Мама разливала чай, болтая о том, какая Ксюша молодец, что в школе стих выучила. Я смотрел на Наташу, на её ещё плоский живот под тёмным свитером, и пытался представить, что там, внутри, уже живёт часть меня. Часть нас. Греховная, запретная, не имеющая права на существование – но уже существующая.

Мама вручила мне чашку, и я машинально поблагодарил. Пальцы дрожали, чай расплёскивался на блюдце.

– Что-то ты бледный, сынок, – озабоченно заметила мама, касаясь моего лба. – Не заболел?

– Нет, мам, всё хорошо. Просто устал, – я улыбнулся ей, и это была самая трудная улыбка в моей жизни.

Наташа встала, сказав, что пора ехать, завтра рано на работу. Мы проводили её до двери, мама обняла её, приговаривая: «Береги себя, сестрёнка». Я стоял рядом, и желание прикоснуться к ней, положить руку на тот самый живот, было таким острым, что я сжал кулаки до побеления костяшек.

– Позвони, как доедешь, – сказала мама.

– Обязательно, – Наташа кивнула, и её взгляд на мгновение задержался на мне.

В нём было всё: тревога, вызов, та самая ледяная решимость и что-то ещё, новое – материнская уже защита. Затем она повернулась и вышла в холодную осеннюю ночь.

Я не спал до самого утра. В голове крутились одни и те же мысли, складываясь в кошмарные и одновременно светлые картины. Ребёнок. Наш ребёнок. Мы не обсуждали контрацепцию, после того первого раза мы редко использовали презервативы. Это была наша игра с судьбой – русская рулетка с живой пулей. И вот выстрел.

Она позвонила днём, с работы. Я вышел на балкон, кутаясь в куртку. Шёл мелкий противный дождь.

– Ну что, подумал? – спросила она без предисловий.

– Да. А ты?

– Я не буду делать аборт, – сказала она твёрдо. – Это мой шанс. Наше с тобой. Я не уничтожу его.

– Я и не предлагал, – честно ответил я. Хотя мысль мелькала, страшная и грязная, но я тут же её отгонял. – Но как, Наташа? Как это возможно?

– Не знаю. Но я что-то придумаю. Может… может, скажу, что сошлась с кем-то. С каким-то проезжим. Непродолжительный роман. Одинокая женщина, ошибка… – голос её дрогнул.

Она ненавидела эту ложь ещё до того, как произнесла её.

– И ты будешь растить его одна? С клеймом незаконнорожденного? А я? Я что, буду дядей своему ребёнку?

– Ты будешь тем, кем сможешь быть. – В её голосе послышалась усталость. – Это лучше, чем ничего. Лучше, чем если всё раскроется.

– А если раскроется? Если он будет похож на меня? – выпалил я самый большой страх.

Она замолчала. Дождь стучал по козырьку балкона.

– Тогда будем разбираться. Когда придёт время. А сейчас… сейчас мне нужно время, чтобы привыкнуть. Чтобы подумать. Я ещё даже к врачу не ходила.

– Надо сходить. Провериться.

– Знаю. Схожу на следующей неделе. Только… не звони мне пока часто. Твоя мать может что-то заподозрить. Я сама позвоню.

Мы повесили трубки. Я остался стоять на балконе, вдыхая запах мокрого асфальта и чувствуя, как в груди разрывается что-то огромное и незнакомое. Страх, ответственность, дикая, иррациональная радость и чувство обречённости – всё смешалось в один клубок.

Прошла неделя. Наташа позвонила только раз, коротко, чтобы сказать, что записалась к врачу. Голос у неё был отстранённый, будто она уже отгородилась от меня стеклянной стеной. Это пугало больше всего.

Встретились мы только через две недели, и то случайно.

Я поехал в город по делам мамы, нужно было забрать документы из архива. Выйдя из здания, я увидел её машину, припаркованную у ближайшей кофейни. Сердце упало, а потом заколотилось с бешеной силой. Я подошёл и постучал в окно.

Она сидела за рулём, что-то читая в телефоне. Вздрогнула, увидев меня, затем опустила стекло. Лицо её было бледным, под глазами – тёмные круги.

– Что ты тут делаешь? – спросила она, оглядываясь по сторонам.

– Дела мамины. А ты?

– Была у врача. – Она взяла белую картонную папку, протянула мне через окно. – Всё там. УЗИ ещё рано, но анализы в норме. Срок – пять недель.

Я взял папку дрожащими руками. Внутри были бланки, цифры, медицинские термины. И среди них – распечатка с чем-то, напоминающим крошечное пятнышко с пульсирующей точкой в центре. Первое фото. Наш ребёнок.

– Боже, – выдохнул я.

– Да, – она кивнула, и в её глазах блеснули слезы.

– Он есть. Настоящий.

– Можно… можно я сяду? – попросил я, указывая на пассажирское место.Она секунду помолчала, потом кивнула.

– Быстро. На пять минут.

Я обошёл машину и сел рядом. Запах её духов, смешанный с запахом автомобильного салона и чем-то новым, едва уловимым – может, гормональным – ударил мне в голову. Я захотел её так сильно, что закружилось в глазах. Не только физически. Всю. С этим ребёнком внутри. С этой тайной.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я, не выпуская папку из рук.

– Тошнит по утрам. Грудь болит. Устаю. Всё как полагается, – она говорила монотонно, глядя прямо перед собой на уличное движение.

– Я уже начала думать, как сказать твоей маме. Придумала историю про командировку, про случайного знакомого. Она не поверит, но сделает вид, что поверила. Для приличия.

– А я?

– Ты останешься в стороне. Будешь поддерживать «тетю» морально. Будешь хорошим племянником и… дядей.

– Я не хочу быть дядей! – вырвалось у меня с такой силой, что она вздрогнула.

– Тихо! – она шикнула, оглянулась. – Ты не понимаешь? У нас нет выбора! Или так, или конец всему. Ты хочешь, чтобы твоя мама, моя сестра, сломалась? Чтобы на тебя, на меня, на этого ещё не рождённого ребёнка показывали пальцем? Это не роман, Саша! Это жизнь! Грязная, страшная и наша!

– Я хочу быть с тобой. И с ним. По-настоящему.

– Ты и так со мной. По-настоящему. Настолько, насколько это возможно в нашем аду, – она резко отвернулась, вытирая ладонью щёку. – А теперь уходи. Кто-нибудь может увидеть.

Я хотел возразить, хотел схватить её и прижать к себе, но её напряжённая поза, её сжатые кулаки говорили о том, что сейчас это только всё усугубит. Я открыл дверь.

– Когда я тебя увижу? Наедине?

– Не знаю. Не скоро. Мне нужно время, чтобы всё обдумать и… привыкнуть к этому внутри меня, – она положила руку на живот почти бессознательным жестом. Этот жест разорвал мне сердце.

– Я люблю тебя, – сказал я тихо, но чётко. – И его. Или её. Всю вашу троицу.

Она закрыла глаза, как от боли.

– Иди, Саша. Пожалуйста.

Я вышел, захлопнул дверцу и отошёл, не оборачиваясь. Слышал, как завелся мотор, как машина тронулась и растворилась в потоке. Папку с анализами я спрятал под куртку, прижав к груди, будто это был сам ребёнок.

Следующие недели были пыткой. Мы почти не общались. Я видел её пару раз на семейных ужинах, которые теперь стали для меня адом. Она казалась спокойной, чуть отстранённой, говорила, что устаёт на работе. Мама беспокоилась, закармливала её витаминами. Я сидел напротив и смотрел, как она ест, как пьёт чай, как её рука иногда ложится на живот под столом – и каждый раз меня пронзало электрическим разрядом желания и ревности. Ревности к тому, что она носит в себе, к той связи, которая теперь была между ней и этим существом, связи, в которой я был лишь наполовину участником.

Однажды вечером, когда мама ушла с Ксюшей в кино, а я один сидел перед телевизором, в дверь позвонили. Я открыл и остолбенел. На пороге стояла Наташа. Без машины, пешком, в тёмном плаще, с капюшоном над головой. Было уже темно, на улице – ни души.

– Пусти, – сказала она коротко, и я отступил.

Она прошла в дом, сбросила плащ. Под ним была только длинная футболка, доходившая до середины бедра. Живот ещё почти не было видно, только лёгкая, едва заметная выпуклость. Но её тело уже изменилось – грудь стала полнее, соски потемнели и просвечивали через тонкую ткань.

– Мама?..

– В кино. На два часа.

– Зачем пришла?

– Не могу больше, – её голос сломался. – Не могу одна. Я схожу с ума. Я ночами не сплю, думаю о тебе. Ощущаю его… тебя внутри себя, и хочу тебя по-настоящему. Живого. Сейчас.

Она подошла вплотную, взяла мою руку и прижала её к своему животу под футболкой. Кожа была тёплой, гладкой. Я почувствовал лёгкий, едва уловимый изгиб.

– Чувствуешь?

– Да.

– Это наше. Наше с тобой преступление и наше с тобой чудо. И я хочу, чтобы ты снова вошёл в меня. Чтобы он… или она… почувствовал тебя. Чтобы знал твой запах, твоё тепло изнутри. Я хочу, чтобы это было сейчас.

Её слова, её горящие глаза, её тело, пахнущее теперь по-другому – всё это смело последние остатки разума. Я притянул её к себе, впился губами в её рот. Поцелуй был жадным, солёным от её слёз. Я подхватил её на руки и понёс в свою комнату, на ту самую кровать, где мы перешли последнюю черту.

Там, в полумраке, я срывал с неё футболку. Её грудь действительно изменилась – стала больше, тяжелее, ареолы потемнели до шоколадного оттенка, соски стояли твёрдыми, чувствительными бугорками. Я опустился перед ней на колени, целуя этот едва округлившийся живот, шепча бессвязные слова любви и благодарности. Затем взял её сосок в рот, лаская языком, и она застонала, вцепившись мне в волосы.

– Входи в меня, – прошептала она, лёжа уже на спине и широко раздвинув ноги. – Я хочу чувствовать тебя там, где он есть. Я хочу, чтобы ты заполнил нас обоих.

Её влагалище было уже другим – более влажным, горячим, словно сама природа готовила его к материнству. Я вошёл медленно, боясь причинить вред, но она сама подняла бёдра навстречу, приняв меня целиком. Ощущение было не просто плотным – оно было каким-то сакральным. Я двигался внутри неё с нежностью, на которую раньше был не способен, следя за её лицом. Она плакала, но теперь это были слёзы облегчения, слияния.

– Ты чувствуешь? – спросила она, положив мою руку себе на низ живота. – Ты там, где он. Вы касаетесь друг друга через меня.Эта мысль, дикая и поэтичная, свела меня с ума. Я ускорился, уже не сдерживаясь, входя в неё глубоко, будто пытаясь пробиться к тому крошечному существу, достучаться до него. Наташа кричала, её ноги обвились вокруг моей спины, тело выгибалось, принимая каждый толчок.

– Кончай во мне! – закричала она в экстазе. – Оставь в нас ещё часть себя! Пусть он плавает в тебе! Пусть знает отца изнутри!

Её слова, её безумие, её абсолютная, животная откровенность стали для меня точкой невозврата. Я обрушился на неё всем весом, вогнал её в матрас и выплеснул в её лоно мощными, долгими спазмами, заполняя её тёплой спермой. Она кончила следом, её внутренние мышцы сжались вокруг моего члена с такой силой, будто хотели вобрать меня всего, а её крик был заглушён моим ртом.

Мы лежали, не двигаясь, всё ещё соединённые. Её живот был прижат к моему, и я представлял, как моё семя смешивается с тем, что уже было там, как оно омывает того крошечного зародыша.

– Я никуда не уйду, – прошептал я ей в ухо. – Что бы ни случилось. Я буду рядом. Всегда.

– Обещаешь?

– Клянусь.

Она уснула у меня на руках, измученная и, наконец, спокойная. Я не спал, слушал её дыхание и думал о будущем. О том, как через несколько месяцев этот живот округлится, как все будут задавать вопросы, как мы будем лгать. О том, как однажды на свет появится маленький человек с моими глазами или её губами. О том, что нас ждёт. Страх никуда не делся. Но теперь он был приглушён чем-то большим – дикой, первобытной ответственностью и ещё более дикой, запретной любовью.

Перед самым возвращением мамы я разбудил её. Она молча оделась, мы ещё раз крепко обнялись в темноте прихожей, и она исчезла в ночи, как призрак. Но теперь это был призрак, носивший во мне часть меня.

Комната снова опустела, но на этот раз пустота была не такой оглушающей. Я прижал ладонь к низу живота, будто пытаясь удержать то тепло, что оставила она, то новое тепло, что зарождалось внутри неё. Запах её кожи, смешанный со сладковатым запахом беременности и секса, висел в воздухе, пропитал постель. Я открыл окно, впустив холодный ночной воздух, но знал – этот запах теперь въелся в меня навсегда.

Мама с Ксюшей вернулись шумные, весёлые, пахнущие попкорном и осенней сыростью. Ксюша взахлёб рассказывала про мультфильм, мама улыбалась, снимая пальто.

– Наташа не звонила? – спросила она, разуваясь.

– Нет, – ответил я, и это была одна из немногих правдивых фраз за вечер.

– Странно. Говорила, что заедет. Наверное, задержалась на работе.

Я кивнул, помогая развесить куртки. Мои руки всё ещё дрожали, и я боялся, что мама заметит. Но она была уставшей, погружённой в свои мысли.

Ночь была долгой и бессонной. Я лежал, уставившись в потолок, и ощущал под пальцами ту едва заметную выпуклость на её животе. Как же я хотел её снова. Не просто как женщину – как мать моего ребёнка. Это желание было плотским и одновременно духовным, болезненным и целительным.

В голове крутились обрывки будущего: детская кроватка в её квартире, моя рука, держащая крошечную ладошку, её грудь, полная молока… и тут же – перешёптывания родственников, осуждающие взгляды, лицо мамы, искажённое болью и непониманием.

Утром пришло сообщение. Короткое: «Всё нормально. Спасибо за вчера. Я всё обдумала. Надо встретиться и поговорить. Серьёзно. Сегодня, после семи, у меня. Мама сказала, что будет с Ксюшей на занятиях. Приезжай».

Семь часов вечера. До них оставалась целая вечность. День тянулся липкой, мучительной паутиной. Я выполнял поручения мамы, играл с Ксюшей, пытался работать – и всё время чувствовал, как где-то глубоко внутри, под грудной клеткой, сидит сжатый, тугой комок тревоги и ожидания.

Ровно в семь я стоял у её двери. Сердце колотилось где-то в горле. Она открыла почти сразу, будто ждала за дверью. На ней был просторный тёмно-синий халат, подвязанный на талии. Лицо было чистым, без макияжа, и от этого казалось очень юным и беззащитным.

– Заходи.

В квартире пахло чаем и чем-то печёным. Всё было чистым, уютным, и в этой обыденной обстановке наша ситуация казалась ещё более сюрреалистичной.

– Присаживайся, – она указала на диван, сама села в кресло напротив, поджав под себя ноги. Между нами лежал низкий столик, будто создавая символическую преграду.

– Чай будешь?

– Нет, спасибо.

Она кивнула, взяла свою кружку, сделала глоток. Руки у неё не дрожали. Она выглядела собранной, решительной.

– Я всё продумала, – начала она без предисловий. – Слушай внимательно и не перебивай.

Я молча кивнул.

– Я уеду. В другой город. Скажу на работе, что переезжаю к мужчине, которого встретила там же, в командировке. Скажу сестре то же самое. Что любовь, что хочу попробовать начать всё с чистого листа.

– Наташа говорила ровно, будто зачитывала заученный текст. – Я сниму квартиру. Буду жить там одна. Рожу. Оформлю всё как мать-одиночку. Буду работать удалённо, если получится, или найду что-то на месте.

– А я? – вырвалось у меня.

– Ты останешься здесь. Ты будешь приезжать. Как племянник, навещающий тётю с ребёнком. Часто – нет, это вызовет вопросы. Но несколько раз в год – да. На праздники. На день рождения… ребёнка, – она чуть запнулась на этих словах. – Мы сможем видеться. Ты сможешь его знать. И… – она сделала паузу, её голос наконец дрогнул, – и когда-нибудь, может быть, когда он подрастёт… мы сможем рассказать ему правду. Или нет. Не знаю.

– Ты хочешь, чтобы я стал воскресным папой? Дядей, который навещает раз в полгода? – голос мой сорвался. – Это же издевательство!

– Это единственный выход, который не сломает нашу семью! – она повысила голос, впервые за весь разговор. Глаза её блестели.

– Ты представляешь, что будет, если мы останемся здесь? Что будет, когда живот станет виден? Когда начнутся вопросы? Ты думаешь, наши враньё про командировки и случайных мужчин кого-то обманет надолго? Люди не дураки, Саша! Они начнут складывать два и два! Мама первая начнёт подозревать! Потому что она ближе всех! И однажды она посмотрит на этого ребёнка, посмотрит на тебя – и всё поймёт. И это её убьёт. Буквально.

– А как же то, что мы чувствуем? – я встал, не в силах усидеть. – Как же «я люблю тебя»? Как же «я никуда не уйду»? Это что, просто слова для постели?

– Это всё, что у нас есть! – она тоже поднялась, халат распахнулся, и я увидел под ним ту самую длинную футболку. Живот был чуть заметнее, чем в прошлый раз.

– Любовь, да! Страсть, да! Но это не построит нам жизнь на руинах всего, что было до этого! Мы не можем быть вместе как пара. Ни здесь, ни в Урюпинске, ни на краю света! Потому что везде мы будем родственниками! А наш ребёнок везде будет плодом греха! Единственное, что мы можем – это уменьшить урон. Свести скандал к минимуму. Дать этому малышу хоть какой-то шанс на нормальную жизнь. Без шепота за спиной. Без того, что его будут травить в школе, когда всё раскроется. А оно раскроется, Саша! Рано или поздно!

Она говорила правду, и я знал это. Но знать и принять – были разные вещи. В груди клокотала ярость – на неё, на себя, на весь этот проклятый мир с его условностями.

– Я не хочу терять тебя, – сказал я тихо, и голос мой сломался.

– Ты меня не потеряешь. Ты потеряешь возможность быть со мной каждый день. Спать рядом. Завтракать вместе. Это – да. Но ты не потеряешь меня. И не потеряешь нашего ребёнка. У тебя будет больше, чем если бы мы попытались играть в счастливую семью здесь и сейчас. Поверь мне.

Она подошла ко мне, взяла моё лицо в ладони. Её пальцы были прохладными.

– Я не отвергаю тебя. Я пытаюсь нас спасти. Всех троих. По-другому нельзя.

– Когда? – спросил я, обхватив её запястья.

– Через месяц. Я уже подала заявление на удалёнку. Ищу варианты квартир. Всё будет готово к тому времени, когда живот станет уже очевидным. То есть очень скоро.

Месяц. Тридцать дней. И потом – редкие встречи, телефонные звонки, жизнь в разлуке. Это была агония. Но альтернатива была ещё страшнее.

– А сейчас? – я притянул её к себе, прижал лоб к её плечу. – Что мы будем делать этот месяц?

Она обняла меня, её руки скользнули под халат, прижались к моей спине.

– Мы будем любить друг друга так, как будто этого месяца больше никогда не будет. Мы будем встречаться здесь, тайком. И мы будем… готовиться.

– К чему?

– К рождению. К отцовству. К нашей новой, уродливой и единственно возможной реальности. – Она отстранилась, посмотрела мне в глаза. – И сейчас… сейчас я хочу, чтобы ты снова сделал меня своей. Чтобы ты пометил меня, как в последний раз. Чтобы мы закрепили эту новую правду. Не в задницу. Там… там теперь не стоит. А вот здесь… – она взяла мою руку и положила себе между ног поверх футболки. Ткань была уже влажной.

– Здесь – сколько угодно. Здесь теперь его колыбель. И я хочу, чтобы она была наполнена тобой.

Её слова, её откровенность, её жертвенность и её неистовое желание смешались во мне в один взрывной коктейль. Я не стал ничего говорить. Я поднял её на руки, как тогда ночью, и понёс в спальню. Всё было знакомо – та же кровать, тот же полумрак из-за плотных штор, тот же запах её кожи на подушках.

Я раздел её медленно, с благоговением, целуя каждый новый изгиб тела, каждое изменение. Грудь стала ещё полнее и чувствительнее – от моих прикосновений к соскам она вздрагивала всем телом и стонала. Живот, эта едва заметная долина, я покрыл поцелуями, шепча что-то бессвязное, обращаясь уже и к ней, и к тому, кто был внутри.

– Я буду хорошим отцом, – прошептал я, целуя её ниже пупка. – Я обещаю. Я найду способ. Я не стану воскресным папой. Я придумаю что-нибудь.

– Не сейчас, – остановила она меня, запустив пальцы в мои волосы. – Сейчас просто люби меня. Просто будь внутри меня.

Я сбросил с себя одежду, и она тут же потянулась ко мне, обхватив мой стоящий член ладонью. Он был твёрдым, как камень, пульсирующим от желания и боли. Она провела головкой по своей щели, смазав его своими выделениями, которые теперь были особенно обильными и имели сладковатый, новый запах.

– Входи, – приказала она, лёжа на спине и приподнимая бёдра подушкой. – Медленно. Я хочу почувствовать каждый миллиметр.

Я послушался. Вошёл осторожно, ощущая, как её влагалище, уже изменившееся, более эластичное и горячее, обволакивает меня, принимает. Ощущение было не просто приятным – оно было глубоким, почти мистическим. Я двигался с нежностью, которую раньше не позволял себе, следя за её лицом. Её глаза были закрыты, губы полуоткрыты, на щеках играл лёгкий румянец.

– Глубже, – прошептала она. – Я хочу, чтобы ты достал до самой матки. Чтобы он почувствовал.

Я ускорился, но движения оставались плавными, глубокими. Каждый толчок отдавался где-то в самом низу её живота, и я представлял, как волны от наших движений омывают того крошечного зародыша, как он покачивается в амниотической жидкости, окружённый мной, своим отцом. Эта мысль сводила с ума, возбуждала до дрожи.

– Я кончаю… – простонала она вдруг, её тело затрепетало, внутренние мышцы схватили мой член в ритмичных, сильных спазмах. – О, Боже… Саша…

Её оргазм стал для меня спусковым крючком. Я прижал её к кровати, входя с последней, отчаянной силой, и выплеснул в неё всё, что было, тёплыми, долгими струями. Сперма заполнила её, переполнила, часть её вытекла обратно, когда я вышел, и растеклась по её бёдрам и простыне. Мы лежали, тяжело дыша, слипшиеся, и я не отпускал её, прижимая ладонь к её животу.

– Он там, – сказала я наконец. – Наш грех и наше счастье.

– Да, – она открыла глаза, улыбнулась усталой, печальной улыбкой. – И мы сделаем всё, чтобы ему было хорошо. Даже если для этого нам придётся жить врозь.

– Я буду приезжать каждые выходные, – заявил я. – Скажу маме, что езжу к другу. Или на курсы. Что угодно.

– Не каждые. Это подозрительно. Но… раз в месяц. Это можно. – Она повернулась ко мне лицом, коснулась губами моей щеки. – А пока… пока у нас есть этот месяц. И мы будем использовать каждую его секунду.

Мы провели вместе всю ночь. Не только занимаясь любовью – мы говорили. Говорили о том, как назвать ребёнка, если мальчик – Александр, если девочка – Наталья, в честь неё, но чтобы не было очевидно. Говорили о том, где лучше жить – в маленьком тихом городе или на окраине мегаполиса. Говорили о деньгах, о работе, о будущем. Это были не мечты влюблённых парочек – это были суровые, практичные планы двух сообщников, готовящих побег и новую жизнь для своего преступления.

Под утро мы снова занялись сексом. На этот раз она села на меня сверху, медленно опускаясь на мой член, и двигалась с такой нежностью и концентрацией, будто это был священный ритуал. Я смотрел на её грудь, качающуюся в такт движениям, на её лицо, озарённое лунным светом из окна, и чувствовал, как любовь и боль сплетаются во мне в один неразрывный узел.

Когда она ушла на рассвете, поцеловав меня на прощание долгим, горьким поцелуем, я остался лежать в постели, пропитанной её запахом и нашей спермой. Месяц. Всего месяц. И потом – новая жизнь. Страшная, несправедливая, единственно возможная. Но впервые за долгое время я чувствовал не просто страх и страсть – я чувствовал цель. Я должен был стать отцом. Настоящим отцом. Как бы извращённо и уродливо это ни выглядело.

Я уже знал, что с этого дня начнётся обратный отсчёт. И я поклялся себе, что каждый оставшийся день использую, чтобы влюбить её в себя ещё сильнее, чтобы привязать к себе так, чтобы даже расстояние и время не стали для нас преградой. Потому что теперь мы были связаны не только грехом. Теперь нас связывало дитя. И это была связь навсегда.

Мы начали наш последний месяц с яростной, почти животной решимостью выжать из него всё. Каждая встреча была тщательно спланирована, каждый час наедине – как драгоценный камень, который мы гранили страстью и отчаянием.

Она сняла квартиру в соседнем городе, в трёх часах езды на машине. Я помогал ей с документами, перевозкой вещей, стараясь быть полезным, нужным. Но главным были не эти хлопоты. Главное происходило в её ещё не покинутой квартире, в моей комнате, в её машине, припаркованной в глухом переулке на окраине.

Её тело менялось на глазах. К концу первой недели нашего отсчёта живот стал заметен, если присмотреться без одежды. Небольшая, мягкая выпуклость ниже пупка, будто кто-то надул там воздушный шарик размером с грейпфрут. Я мог часами лежать, положив голову ей на живот, слушая, как она дышит, и представляя, что происходит внутри.

– Он шевелится? – спросил я однажды, когда мы лежали после секса на её разобранной кровати – мебель уже начинали вывозить.

– Ещё нет. Слишком рано, – она провела рукой по моим волосам. – Но скоро. И ты это пропустишь. Первые шевеления.

– Я приеду. Как только ты скажешь.

– Я знаю.

Секс стал другим. Не менее страстным, но более… осмысленным. Каждое проникновение было теперь наполнено дополнительным смыслом, почти ритуальным значением. Мы часто занимались любовью в позе, когда я сзади, но не в задний проход – она боялась, да и желания такого уже не было. Я входил в её влагалище сзади, стоя на коленях, а она лежала на боку, подтянув одно колено к груди. Так было глубоко, и я мог одной рукой ласкать её клитор, а другой – лежать на её растущем животе, чувствуя тепло и жизнь под кожей.

Однажды, когда я вошёл в неё именно так, она вдруг замерла и ахнула.

– Что? Что случилось?

– Подожди… не двигайся… – её голос дрожал от изумления. – Чувствуешь?

Я застыл, всё внимание сосредоточив на своей руке на её животе. И тогда я ощутил это: лёгкое, едва уловимое трепетание под ладонью, будто крошечная рыбка бьётся в аквариуме. Не удар, не толчок, а именно трепет, пульсация.

– Это он? – прошептал я.

– Да. Это первое. Первое, что не только я чувствую, – она повернула лицо ко мне, и на её глазах блестели слёзы. – Он почувствовал тебя. Твои толчки.Я осторожно пошевелил бёдрами, войдя ещё глубже, и снова прислушался. Трепет повторился, чуть сильнее. Это было необъяснимо, волшебно и до ужаса интимно. Наш ребёнок откликался на наши с ней занятия любовью. На мое присутствие внутри неё.

– Боже мой, – выдохнул я и больше не смог сдерживаться. Я кончил в неё с такой силой, будто хотел влить в неё всю свою душу, всё своё отцовство, чтобы это крошечное существо впитало меня вместе с её соками.

После этого случая ритуал стал ещё более значимым. Каждый раз, занимаясь сексом, я клал руку ей на живот и ждал того трепета. И он почти всегда приходил – как будто наш малыш уже знал мой ритм, моё присутствие и отзывался на него.

Но параллельно с этими почти святыми моментами росло и другое, более тёмное, более пошлое желание. Оно зародилось в тот вечер, когда она стояла передо мной в новом, купленном специально для беременности белье. Это были просторные, но откровенно кружевные трусики и мягкий бюстгальтер без косточек, чтобы не давить на увеличившуюся грудь. Вид её округлившегося живота в этой полупрозрачной ткани, тёмных сосков, просвечивающих сквозь кружево, свёл меня с ума. Я чувствовал не только нежность. Я чувствовал дикую, первобытную похоть к этому телу, которое вынашивало моего ребёнка.

– Ты такая красивая, – прошептал я, опускаясь перед ней на колени и целуя её живот поверх ткани. – Такой сексуальной я тебя ещё не видел.

– Это гормоны, – усмехнулась она, но в её глазах вспыхнуло знакомое пламя. – Говорят, у беременных либидо зашкаливает. И я начинаю это понимать. Я хочу тебя постоянно. Даже сейчас, когда ты только что кончил во мне.

– Я тоже, – признался я, и это была чистая правда. Моё желание к ней стало ненасытным, почти болезненным.

– Я хочу тебя так, как будто мы прощаемся навсегда. Каждый раз.

Она потянула меня за волосы, заставив подняться, и поцеловала с жадностью, впиваясь языком мне в рот. Её руки рылись в моих штанах, нащупывая мой член, который уже снова наполнялся кровью, не успев толком отдохнуть.

– Тогда не отдыхай. Снова хочешь – докажи, – она прошептала мне в губы, а затем опустилась передо мной сама, усадив меня на край разобранного дивана.

Она взяла мой полутвёрдый член в руку, погладила, затем обхватила губами головку, ещё липкую от её же выделений и остатков нашей спермы. Она никогда не любила делать минет до конца, считая это унизительным, но сейчас делала это с такой жадностью, словно хотела выпить меня всего. Её язык водил по уздечке, губы сжимались вокруг ствола, одна рука ласкала мои яйца, а другая водила моей ладонью по своему влажному клитору. Вид её округлившегося живота между моих ног, её распущенных волос, её щёк, втягивающихся от усилий – это было настолько откровенно и грязно, что я кончил ей в рот раньше, чем планировал. Она не отстранилась, приняла всю сперму, проглотила и только потом подняла на меня глаза, блестящие от вызова.

– Теперь твоя очередь, – хрипло сказала она, ложась на спину на одеяло, расстеленное прямо на полу. – Я хочу, чтобы ты вылизал меня. До последней капли. Я хочу кончить на твоём языке. Я хочу, чтобы наш ребёнок чувствовал, как его мать сходит с ума от языка своего племянника.

Я послушно опустился между её ног. Её вульва тоже изменилась – стала более полной, набухшей, тёмно-розовой и невероятно влажной. Запах был густым, сладковато-мускусным, совершенно опьяняющим. Я раздвинул её половые губы языком, погрузился в её влажность и начал ласкать клитор быстрыми, мелкими движениями. Она застонала, запрокинув голову, её руки вцепились мне в волосы.

– Да… вот так… прямо там… – она руководила мной, подсказывая, нажимая мою голову глубже. – Не останавливайся. Я хочу кончить тебе в рот. Хочу, чтобы ты выпил всё, что у меня есть.

Я подчинился, ускорив темп, вводя язык глубже внутрь её влагалища, затем снова возвращаясь к жёсткому, будто орешек, клитору. Её бёдра заходили ходуном, она терелась о моё лицо с такой силой, что губы онемели. А потом она закричала – негромко, сдавленно, и её тело затряслось в серии мощных спазмов. Тёплые, обильные струи её соков хлынули мне в рот, и я пил их, глотал, не отрываясь, пока она не оттолкнула мою голову, измождённая и задыхающаяся.

Мы лежали на полу, тяжело дыша, покрытые потом и слюной, и смеялись – истерично, безумно, потому что иначе можно было сойти с ума.

– Завтра я забираю последние коробки, – сказала она, когда смех стих. – Послезавтра грузчики за диваном. А потом… потом я проведу здесь последнюю ночь. На полу, как бомж. Но с тобой.

– Я буду здесь, – пообещал я.– И мы сделаем это здесь, на этом самом полу. В последний раз. В старых стенах.– А потом?

– А потом я уеду. А ты… ты приедешь через две недели. На первое УЗИ, если врач разрешит присутствовать. Я договорюсь.

Две недели разлуки после месяца ежедневного, почти болезненного контакта. Это казалось пыткой.

Последняя ночь настала. В квартире остался только спальный матрас на полу, пару стульев и холодильник, который должны были забрать утром. Мы принесли с собой бутылку вина – ей бокал, мне остальное, она уже не пила. Зажгли свечи. Ели прямо с бумажных тарелок, сидя на матрасе в спальне.

– Страшно? – спросил я её, наблюдая, как пламя свечи играет в её глазах.

– Ужасно. Но не так страшно, как остаться, – она сделала глоток воды. – сестра сегодня звонила. Опять уговаривала не ехать. Говорила, что я с ума сошла, бросать всё ради какого-то мифического мужчины из командировки.

– Что ты сказала?

– Что я взрослая и имею право на ошибку. Что любовь – это иррационально. Что я должна попробовать. Она даже заплакала – Наташа закрыла глаза. – Это самое тяжёлое. Слышать, как она плачет из-за моего «счастья», которого на самом деле нет.

– Оно есть, – возразил я. – Просто не такое, как все думают.

– Да. Греховное, уродливое, запретное. Но наше. – Она открыла глаза и посмотрела на меня с той самой ледяной решимостью. – Так что хватит грустить. У нас осталось несколько часов. И я намерена использовать их по полной.

Она отставила тарелку, подползла ко мне на коленях и начала расстёгивать мои джинсы. Я помог ей, скидывая одежду. Она разделась сама, её тело в свете свечей казалось скульптурным – округлый живот, тяжёлая грудь с тёмными ареолами, бёдра, ставшие ещё более соблазнительными. Она была воплощением плодородия и порока одновременно.

– Сегодня я хочу всё, – заявила она, прижимаясь ко мне всем телом. – Всё, что только можно. Я хочу, чтобы ты делал со мной всё, что придёт в голову. Чтобы эта ночь запомнилась нам на всю оставшуюся жизнь.

И мы предались друг другу с исступлением обречённых. Мы занимались любовью на матрасе, на холодном линолеуме кухни, прислонившись к голой стене в прихожей. Я ласкал её грудь, высасывая молоко, которое уже начало по каплям выделяться, и она стонала, выгибаясь, когда я покусывал её сверхчувствительные соски.

Я входил в неё сзади, держа за бёдра, и шлёпал по её упругой попе, оставляя красные отпечатки пальцев, а она кричала и молила о ещё большей боли, о ещё большей силе. Мы дошли до того, что я, стоя на коленях, заставил её вылизывать мне яйца, пока я сам пальцами доводил её до очередного оргазма. Это было грязно, пошло, лишено всякой романтики и наполнено лишь голой, животной страстью.

Под утро, измождённые, покрытые слоем смешанных жидкостей, мы лежали на матрасе, и я снова вошёл в неё, но на этот раз медленно, нежно, лицом к лицу.

– Я тебя никогда не отпущу, – прошептал я ей в губы, двигаясь внутри неё с лёгкими, но глубокими толчками. – Ни на расстоянии, ни во времени. Ты моя. Он мой. Мы одна семья. Проклятая, но семья.

– Да, – просто ответила она, обвивая меня ногами и руками, будто пытаясь вобрать в себя. – Мы семья. И мы выживем. Ради него.

Мы кончили одновременно, в тихом, почти медитативном оргазме, который больше походил на слияние душ, чем на сексуальную разрядку. Я не выходил из неё долго, чувствуя, как моя сперма переполняет её, как наше дитя купается в нас обоих.

Рассвет застал нас спящими в обнимку на голом матрасе. Мы проснулись от звука грузовика во дворе. Время пришло.

Одевались молча. Она надела просторное платье, скрывавшее живот. Я помог вынести последние пакеты в машину. У подъезда мы стояли, не зная, как прощаться.

– Через две недели, – напомнила она. – Я позвоню с результатами УЗИ.– Жду.– И… будь осторожен. С мамой. С Ксюшей. Не делай ничего, что вызовет подозрения.

– Знаю.

Она потянулась, поцеловала меня в щёку – сухо, по-родственному, на случай, если кто-то увидит. Затем села в машину и завела мотор. Я видел, как её глаза наполнились слезами, прежде чем она надела солнцезащитные очки. Она махнула рукой и тронулась с места.

Я стоял и смотрел, как её машина скрывается за поворотом, ощущая в груди ледяную пустоту. Месяц безумной страсти кончился. Теперь начиналось испытание разлукой.

Первые дни были самыми тяжёлыми. Каждый вечер я ловил себя на том, что жду её звонка, её шагов за дверью. Дом казался пустым и враждебным без возможности увидеть её, прикоснуться к ней. Мама заметила мою подавленность, но списала на беспокойство за тётю и «её необдуманный переезд».

Через две недели, как и было обещано, пришло сообщение: «УЗИ завтра в 11. Приезжай, если хочешь. Адрес клиники вышлю».

Я соврал маме, что еду на собеседование в другой город. Выдвинулся затемно. Дорога казалась бесконечной. Клиника оказалась небольшим частным центром на окраине. Я встретил её в холле – она была одна, в том же платье, с белой картонкой в руках.

Увидев меня, она улыбнулась сдержанно, но в глазах была радость.

– Пришла раньше времени, – сказала она. – Может, успеем зайти в кабинет вместе, если попросим.

– Как самочувствие?

– Тошнит меньше. Но появилась новая радость – постоянно хочется в туалет. Он давит на мочевой, – она положила руку на живот, уже более явно округлившийся под свободным покроем платья.

Мы подошли к администратору, Наташа что-то тихо объяснила, та кивнула и сказала, что врач не против присутствия партнёра. В кабинет УЗИ нас пригласили через десять минут. Это была небольшая затемнённая комната с аппаратом и кушеткой. Врач – женщина лет пятидесяти с усталым, но добрым лицом – велела Наташе лечь и приподнять платье.

Я стоял рядом, держа её за руку. Гель был холодным, она вздрогнула, когда врач провела датчиком по её животу. На экране сначала было лишь серое мельтешение, а затем проступили очертания.

И я увидел его. Чётче, чем на той первой распечатке. Это был уже не просто пульсирующий шарик. Это был маленький человечек. С большой головой, крошечными ручками и ножками. Он плавал в чёрной пустоте, слегка двигаясь.

– Вот видите? – врач улыбнулась, передвинув датчик. – Вот головка. Вот позвоночник. А вот смотрите, бьётся сердечко.

И я услышал. Быстрый, частый, как барабанная дробь, стук. Ту-ту, ту-ту, ту-ту. Звук жизни. Нашей жизни. У Наташи на глазах выступили слёзы, моё горло сжалось так, что я не мог дышать.

– Всё в порядке? – спросила она голосом, полным надежды.

– Пока всё прекрасно. Развивается соответственно сроку. Двенадцать недель. Уже почти конец первого триместра, самый рискованный период позади, – врач сделала несколько замеров на экране. – Хотите узнать пол?Мы переглянулись. Не сговариваясь, оба покачали головой.

– Нет, – сказала Наташа. – Пусть будет сюрпризом.

– Как знаете. – Врач распечатала несколько снимков и протянула их нам. – Поздравляю. Вы родители.

Это слово, сказанное вслух посторонним человеком, прозвучало как приговор и как благословение одновременно. Мы вышли из кабинета, Наташа вытерла остатки геля с живота, я держал снимки, не в силах оторвать от них взгляд. Наш ребёнок. Наше дитя. С ним всё было в порядке.

Мы пошли в маленькое кафе рядом с клиникой. Она заказала чай, я – кофе. Сидели молча, пока она разглядывала снимки.

– Он похож на тебя, – вдруг сказала она, указывая на профиль. – Нос. Лоб.

– Ещё рано что-то говорить, – пробормотал я, но сердце ёкнуло от гордости.

– Я знаю, что вижу. Он будет твоей копией. И тогда… – она не договорила, но я понял. Если он будет похож, скрывать станет ещё сложнее.

– Не думай об этом сейчас. Сейчас просто… наслаждайся этим.

После кафе мы поехали на ту квартиру, которую она сняла. Это была однушка в новом, но безликом районе. Чисто, пусто, безлико. Коробки ещё не все были распакованы.

– Дом, милый дом, – произнесла она без энтузиазма, включая свет.

– Обустроишь. Сделаешь уютной.

– Надеюсь.

Она показала мне комнату, крошечную кухню, ванную. Всё было пронизано одиночеством. Я не выдержал, обнял её сзади, прижался лицом к её шее.

– Скучаю по тебе дико. Каждый день.

– Я тоже, – она прикрыла глаза, положила свои руки поверх моих.

– Ложусь спать и чувствую пустоту рядом. Просыпаюсь и первым делом трогаю живот, и думаю: «Вот он, твой папа. Где-то там».

– Я здесь. Я с тобой.

– Не здесь. Ты там. И это больно.

Я развернул её, прижал к стене в прихожей и поцеловал. Жестко, без нежностей, потому что от нежности можно было сойти с ума. Она ответила той же дикой энергией, зубами вцепившись мне в нижнюю губу, пока не пошла кровь. Солевой вкус крови смешался со вкусом её языка. Мои руки залезли под платье, нащупали влажность на её трусиках.

– Здесь. Сейчас, – приказал я, уже расстёгивая свою ширинку.

– Да.

Мы не пошли даже на кровать, которая стояла разобранной в коробке. Я приспустил с неё трусы, поднял платье до груди и вошёл в неё прямо там, у стены, подняв одну её ногу, чтобы было глубже. Она вскрикнула от неожиданности, затем обвила меня ногами вокруг поясницы, вцепилась ногтями в спину. Секс был быстрым, грубым, как драка – мы словно пытались доказать друг другу, что всё ещё можем быть единым целым, что расстояние ещё не победило нас. Я кончил в неё быстро, почти без прелюдии, и она последовала за мной, её внутренние мышцы сжались вокруг меня в серии судорожных толчков.

Мы сползли на пол в прихожей, тяжело дыша.

– Всё ещё могу довести тебя до крика за две минуты, – хрипло заметил я.

– Не задирайся. Я беременна, у меня гормоны скачут. Это нечестно, – она усмехнулась, но прижалась ко мне крепче.

Мы пролежали так минут десять, потом я помог ей встать. Нужно было собирать кровать. Мы провозились с этим до вечера, потом заказали пиццу. Сидели на полу, опираясь на коробки, и ели прямо из коробки. Было почти как в прошлой жизни, но с горечью в каждой паузе.

– твоя Мама звонила вчера, – сказала она внезапно. – Спрашивала адрес. Говорила, что хочет приехать помочь с обустройством.

– Что ты ответила?

– Что ещё не обжилась, что много работы, что приглашу, когда будет готово. Она обиделась. Сказала, что я отдаляюсь. – Наташа отложила кусок пиццы. – Она права. Я отдаляюсь. От неё, от всех. Чтобы защитить нашу тайну. Иногда мне кажется, что это не просто ложь. Это предательство.

– Ты предаёшь её, чтобы защитить нашего ребёнка. И нас. Это выбор без выбора.

– Знаю. Но от этого не легче.

Когда стемнело, я понял, что пора ехать обратно. Дорога ночью будет долгой. Прощание в дверях снова было мучительным.

– Когда приедешь снова? – спросила она, уже не скрывая тоски.

– Через две недели. Или раньше. Придумаю что-нибудь.– Жди моего звонка. Я… я буду звонить чаще. Если смогу.

Я уехал, глядя в зеркало заднего вида, как её фигура в дверном проёме становится всё меньше и меньше, пока не исчезла из виду.

Следующие две недели мы разговаривали каждый день, но коротко, осторожно. Она рассказывала о своих ощущениях, о том, как растёт живот, о новых пристрастиях в еде – её вдруг потянуло на солёные огурцы с мёдом. Я слушал, смеялся и тихо сходил с ума от желания.

Иногда, когда мама и Ксюша ложились спать, мы разговаривали по видео. Она показывала мне живот, уже ставший круглым, как маленький мячик. Я просил её лечь на кровать и положить телефон так, чтобы я мог смотреть на неё, и иногда мы занимались любовью по телефону – она ласкала себя под мои шёпоты, а я дрочил, глядя на её лицо на экране. Это было жалко и невероятно возбуждающе одновременно.

Новая встреча случилась через три недели. Я сказал маме, что еду на спортивные сборы с друзьями на выходные. Приехал к Наташе в пятницу вечером. Она встретила меня в дверях в одном лишь моей старой футболке, которая уже не скрывала её форм. Живот был круглым, красивым, грудь – огромной и тяжёлой. Она выглядела расцветшей, сексуальной, наполненной жизнью, и от этого моя тоска превратилась в неукротимый голод.

В тот уик-энд мы почти не выходили из квартиры. Мы спали, ели, занимались любовью и снова спали. Её либидо, как она и говорила, было на пике. Она хотела меня постоянно, в любой позе. Мы делали это на кухонном столе, в душе, на полу в гостиной. Однажды утром она разбудила меня, опускаясь лицом на мой стоящий член, и довела до оргазма, а затем, не дав опомниться, перевернулась и села на меня сверху, требуя продолжения.

– Я читала, что на этом сроке можно почти всё, – сказала она, двигаясь на мне медленно и глубоко, её живот касался моего. – Главное – осторожно и без давления на живот. Так что ты можешь делать со мной что угодно. И я хочу всего.

И мы пробовали. Она вставала на четвереньки, и я входил в неё сзади, одной рукой придерживая её за бедро, другой лаская её клитор. Она садилась на меня сверху, спиной ко мне, и я, сидя на диване, мог целовать её шею и играть с её грудями, пока она контролировала ритм. Однажды, когда она лежала на боку, а я пристроился сзади, она взяла мою руку и прижала её к своему рту.

– Попробуй, – прошептала она. – Положи палец. Там… сзади. Только осторожно.

Я понял, о чём она. Мы не делали этого с тех пор, как она забеременела. Я смазал палец её же соками и осторожно, миллиметр за миллиметром, ввёл его в её анус. Она застонала, её внутренние мышцы сжались.

– Ещё… – прошептала она. – И двигайся во мне. Там. Впереди.

Я продолжил движение членом в её влагалище, одновременно двигая пальцем в её анальном проходе. Она закричала, её тело затряслось в мощнейшем оргазме, который, казалось, длился вечность. Кончил и я, поражённый силой её реакции.

После этого мы стали иногда включать анальную стимуляцию в наши ласки, всегда осторожно, всегда по её просьбе. Это добавляло новое, запретное измерение в наш уже и так переполненный запретами секс.

Но помимо страсти были и обыденные, почти бытовые моменты. Мы ходили в магазин за продуктами, выбирали обои для детской уголка, который она планировала организовать в спальне. Я собрал для неё комод, повесил полки. Мы смотрели фильмы по ночам, и она засыпала у меня на плече. Эти моменты были такими нормальными, такими желанными и такими недосягаемыми в нашей обычной жизни, что я цеплялся за них, как утопающий.

В воскресенье вечером, когда уже надо было собираться обратно, она вдруг заплакала.

Не рыдая, а тихо, слёзы просто текли по её лицу, пока она складывала мне вещи в сумку.

– Не хочу, чтобы ты уезжал. Не хочу быть здесь одной. Мне страшно.

– Я знаю. Мне тоже. Но ты сильная. Ты справишься. И я скоро приеду.

– «Скоро» – это через две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов, – она всхлипнула. – А что, если что-то случится ночью? Если мне станет плохо? Если…

– Ты позвонишь мне в любую секунду. И я брошу всё и примчусь. Клянусь. – Я обнял её, прижал к себе, чувствуя, как её живот упирается в меня. – Ты не одна. Никогда.

Она успокоилась, вытерла слёзы. Проводила меня до машины, и мы снова расстались с тем же горьким поцелуем в щёку на виду у соседей. Дорога домой была мрачной. Я чувствовал себя дезертиром, который бросает свою беременную женщину одну в чужом городе.

Жизнь в разлуке вошла в свою колею. Я приезжал к ней раз в две-три недели, всякий раз придумывая новые отговорки для мамы. Иногда удавалось вырваться только на одну ночь, и тогда мы не спали совсем, стараясь выжать из каждого мгновения максимум.

Её живот рос, и вместе с ним росло наше отчаяние и наша страсть. Секс становился всё более изобретательным, мы пробовали новые позы, которые были удобны для её изменившейся фигуры, но при этом позволяли глубокое проникновение.

Она любила, когда я, сидя на стуле, принимал её на колени спиной к себе – так её живот ничему не мешал, и я мог ласкать её грудь и клитор, целовать шею, входя в неё снизу.

Однажды, когда ей было уже около шести месяцев, и живот стал большим и тяжёлым, она придумала новую игру. Мы лежали на боку, я сзади, как обычно. Но она попросила меня отодвинуться и самой сесть на меня, но не обычным способом, а развернувшись ко мне лицом. Получилось так, что она сидела на мне верхом, но лицом ко мне, её живот лежал между нами огромным, тёплым шаром. Она двигалась медленно, почти медитативно, её глаза были закрыты, губы шептали что-то. А я мог целовать её плечи, грудь, играть с её сосками, из которых уже иногда выделялись капли молозива. В тот момент я чувствовал не просто возбуждение. Я чувствовал, как граница между нами стирается, как мы становимся одним целым с этим ребёнком между нами.

После этого она заснула у меня на груди, и я долго лежал без движения, боясь её потревожить, слушая, как бьётся её сердце и как иногда под моей ладонью на её животе случаются лёгкие толчки – наш малыш пинался всё увереннее.

Чем ближе был срок родов, тем больше страха примешивалось к нашим встречам. Наташа боялась родов, боялась, что что-то пойдёт не так, боялась остаться один на один с новорождённым.

Ладонь на её животе чувствовала не просто толчки – теперь это были настоящие пинки, чёткие, уверенные, иногда заставляющие её вздрагивать во сне. Я не спал, боясь пропустить хоть один. Боялся и другого – что однажды просто не успею. Что она позвонит среди ночи с одним лишь словом «начинается», а я буду в трёх часах езды, связанный ложью и необходимостью сохранять лицо перед мамой.

На восьмом месяце она перестала просить меня приезжать так часто. Говорила, что ей тяжело, что она хочет просто лежать и копить силы. Но в голосе сквозила неправда. Сквозила та же леденящая тоска, что съедала меня. Мы созванивались по видео каждый вечер. На экране она казалась огромной, величественной, невероятно красивой и бесконечно одинокой.

Живот был уже большим, низко опущенным, грудь – тяжёлой и полной. Иногда во время разговора она вдруг замирала, хваталась за бок, и её лицо искажалось гримасой то ли боли, то ли изумления.

– Опять пинает? – спрашивал я.

– Не пинает. Бьёт в ребро. Как будто хочет проломиться наружу прямо отсюда, – она пыталась шутить, но в глазах читалась усталость. Физическая и моральная.

Я приезжал раз в месяц, уже не скрывая от мамы «дружбы» с тётей – говорил, что помогаю ей с обустройством, что ей тяжело одной в новом городе. Мама качала головой, но не возражала. Может, чувствовала ложь, но боялась копнуть глубже.

Последняя моя поездка перед родами случилась за две недели до предполагаемого срока. Квартира была уже обжита. Появились шторы, картинки на стенах, детский уголок с собранной кроваткой и пеленальным столиком. Всё было готово. Кроме нас.

Она встретила меня у двери, и я ахнул. Платье обтягивало её тело, подчеркивая не просто живот – всю её новую, материнскую форму. Бёдра стали шире, грудь – просто колоссальной. Она двигалась медленно, осторожно, переваливаясь с ноги на ногу.

– Ну что, как я? – спросила она с горькой усмешкой, поворачиваясь передо мной. – Похожа на шар на ножках?

– Ты похожа на богиню, – выдохнул я искренне. Это было правдой. В ней было что-то первобытное, могучее, пугающее и манящее одновременно.

Весь вечер я ходил за ней по пятам, помогая во всём – приготовить ужин, принять душ, намазать кремом растянувшуюся кожу на животе. Прикосновения были медицинскими, почти братскими, но под ними бушевало знакомое пламя. Когда я втирал крем в её поясницу, она застонала от облегчения, и этот стон был настолько чувственным, что мой член тут же напрягся в штанах. Она почувствовала это спиной.

– Ты всё ещё хочешь меня? Такую? – она полуобернулась, глядя на меня через плечо.

– Больше, чем когда-либо, – признался я. – Ты не представляешь, как я по тебе соскучился. Не только по телу. По всему.

– Тело тоже не помешает, – она повернулась ко мне полностью, взяла мою руку и прижала к своей промежности поверх трусиков. Ткань была влажной. – Он там. И ему, кажется, тоже скучно. Гормоны, чёрт побери. На девятом месяце должно быть не до этого, а мне хочется постоянно. Как в самом начале.

Я не заставил себя просить дважды. Мы медленно переместились в спальню. Секс теперь требовал изобретательности. Обычные позы были неудобны или попросту невозможны из-за размеров живота. Мы нашли свой ритуал. Она ложилась на край кровати на спину, свешивая ноги, а я вставал на колени на полу перед ней. Так её живот ничему не мешал, и я мог войти в неё глубоко, держа её ноги на своих плечах. Это была поза полного доверия и полной уязвимости.

В тот раз я вошёл в неё с трепетом. Она была невероятно узкой – казалось, её тело экономило пространство для ребёнка, сжимаясь везде, где только можно. И при этом – обжигающе влажной. Я двигался медленно, боясь причинить боль, но она сама задавала ритм, двигая бёдрами навстречу.

– Сильнее, – прошептала она, её руки впились в простыни. – Не бойся. Он глубоко. Он не мешает. О, Боже… вот так…

Я ускорился, войдя в тот знакомый, безумный ритм, когда мысли стираются, и остаётся только тело, желание и этот тёплый, живой шар её живота под моей ладонью. Она кончила первой, тихо, сдавленно, её тело сжалось вокруг меня в серии долгих, волнообразных спазмов. А потом она закричала – не от оргазма.

– Стой! Стой, прекрати! – её голос был полон не боли, а изумления.

Я замер, выходя из неё, испуганный.

– Что? Что случилось?– Посмотри, – она указала на свой живот.

И я увидел. Прямо под моей ладонью, на левой стороне её огромного живота, выпирала… нога. Чёткий, маленький контур ступни с пятью крошечными пальчиками. Он выпирал из-под кожи, как будто ребёнок решил прислониться к стенке матки изнутри именно в тот момент, когда его отец был внутри его матери. Это было сюрреалистично, жутковато и невероятно эротично.

– Он… он чувствует тебя, – прошептала Наташа, не сводя глаз с этой выпуклости. – Чувствует твои толчки. И отвечает.

Я осторожно коснулся пальцем контура этой ступни. Выпуклость дрогнула, слегка сместилась. Ребёнок убрал ногу.

– Прости, – пробормотал я неизвестно кому – ей, ему, всему миру.

– Не надо. Это… это красиво. В своём роде. – Она потянула меня за шею, прижала к себе. – Кончай. Я хочу, чтобы ты кончил. Пока он слушает.

Её слова, этот вид, эта ситуация – всё это переполнило чашу. Я снова вошёл в неё, уже не сдерживаясь, и через несколько грубых, глубоких толчков излился внутрь, заполняя её своим семенем, в то время как её сын или дочь слушали наши стоны, разделённые лишь тонкой мышечной стенкой.

После этого мы лежали молча, и я не отпускал её, чувствуя, как под моей ладонью её живот начинает каменеть, напрягаться.

– Схватка? – спросил я тихо.

– Брэкстон. Ложная. Бывает, – она ответила устало. – Скоро начнутся настоящие. Очень скоро.

Я прижался губами к её потному виску. – Я буду здесь. Я обещаю.

– Ты не сможешь. У тебя работа, мама, Ксюша. Ты не можешь просто исчезнуть на неделю.

– Я придумаю. Я должен быть здесь.

Она не ответила, только крепче сжала мою руку. Мы так и заснули – в странной, неудобной позе, но не желая отпускать друг друга даже во сне.

Утром я уезжал с тяжёлым предчувствием. Она стояла в дверях, одна рука подпирала огромный живот, другой махала мне на прощание. Я смотрел в зеркало заднего вида, пока она не скрылась из виду, и знал – это последний раз, когда я вижу её беременной. Следующая встреча будет уже в новом качестве. Втроём.

Обратный отсчёт стал тикать в висках, как бомба. Каждый день я просыпался с мыслью – сегодня? Каждый вечер ложился с облегчением – ещё один день тишины. И с ужасом – ещё один день её одиночества.

Звонок раздался через десять дней, глубокой ночью. Я не спал, ворочался, и телефон взорвался тишину, заставив сердце уйти в пятки. На экране – её имя.

– Алло? – мой голос сорвался.В трубке послышалось тяжёлое, сдавленное дыхание. Затем её голос, ровный, но напряжённый:

– Саш… Всё началось. Воды ещё нет, но схватки… уже каждые десять минут. Длительные.

– Я выезжаю. Сейчас же.

– Нет! – её крик был полон паники. – Не сейчас! Не ночью! Твоя Мама может проснуться, услышит, как ты уезжаешь! Подожди до утра. Поезжай как обычно, на «работу». Я… я пока справлюсь. Если что, вызову скорую.

– Ты с ума сошла! Ты там одна!

– Я не одна. Со мной он. – Ещё одна схватка перебила её, я услышал, как она закусывает губу, чтобы не закричать. – О-ох… Ладно. Слушай. Если хочешь помочь – будь на связи. Разговаривай со мной. Отвлекай. А утром… утром приезжай. Если успеешь.

И она положила трубку. Я сидел в темноте, сжимая телефон в потной ладони, и чувствовал себя последним тварью. Она рожала моего ребёнка одна, в пустой квартире, и просила меня не приезжать, чтобы спасти наше жалкое враньё. Я не выдержал. Я встал, быстро оделся, взял ключи от машины. Я решил ехать. Пусть мама проснётся, пусть вопросы – я совру. Скажу, что срочный вызов, что друг в беде. Что угодно.

Но когда я вышел в коридор, из комнаты мамы послышался кашель. Свет под дверью замигал – она не спала. Читала, видимо. Или не могла уснуть. Я замер, парализованный страхом разоблачения. Этот миг нерешительности стоил мне всего. Я услышал, как щёлкнул замок, и дверь приоткрылась.

– Саш? Ты куда? – голос мамы был сонным, но настороженным.

– Я… мне позвонили. С работы. Срочный заказ, надо ехать, – солгалось само собой, голос звучал фальшиво даже в моих ушах.

– Ночью? Какая работа? Ты что, на пожар? – она вышла в коридор в халате, смотря на меня с беспокойством.

– Что-то случилось?

– Всё нормально. Просто… нужно. – Я отвёл взгляд. Не мог смотреть ей в глаза.Она помолчала, изучая меня. Потом вздохнула.

– Это Наташа? С ней что-то не так?

У меня похолодело внутри.

– Почему… почему ты так решила?– Потому что ты уже месяц ходишь сам не свой. И потому что она моя сестра, и я чувствую, когда с ней что-то не так. Она тоже что-то скрывает.

– Мама подошла ближе, положила руку мне на плечо. – Сашенька, что происходит? Ты можешь мне сказать. Я не съем.

Это был момент истины. Я мог всё рассказать. Облегчить душу, свалить этот груз на неё, может, даже найти помощь. Но я посмотрел в её глаза – глаза уставшей женщины, которая потеряла мужа, которая вырастила двоих детей одна, которая верит в простые и ясные истины, – и понял: правда убьёт её. Сейчас, мгновенно. Не перенесёт. И убьёт всё – и её, и наши шансы когда-либо быть рядом с нашим ребёнком.

– Всё в порядке, мам. Просто… у Наташи стресс из-за переезда, она иногда звонит, жалуется. А я переживаю. Вот и всё, – я поцеловал её в щеку, отстранился. – Я действительно по работе. Вернусь к вечеру. Не волнуйся.

Она смотрела мне вслед, и в её взгляде было столько боли и непонимания, что мне захотелось кричать. Но я вышел, сел в машину и рванул в ночь, оставляя за собой не только дом, но и последние остатки честности.

Дорога была кошмаром. Я звонил ей каждые двадцать минут. Сначала она ещё разговаривала, шутила, что схватки как сильные месячные. Потом голос стал срываться, в паузах слышалось тяжёлое дыхание. Через два часа она сказала: «Чаще. Каждые пять минут. И дольше. Еду в больницу. Ты где?»

Я был на полпути.

– Через полтора часа буду.

– Хорошо. – Пауза, стон. – Ох, чёрт… Ладно. Я в машине. Еду. Если что… я позвоню.

Она положила трубку. Я давил на газ, нарушая все правила, молясь всем богам, чтобы не было гаишников, чтобы не случилось аварии, чтобы она успела, чтобы всё было хорошо.

Её следующий звонок застал меня на подъезде к городу.

– Саш… – её голос был тонким, испуганным. – Я в приёмном. Раскрытие… четыре пальца. Они говорят, всё идёт быстро. Ты где?

– Десять минут. Максимум. Держись.

– Я стараюсь… Ааах! – её крик врезался в ухо, и затем связь прервалась.

Я влетел в город, не замечая светофоров, по памяти вырулил к больнице. Это был типичный роддом из жёлтого кирпича. Я бросил машину как попало у входа и рванул внутрь.

Приёмное отделение. За стеклом – строгая женщина в халате.

– Наталья Сергеевна Иванова! Где она? – мой голос прозвучал хрипло, не своим.

– А вы кто? – женщина оценивающе осмотрела меня.

– Брат! Я её брат!

– Рожает. Уже в родильном зале. Ждите здесь. Или в холле для родственников на втором этаже. – Она повернулась к бумагам, давая понять, что разговор окончен.

Я не двинулся с места. Не мог. Моё тело дрожало мелкой дрожью. Я слышал отзвуки криков из глубины коридора, и каждый звук заставлял меня вздрагивать. Я стоял так, кажется, час, может, два. Время потеряло смысл. Ко мне подходили, что-то спрашивали – я не отвечал. Потом из-за двери вышел врач – молодой мужчина в зелёном халате, с усталым лицом.

– Иванова? Кто здесь за Иванову?

– Я! – я шагнул вперёд. – Как она? Что с ней?

– Родила. Девочка.

– Три тысячи двести, пятьдесят граммов. Пятьдесят два сантиметра. Роды были быстрыми, даже стремительными. У вас крепкая сестра, – врач говорил профессионально-сухо, но в глазах мелькнуло что-то вроде уважения.

– С ребёнком всё в порядке. Десять баллов по Апгар. У неё небольшой разрыв, зашиваем. Через час-полтора переведут в палату. Вы сможете её увидеть.

Девочка. У нас родилась дочь. Слова прозвучали, как гром с ясного неба. Я стоял, не в силах двинуться, пока врач не скрылся за дверью. Потом я медленно опустился на ближайший пластиковый стул в пустом холле. Руки дрожали. Я уткнул лицо в ладони и зарыдал. Тихо, беззвучно, от переизбытка чувств – облегчения, страха, дикой радости и всепоглощающей вины.

Когда я пришёл в себя, время снова обрело форму. Я поднялся и начал шагать по холодному линолеумному коридору, не в силах усидеть на месте. Через полтора часа ту же строгую администраторшу сменила другая, более молодая и менее суровая.

– Иванова Наталья переведена в палату 312. На третьем этаже. Посещение с восьми утра до восьми вечера, – она протянула мне листок с правилами. – Один посетитель за раз. Ребёнок находится в детском отделении, её приносят на кормление по графику.

Палата 312 оказалась двухместной, но вторая кровать была пуста. Я постучал и вошёл. Она лежала на белой простыне, бледная, с мокрыми от пота тёмными волосами, прилипшими ко лбу и вискам. На ней было казённое хлопковое платье. Она выглядела опустошённой и невероятно красивой. Увидев меня, она слабо улыбнулась.

– Привет, – её голос был хриплым, сорванным.– Привет, – я подошёл, взял её руку, поцеловал в ладонь. Она пахла антисептиком, йодом и чем-то глубоко своим, материнским.

– Как ты?

– Как будто меня переехал грузовик. Потом развернулся и проехал ещё раз, – она закрыла глаза. – Но она здесь. Ты знаешь?

– Знаю. Девочка. Сказали, всё хорошо.

– Она… она кричала так громко. Сразу. Как будто злилась, что её выгнали из тепла, – Наташа открыла глаза, и в них появились слёзы. – Она идеальная, Саш. Абсолютно идеальная.

Мы молчали. Я держал её руку, гладя костяшки пальцев.

– Видел её?

– Нет. Пока только из рассказа врача.

– Они принесут её через час на кормление. Ты… ты останешься? – в её голосе прозвучала мольба.

– Я никуда не уйду. Я здесь, – обещал я, хотя внутри всё сжималось от ужаса: я должен был быть дома к вечеру. Мама ждёт. Но сейчас это не имело значения.

Час тянулся бесконечно. Она дремала, я сидел рядом, наблюдая за её грудным дыханием, за тёмными кругами под глазами. Потом в палату вошла медсестра, катя перед собой прозрачный пластиковый контейнер на колёсиках. В нём, завёрнутая в белую пелёнку с розовой полоской, лежала она.

– Наталья Сергеевна, ваша дочка хочет кушать, – сказала медсестра, подкатывая контейнер к кровати. – Покормите, пожалуйста. А я через сорок минут заберу. И вам пора вставать, походить, для восстановления.

Она вышла, оставив нас одних с этим крошечным существом. Я замер. Наташа с усилием приподнялась, оперлась на локоть и заглянула внутрь контейнера.

– Давай, возьми её, – тихо сказала она мне.

– Я… я не умею. Боюсь.

– Ничего не бойся. Просто возьми на руки. Поддержи голову.

Я осторожно, будто боясь сломать, просунул руки под пелёнку. Тёплый, удивительно плотный свёрток оказался у меня на ладонях. Я поднял её и прижал к груди. Она была такой лёгкой и такой невероятно тяжёлой одновременно. И тогда она открыла глаза. Тёмно-синие, мутные пока что глаза новорождённого уставились куда-то мимо моего лица. У неё были сморщенные красноватые щёчки, пухлый ротик, тёмный пушок на голове. И в этот миг я понял – она действительно похожа. Нос, форма лба. Мои черты, отпечатанные на этом новом личике.

– Боже мой, – прошептал я.

– Она…– Твоя, – договорила Наташа. Она расстегнула платье на груди. – Дай мне её.

Я передал дочь ей, и она, уже с врождённым инстинктом, притянула её к своей обнажённой груди. Девочка сморщилась, покрутила головой и затем уверенно нашла сосок, захватив его губами. Тихие звуки сосания заполнили палату.

Я смотрел на них, на эту картину – мать и дитя, – и чувствовал такое смешанное чувство благоговения и безмятежности, что перехватило дыхание. Это было то, ради чего мы всё затеяли. И то, что навсегда разделило нас стеной лжи.

Конец.