опустилась передо мной на колени прямо на кровати, открыла рот и высунула язык. Я взял член в руку, провёл по её губам, по языку, и кончил — густо, толчками, ей на язык, на губы, на щёки. Она не закрывала глаз, смотрела на меня, пока я выплёскивался ей в рот.

Когда всё закончилось, она проглотила то, что попало на язык, и я провёл ладонью по её лицу, размазывая оставшуюся сперму по скулам, по подбородку, по губам. Она так и осталась стоять на коленях, с блестящим от моей спермы лицом, и улыбалась — медленно, сыто, как будто это было только начало.