Елена родила его в шестнадцать. Тогда, в две тысячи шестом, во Владикавказе это никого не удивляло: в Осетии так принято, чем раньше, тем лучше, чтобы к сорока женщина была свободна, а род продолжался. Аслан был старше на восемь лет, широкий, чернобровый, с руками каменщика, и когда он пришёл свататься, её мать, русская, из-под Новосибирска, только всплеснула руками и заплакала — но отдала. Через год Аслан сел. Разбой, ночная драка у рынка, чужой «мерседес», восемь лет. Сослан отца почти не помнил — только голос по телефону раз в месяц и запах чужой жизни, когда тот вернулся и через полтора года снова уехал, теперь на север, на вахту, а потом и вовсе растворился в чужих городах и чужих женщинах.

Они остались вдвоём. Мать и сын. Квартира на окраине, двушка, где стены слышат всё.

Ей было тридцать четыре, и она выглядела так, что на неё оборачивались. Осетинские родственницы шипели за спиной: русская, что с неё взять, — но злились именно потому, что смотреть на неё было больно. Черные волосы до лопаток, тяжелые, живые, как смоль. Кожа белая, без единой родинки на плечах, и от этой белизны черные волосы казались еще чернее. Талия — тонкая, мальчишеская, которую она подчеркивала любым платьем нечаянно, просто потому что так легли кости. И бедра под ней — широкие, тяжелые, женские, с той самой плавной линией, от которой мужчины в маршрутке перестают смотреть в телефон. Грудь второго размера, аккуратная, с сосками, которые проступали сквозь лифчик, когда она несла сумки с рынка. Тридцать четыре, а морщин — две тонкие ниточки у глаз, и те от смеха. Сослан вырос рядом с этим и до поры не понимал, что вырос.

А потом понял. В один вечер, когда она наклонилась над столом, чтобы достать упавшую вилку, — в халате, с распущенными волосами, — и он увидел, как халат распахнулся, и бедро, и тень дальше.

Он начал играть. Обнимал сзади, когда она мыла посуду, — а он уже был на голову выше, сто девяносто четыре, — и руки ложились на живот, на ребра, «пусти, мам, дай пройти». Потом руки стали падать ниже. То на бедро, то на талию, будто невзначай, то вдруг ладонь оказывалась у неё между ног, поверх халата, и он смотрел невинно: «а что, нельзя?» Она смеялась, отталкивала: «совсем обнаглел». Он не спорил. Просто в следующий раз задерживал руку дольше.

А в ночь на девятое мая он вошёл в её комнату и не стал ничего объяснять.

Она проснулась от того, что матрас просел. Сослан уже был сверху, в одних трусах, горячий, тяжелый, с тем самым отцовским бешеным блеском в глазах. «Сослан, ты чего...» — и он не ответил. Просто взял её за бедра, подтянул к себе и стянул трусы — резко, до колен. Она потянулась рукой поправить, а он уже развёл ей ноги и лёг между ними.

Вошёл почти сухим. Она вскрикнула и вцепилась ему в предплечья. Он был толстый, тяжелый, без подготовки, и шёл в неё так, будто имел право, будто так и должно быть. Елена забилась под ним, заколотила кулаками по его груди: «Сослан! Сослан, подожди!» — а он только сопел и вдавливал её в матрас, и от каждого толчка у неё вырывалось короткое «ах».

Она плакала. По-настоящему, зло, с обиды, что вот так — без слов, без спроса. Слёзы текли в волосы, на подушку. Потом кулаки разжались, потом она обхватила его за шею, потом перестала сопротивляться и только всхлипывала в такт его движениям, а ноги сами обняли его сзади. Когда он кончил — с рычанием, вжавшись до основания, — она лежала и смотрела в потолок, и в горле у неё стоял ком.

— Ты хоть скажи что-нибудь, — прошептала она.

Он вытер лоб о её плечо и сказал первое, что пришло в голову:

— Спираль поставь.

Он и правда повёл её в клинику через неделю. Стоял у кабинета, огромный, в куртке нараспашку, и не дал ей уйти. Врач посмотрела на обоих, потом на Елену, потом на Сослана — и ничего не спросила. Только сказала: «Мужу скажите, что гинеколог назначил». Мать усмехнулась через силу.

Дальше он стал ревновать. Не как сын. Как хозяин. Проверял телефон — не листал, а именно проверял, по-полицейски, по чатам, по звонкам. Встречал с работы, если мог. Нюхал её волосы, шею, воротник, а один раз — и трусы, отвернувшись в сторону, будто стесняясь. Спрашивал: «А этот, с третьего этажа, чего тебе руку на локоть положил?» — «Так он всем...» — «Ну вот пусть всем, а на тебя не кладёт».

У него была странная, больная логика, в которой он сам не сомневался ни секунды: если его сперма в ней, значит, она уже занята. Значит, никто не полезет. Значит, в ней — он, весь, физически, до вечера. И он делал для этого всё.

Утром — обязательно. До кофе, до сигареты, до «доброе утро». Просыпался с колом в трусах и лез на неё, сонную, тёплую, ещё пахнущую подушкой, и не слушал, когда она мычала «дай встать». Разворачивал лицом вниз, приподнимал за бедра, входил сразу и глубоко, и трахал размеренно, деловито, пока она не начинала подмахивать сама, уткнувшись лицом в подушку. Кончал и не выпускал сразу. Потом слезал, шлёпал её по бедру: «Всё, вставай».

И запрещал подмываться.

— Мам. Не смывай.

— Да я вся липкая.

— И хорошо.

Она шла в ванную всё равно, по привычке, — и он шёл следом, вставал в дверях. И тогда она умывалась «по-быстрому», только снаружи, а внутри оставляла, как он хотел. Потому что если спорить — он начинал заново, прямо на стиральной машине.

А если она всё-таки мылась по-настоящему, перед выходом, с гелем и мочалкой, — он ждал её в коридоре. В халате, с мокрыми волосами, с полотенцем на плечах, она выходила — и натыкалась на него. И он разворачивал её обратно, спиной к стене, поднимал одну ногу себе на бедро и входил стоя, и трахал так, чтобы она слышала, как шлёпается о стену штукатурка. Потом отпускал, шёл на кухню, наливал чай и ставил перед ней — и смотрел, как она пьёт, красная, с колотящимся сердцем, с подрагивающими руками. И когда она допивала, валил её на кухонный стол, отодвинув чашку, и кончал снова. Так, чтобы она оделась и ушла на работу с его спермой, которая через полчаса начинала подтекать по внутренней стороне бедра, и чтобы весь день, до самого вечера, помнила, чья она.

Ночью он трахал её по пять, шесть раз. И не потому, что хотел — к четвёртому у него самого уже саднило, — а чтобы она к утру вообще не могла думать ни о каком сексе. Чтобы у неё болело. Чтобы ей было довольно.

Без прелюдий. Всегда без. Он не умел в долгую нежность: два-три движения рукой по клитору, размазывая её же соки, — и сразу внутрь, на всю длину, до упора, до её вздоха, который к третьему разу переставал быть вздохом и становился стоном сквозь зубы. Первый раз она ещё отвечала, второй — терпела, на третьем — шипела «Сослан, ну куда столько, там же всё горит». На четвёртом было больно по-настоящему: он входил в неё воспалённую, растянутую, и она вцеплялась в простыню, и по щекам опять текло, а он наклонялся и слизывал с уголка глаза, не сбиваясь с ритма. Пятый раз она уже только лежала и принимала, размягчённая, как тряпка, и один раз даже не заметила, когда он кончил.

Он был большой — под два метра, плечи в дверной проём не проходят, волосатый: черный пух на груди, дорожка по животу вниз, на руках, на ногах. От него пахло потом и табаком, и он давил весом так, что утром у неё ныли ключицы.

И засосы. Везде, где не видно, и не только. Шея — под воротник, но один всегда повыше, чтобы пришлось замазывать тоналкой и всё равно было заметно. Ключицы. Внутренняя сторона бедра, у самого паха, — там она вздрагивала, потому что кожа тонкая. Живот, под грудью, бок. Один раз — на груди, у самого соска, и она неделю не могла надеть платье с глубоким вырезом, а он довольно щурился.

Иногда она спрашивала, лёжа на его руке, в темноте:

— Сослан. А кто мы вообще теперь?

Он думал недолго.

— Свои, — говорил он. — Спи.

И она засыпала. А утром он снова лез на неё, потому что сперма должна быть в ней, а не в воздухе.