Я ещё не знал, но уже хотел

Глава 4. Качели

Она проснулась первой. Я почувствовал это сквозь сон — как она осторожно выскользнула из-под одеяла, как тихо прошла на кухню, как зашумела вода в чайнике. Я не открыл глаза, лежал и слушал, и в голове снова и снова прокручивалась та ночь: её спина, выгнутая дугой, его руки на её бёдрах, его член, который входил в неё снова и снова, и её лицо, которое я видел, когда она повернула голову и заметила меня в дверях. А потом — её рассказ, её слова о том, что он больше, её пальцы, которыми она собирала мою сперму с живота. И её фраза, брошенная в темноту, как вызов: «Ты же понимаешь, что это не закончится?».

Я слышал, как она ходит по кухне, как гремит посудой, — и по этому грохоту понимал, что она нервничает. Она никогда не гремела посудой просто так. Когда я наконец вышел, она уже сидела за столом с чашкой чая, и на столе стояли сырники, которые она делала только по выходным, когда хотела загладить какую-то вину. Я сел напротив, и она подняла на меня глаза — с той улыбкой, которую я знал слишком хорошо. Так она улыбалась, когда собиралась сказать что-то, чего сама боялась.

— Прости меня, — сказала она тихо. — За всё. За эту ночь, за то, что я тебе сказала. Я не должна была. Давай попробуем как раньше. Пожалуйста.

Я смотрел на неё и молчал. Она ждала ответа, и в её глазах было столько надежды, что мне стало её жалко. Но я помнил, что она сказала ночью, — и помнил, что это была правда. «Как раньше» уже не будет. Я это знал. И она это знала, даже если пыталась убедить себя в обратном.

— Давай, — сказал я наконец. — Попробуем.

Она выдохнула с облегчением, улыбнулась уже по-настоящему и протянула руку через стол. Я взял её. И мы сидели так, держась за руки, как два человека, которые делают вид, что всё хорошо, — а над нами висела её фраза, и оба мы её слышали, даже когда молчали.

Первые дни действительно были попыткой. Мы ходили в кино, как в первые годы, — она выбирала комедию, я покупал попкорн, и мы смеялись над шутками, которые оба уже слышали. Мы ужинали в кафе, где когда-то познакомились, и она заказала то же вино, что и тогда, и я сказал, что оно всё такое же кислое, а она засмеялась и сказала, что я всё такой же ворчун. Мы гуляли по парку, держась за руки, и она рассказывала про работу, а я кивал и делал вид, что слушаю. Всё было как раньше. И всё было не так.

Я смотрел на неё и видел не свою жену, а женщину, которую я застал на четвереньках перед другим мужчиной. Я держал её за руку и вспоминал, как эта рука лежала на его бёдрах, пока он входил в неё. Я целовал её на ночь и помнил её лицо в тот момент, когда она повернула голову и увидела меня в дверях, — и в этом лице не было вины, только вопрос. И её рассказ, который я слушал, стоя над ней, — как он её трахает, как растягивает — стоял между нами, как стеклянная стена, сквозь которую мы видели друг друга, но не могли дотронуться.

Ночью я хотел её. Каждую ночь. Но не мог. Я лежал рядом, чувствовал тепло её тела, слышал её дыхание — и стоило мне закрыть глаза, как я видел его руки на её бёдрах, его член, который входит в неё и выходит почти до конца, её выгнутую спину. Член вставал, и я лежал, глядя в потолок, и ненавидел себя. Она поворачивалась ко мне, клала руку на грудь, и я чувствовал, что она хочет того же, — но между нами была эта стена, и я не мог её переступить.

Она тоже это чувствовала. На третий день, когда я снова отвернулся к стене, она тихо спросила:

— Ты не можешь?

— Не могу, — ответил я в стену.

Она помолчала. Потом сказала:

— Я понимаю.

И больше не спрашивала. Но я слышал, как она плачет, — тихо, в подушку, чтобы я не услышал. Я лежал и слушал её слёзы, и во мне поднималась злость. Не на неё. На себя. Потому что я не мог ни забыть, ни простить, ни вернуться — и не мог отпустить.

Срыв случился на четвёртый день. Повод был ничтожный: она обещала купить хлеб и забыла. Я пришёл домой, открыл холодильник, увидел, что хлеба нет, — и меня накрыло. Не из-за хлеба, конечно. Из-за всего сразу. Из-за той ночи, из-за её фразы, из-за того, что я не мог её трахнуть, потому что видел перед собой его, из-за того, что она ходила по квартире в этих своих шортах, и я смотрел на её задницу и думал, что он тоже на неё смотрел, и трогал, и...

— Ты вообще думаешь о ком-нибудь, кроме себя? — заорал я, хотя прекрасно понимал, что она думает. Что она, может быть, думает больше меня.

Она опешила. Потом тоже повысила голос:

— А ты? Ты думаешь, мне легко? Я пытаюсь, Андрей! Я готовлю, я улыбаюсь, я делаю вид, что всё нормально, — а ты ходишь как в воду опущенный и смотришь на меня так, будто я тебе изменила!

— Ты мне изменила! — выкрикнул я, и это было первое, что я сказал ей прямо. За все эти дни. За всю неделю.

Она замолчала. Стояла посреди кухни, смотрела на меня, и в её глазах были слёзы. А потом она сказала тихо, почти шёпотом:

— Да. Изменила. И ты знаешь, что самое страшное? Ты не хочешь, чтобы это прекратилось.

Я хотел возразить. Хотел сказать, что хочу, что это ошибка, что мы справимся. Но слова застряли в горле, потому что она была права. Я не хотел, чтобы это прекратилось. Я хотел, чтобы это продолжалось, — и ненавидел себя за это.

И в этот момент, стоя посреди кухни, глядя на неё — растрёпанную, злую, с мокрыми от слёз глазами, — я почувствовал, как у меня встаёт. Не от нежности, не от желания помириться. От злости. От того, что она сказала вслух то, что я боялся признать. От того, что она видела меня насквозь.

Я шагнул к ней, взял за плечи и прижал к стене. Она выдохнула, но не оттолкнула. Смотрела на меня, и в её глазах были и страх, и то самое предвкушение, которое я видел у неё в ту ночь.

— Ты права, — сказал я, глядя ей в глаза. — Я не хочу, чтобы это прекратилось.

И поцеловал её. Жёстко, зло, без нежности. Она ответила, вцепилась мне в волосы, и мы повалились на кухонный стол, сметая на пол какую-то посуду. Я вошёл в неё прямо там, стоя, прижав к стене, — быстро, жёстко, без прелюдии. Она стонала громко, не сдерживаясь, царапала мне спину, и я чувствовал, как её тело сжимается вокруг меня, как оно принимает меня всего. Я трахал её и думал: он тоже так её трахал. Он тоже прижимал её к стене. Он тоже слышал, как она стонет. И от этих мыслей я двигался ещё жёстче.

Я кончил в неё — глубоко, с каким-то злым облегчением. Она ещё секунду стояла, прижатая к стене, тяжело дыша, а потом медленно сползла на пол. Я сел рядом. Мы сидели на полу кухни среди осколков разбитой тарелки, и молчали.

— Это не примирение, — сказала она наконец.

— Я знаю, — ответил я.

Я встал и пошёл в душ. Стоя под горячей водой, я смотрел, как она стекает по плитке, и думал: я не могу вернуться. Но и вперёд не могу. Я застрял между двумя жизнями, и ни одна из них мне не принадлежала.

Ночью мы сидели на кухне. Уже убрали осколки, уже выпили по чашке чая, уже молчали часа два. Она сидела напротив, подтянув колени к груди, в моей старой футболке, и смотрела в чашку. Я смотрел на неё и думал, что люблю её. И что это ничего не решает.

— Ты помнишь, что я сказала? — спросила она тихо, не поднимая глаз. — Про то, что это не закончится?

— Помню.

— Я думала, что смогу сделать вид, что этого не было. Что мы просто... вернёмся. Как будто ничего не случилось. — Она подняла на меня глаза. — Но не могу. И ты не можешь. Я вижу, как ты смотришь на меня. Я вижу, как ты отворачиваешься ночью. Я знаю, о чём ты думаешь.

— И о чём я думаю?

— О нём. О том, что было. — Она помолчала. — И о том, что будет.

Я не ответил. Потому что она была права.

— Что нам делать? — спросила она.

— Я не знаю, — честно сказал я. — Я запутался. Я злюсь на тебя. И на себя. Но когда я думаю о том, что было... — Я замолчал, подбирая слова. — Я не хочу, чтобы это закончилось.

Она смотрела на меня долго. Потом отставила чашку и сказала:

— Ты хочешь увидеть его снова?

Я молчал. Смотрел в стол. И в этом молчании был ответ, который я не мог произнести вслух.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Я устрою.

Она встала и вышла из кухни. Я остался сидеть в темноте, глядя на её остывшую чашку. И думал о том, что это было моё решение. Что я сам к этому пришёл. И что назад дороги нет.

Друзья, вот это была глава, да?

Андрей и Катя прошли через качели — от попытки вернуться к прошлому до ночного разговора, который всё изменил. Теперь он согласился. Или почти согласился. Как думаете, что будет, когда они встретятся втроём? Ставьте реакции и пишите в комментариях — чем больше откликов, тем быстрее выйдет пятая глава. Я читаю всё.