1

Сегодня с мамой ходили на городское мероприятие «ночь музеев», маме 50 лет, мне 18. Мы любим ходить с ней на подобное. Проболтались мы где-то до двух ночи, и решили зайти в последний ближайший в музей и топать домой. И это был музей - «музей секса», это что то. Холодный мрамор полов, эхо наших шагов в полупустом зале, наши стыдливо опущенные глаза, быстрые взгляды на экспонаты, слишком откровенные и друг на друга. Я обратил внимание, как её щеки порозовели при свете витрины с древними фаллическими предметами и одной статуэткой. Она поправляла прядь седеющих волос, собранных в пучок, а её пальцы чуть дрожали — почти незаметно, но я заметил.

Осмотрев все досконально мы на такси доехали домой, молча. Приняли душ и уже слегка повеселев принялись за чай перед сном, мама была уже в привычном халате под которым была ночнушка с трусами и я в одних трусах. Пили, болтали, делились эмоциями Обсуждали всё — историю, искусство, но ни слова о том последнем музее.

«Сегодня было... необычно», — сказала она. Слово повисло в воздухе, нагруженное невысказанным.

«Да», — согласился я. Горло пересохло - я сделал глоток чая. «Особенно тот последний музей»-осмелился я упомянуть о нём.

«Дааа... Мне понравилась та статуэтка», — вдруг сказала она, и её голос приобрёл странную, мечтательную нотку. «Та, что из слоновой кости. Женщина с... преувеличенными формами и мужчина членом. Говорили, это символ плодородия»

Я замер. Кровь снова начала стучать в висках. «Я её помню», — пробормотал я. мама стояла перед ней дольше, чем перед другими экспонатами, её пальцы слегка поглаживали собственную руку.

«Интересно, как люди тогда... выражали это, то что они хотели, один от другого». Голос у неё был тихим, хрипловатым от возраста и смущения. Я почувствовал, как жар разливается по моему животу, как будто кто-то влил туда расплавленный свинец. И предательское напряжение в штанах, внезапное и неудержимое. Я скрестил ноги под столом, лицо горело. Она заметила — я видел, как её взгляд скользнул вниз и мгновенно отпрянул, как от огня. Её губы сжались, и мы быстро заговорили о ремонте, о краске для стен, о чём угодно, только не об этом. Допив чай, отправились по своим койкам.

Живем мы в двушке на первом этаже, но в одной комнате и прихожей делаем ремонт, потому пока что тесниться приходится нам в одной комнате. Темнота в которой сейчас была густой, как чернила, нарушаемая только тусклым светом уличного фонаря, пробивающимся сквозь щель в шторах. Воздух пах пылью ремонта — смесь, знакомая до боли. Две кровати стояли параллельно, разделенные лишь узким проходом, все остальное пространство было заставлены вещами перенесенными сюда на время.

Я лежал на спине, глядя в потолок, где тени от проезжающих машин скользили, как призраки. Тело было тяжелым от усталости, но разум — натянутой струной. Каждый звук казался оглушительным: скрип матраса под моим весом, шелест простыни, когда мама повернулась на бок. Я слышал её дыхание — ровное, но не спящее. Она тоже не спала. Мы не произносили ни слова

Возбуждение утихло, оставив после себя пустоту и странную, тягучую тяжесть внизу живота. Но стыд — нет. Стыд остался, стыд того что мама увидела что я возбудился при ней, стыд острый и живой, как лезвие.

С её кровати донёсся шёпот: «Ты спишь?»

Голос был таким близким в тишине, что я вздрогнул. «Нет», — ответил я, и моё собственное слово прозвучало хрипло, чужим.

«Я думаю, в древности не стеснялись», — продолжила она, и теперь её шёпот был почти у самого моего уха, хотя она не двигалась с места. «Тело, желание... всё было проще. Без этой... нашей вечной неловкости».

«Мы стесняемся», — сказал я, и это прозвучало как признание.

«Да», — выдохнула она. «Глупо, правда?»

«Ага»- подтвердил я.

Ночь выдалась душной. Даже с приоткрытой форточкой, в комнате становилось жарко

— Мам... — начал я, не зная, что сказать.

— Иди сюда, — перебив, сказала она тихо, откинув одеяло и чуть подвинувшись.

— Просто... ложись.

Я поднялся, босые ноги шлёпнули по полу — и скользнул к ней на под бочек. Матрас прогнулся, я оказался так близко, что чувствовал тепло её тела, запах — сладковатый, женский, с нотками шампуня и крема. Она лежала на спине, глядя в потолок, грудь вздымалась под тонкой тканью.

Её рука скользнула вниз, под мои трусы и накрыла мой член. Я зашипел сквозь зубы — от неожиданности. Она сжала, провела вдоль ствола, добралась до головки, и почувствовала, как у меня уже выступила капелька смазки. Мама облизнула губы, села, стянула с меня трусики одним движением, и член выскочил, ударив по животу — твёрдый, красный, с блестящей головкой.

— Господи, — выдохнула она, глядя на него. — Какой...

Она не договорила. Легла обратно, стянула с себя свои трусы и бросила их на пол между нашими кроватями и развела ноги, согнула колени.

— Давай, — прошептала она.

— Давай, не тяни.

я привстал со своего места, пристроился между чуть полных маминых бёдер, и я увидел её — там, в темноте, легком сумраке, тёмный треугольник волос, влажные складки, уже раскрывшиеся, блестящие. Запах стал сильнее, ударил в голову, и я понял, что больше не могу думать. Я навалился на неё, и она охнула, обхватила меня одной рукой за шею, притянула к себе, а вторая рука направила меня, головкой размазав свою смазку между своих половых губ.

Я толкнулся. Головка скользнула между влажными складками, у меня потемнело в глазах. Мама вскрикнула, выгнулась, вцепилась ногтями мне в спину, и я почувствовал, как её стенки сжали меня, обхватили, я вошел глубже, вошёл до конца, до упора, и замер, чувствуя, как пульсирует внутри неё, как её лоно сжимается ритмично, будто пробует меня на вкус.

— Ах... — выдохнула она, и это был не стон, а скорее удивление. — Как... как хорошо...

Я начал двигаться. Медленно, осторожно, но с каждым толчком всё быстрее. Кровать чуть заскрипела, и этот скрип казался оглушительным в тишине ночной квартиры, скрип которого квартира не слышала после того как в ней стали жить только мама с сыном и вот сейчас, в эту самую минуту... Мама подмахивала мне своему сыну навстречу, обхватив меня ногами за пояс, и её пятки упирались мне в зад, подгоняя. Я слышал, как хлюпает внутри неё — мокро, громко, постыдно, и от этого звука член становился ещё твёрже, ещё толще. Я закрыл глаза, я не мог смотреть на её лицо — ведь это лицо моей любимой мамы, возможно мне было не ловко и стыдно, но я трахаю её. Мой рот приоткрыт, язык скользит по пересохшим губам.

— Ещё, — простонала она. —

Она застонала громче, уже не сдерживаясь, и этот звук — прокатился по комнате, ударился о стены, забился в углы. Кровать под нами ходила ходуном, стонала в такт её стонам,, и я даже подумал, что мы разбудим весь подъезд. Мама выгибалась подо мной дугой, я чувствовал её жар, тесноту её лона, ритм, который мы задавали друг другу.

— А-ах... — вырывалось у неё с каждым моим толчком. — Ох... да... вот так...

Я входил в неё до основания, и головка упёрлась во что-то твёрдое, податливое, и мама вскрикнула — резко, коротко, будто её ударило током. Её глаза распахнулись, зрачки расширились, и она посмотрела на меня так, словно видела впервые — с удивлением, с жадностью, с чем-то тёмным, что я не мог назвать. Я почувствовал как в комнате пахло сексом, потом, возбуждением, тем особенным женским запахом, от которого кружилась голова. Она обхватила меня ногами крепче, скрещенными у меня за спиной, и её бёдра задвигались навстречу моим, задавая новый ритм — быстрее, жёстче, глубже.

— Ещё, — крикнула она, — Ещё, не останавливайся...

Я трахал её, и с каждым толчком из неё вырывался влажный, чавкающий звук, смешивавшийся со скрипом кровати и нашими сбивчивыми вздохами. Её грудь колыхалась под тонкой сорочкой, соски проступили двумя тёмными бусинами, и я потянулся, сжал один через ткань, и мама застонала так громко, что я испугался — этот стон был почти криком. Она выгнулась, приподняла бёдра, и я почувствовал, как её стенки сжались вокруг меня, ритмично, судорожно.

— Мам... — выдохнул я

— Не называй меня так сейчас, — прошептала она, но тут же притянула меня за шею, чмокнула в губы. — Или называй. Я не знаю. Просто... не останавливайся.

Я почувствовал, как внизу живота начинает собираться тугая, горячая волна. Она росла с каждым толчком, с каждым стоном, с каждым влажным шлепком наших тел. Я понял, что долго не протяну — слишком остро, слишком сильно, слишком неправильно и слишком хорошо. Мама, казалось, чувствовала то же самое — её дыхание стало прерывистым, она металась головой по подушке, кусала губы, и из горла вырывались звуки, которые уже не были словами.

— Я... — начал я, и она кивнула, не открывая глаз.

— Да. Давай. Внутрь.

Я сделал последний, самый глубокий толчок, и меня накрыло. Оргазм ударил снизу, из самого центра, где-то в основании члена, и прокатился волной по всему телу — от паха до кончиков пальцев на ногах. Я застонал, низко и протяжно, и почувствовал, как из меня выплёскивается горячая, густая сперма, толчок за толчком, заполняя её. Мама вскрикнула — пронзительно, громко, уже не сдерживаясь, — и её тело выгнулось дугой, задрожало, и я почувствовал, как её лоно сжалось вокруг меня в судороге, как её ноги задрожали, как она вся затряслась подо мной. Она кончала, приоткрыв рот, как из него вырвался длинный, дрожащий стон, перешедший в тихое поскуливание. Её бёдра дёргались, лоно пульсировало, сжимая меня, и я был внутри, чувствуя, как её судороги постепенно стихают, как тело обмякает подо мной, как пот стекает по нам.

Я лежал на ней, тяжело дыша, чувствуя, как член медленно опадает, выскальзывая. Смесь моей спермы и её соков потекла по маминой промежности, капнула на простыню. Мама открыла глаза, посмотрела на меня — устало, мягко, без тени той жадности, что была минуту назад. Она провела рукой по моим волосам, смахнула пот со лба.

— Иди к себе, — прошептала она.

Я кивнул, поднялся, чувствуя, как ноги дрожат, как липнет к бёдрам остывающая влага. Шагнул и лёг в свою кровать, натянул одеяло. Простыня показалась холодной и чужой после её тепла. Я слышал, как мама повернулась на бок, как вздохнула — глубоко, удовлетворённо, — и через минуту её дыхание стало ровным и глубоким. Я лежал, глядя в потолок, чувствуя, как по телу растекается приятная, тяжёлая усталость, усталость моего первого секса. Глаза слипались. Последнее, что я помню, — как за окном проехала машина, свет фар скользнул по потолку, наступило утро- люди выезжали на работу и я провалился в сон.

2

Проснулась я от того, что солнце било прямо в лицо — луч пробился сквозь неплотно задёрнутые шторы и лежал на подушке, на одеялке, на моем лице, тёплый, настырный.

Голова была тяжёлая, во рту пересохло, и первая мысль, которая выползла из глубины сознания, была: «Приснилось». Ну конечно, приснилось. Музей этот дурацкий, разговоры, ночная духота, ремонт — всё смешалось, и мозг дорисовал то, чего не было. Я даже улыбнулась в глядя в потолок — надо же, какие сны бабе в пятьдесят лет снятся, потянулась, и тут же замерла.

Между ног саднило. Тянущая, сладкая, ни с чем не сравнимая боль — там, внутри, всё было натёрто, растянуто, наполнено той особенной тяжестью, которая бывает только после хорошего, долгого, настоящего секса. Я медленно сдвинула бёдра, и по позвоночнику прокатилась волна — не боль даже, а память о боли, эхо, отголосок. На простыне подо мной пятно, волосы на пизде склеились от спермы. Я лежала без трусов, глядя в потолок, и чувствовала, как краска заливает шею, щёки, уши. Значит, не сон. Значит, всё это было. Я, пятидесятилетняя женщина, трахалась ночью со своим восемнадцатилетним сыном, и кончила так, что до сих пор ноги дрожат.

Я повернула голову. Он спал — на своей кровати, раскинувшись на спине, одеяло сползло до пояса, и я видела его плечи, ключицы, тонкую полоску волос на животе. Дышал ровно, глубоко, как ребёнок. Мой сын. Мой мальчик. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается — стыд, нежность, что-то ещё, тёмное, липкое, что я не хотела называть. Я тихо встала, и на голых цыпочках вышла на кухню, налила воды, выпила залпом, но жажда не прошла. Приняла душ — горячий, почти обжигающий, стояла под струями, пока кожа не покраснела, но ощущение его члена внутри с меня не смывалось. Оно осталось где-то глубоко, в мышцах, в костях, в самом низу живота.

Сын проснулся к обеду, вышел на кухню — взъерошенный, сонный, в одних трусах. Я стояла у плиты, жарила яичницу, и когда он вошёл, рука с лопаткой дрогнула. Мы встретились взглядами — на секунду, не больше, — и он отвел глаза, сел за стол, я поставила перед ним тарелку. Ели молча. Он смотрел в телефон, я — в окно. Ни слова о ночи, ни намёка, ни полвзгляда. Только когда он уходил в свою комнату, я заметила, как он на секунду замер в дверях, будто хотел что-то сказать, но передумал. И я выдохнула — то ли с облегчением, то ли с разочарованием.

День прошёл как в тумане.

Вечером решила прогуляться за хлебом. Я накинула лёгкое пальто, предупредила сыночка, что иду в магазин, и вышла на улицу. Воздух был прохладный, пахло осенью. Я шла не спеша и пыталась собрать себя в кучу. «Это было один раз. Больше не повторится. Никто не узнает». Я почти поверила в это, почти убедила себя, что всё осталось в той душной ночи, в скрипе кровати, в темноте.

У магазина я столкнулась с соседкой — Тамарой, из шестнадцатой квартиры, та самая, что вечно всё знает первой. Она стояла с сумкой на колёсиках, и улыбалась так, будто ждала меня специально.

— Ой, Лен, — начала она, подходя ближе и понижая голос до заговорщицкого шёпота. — Я тебя как раз хотела спросить. Ты утром-то... ну, всё нормально?

Я напряглась, но постаралась улыбнуться как можно беззаботнее.

— В смысле?

— Да я утром мимо шла, — Тамара сделала большие глаза, — а у тебя окно приоткрыто было. И я слышу — крики. Стоны. Ну, думаю, ничего себе, Ленка зажигает. Я аж остановилась. Стою, слушаю, думаю — неужели у тебя мужчина появился? А ты молчала, ничего не рассказывала! — она шутливо ткнула меня кулаком в плечо. — Колись давай. Кто он? Откуда? И где, кстати, сын твой был? Куда сплавила?

Кровь отхлынула от лица, потом прилила обратно, и я почувствовала, как горят щёки. В голове пронеслось всё сразу — как я стонала, как кровать скрипела, как я кричала, когда кончала, и как это всё, чёрт возьми, было слышно на улице. Я сжала ручки сумки так, что побелели костяшки, и заставила себя рассмеяться — коротко, небрежно.

— Да ты что, Тамар, — сказала я, и голос, слава богу, не дрогнул. — Телевизор у меня работал. Сериал смотрела до утра. Там такие страсти, а я, видимо звук не убавила. А сын спал, конечно у себя в комнате. Куда ему деться то.

Тамара прищурилась, и я видела, что она не поверила ни единому слову. Но она была соседкой, а не следователем, и потому только поджала губы и кивнула.

— А, ну сериал — это понятно.— она подмигнула. — Ну ладно, побегу. Если что, ты рассказывай, не скрывай. А то я уж думала — счастье у тебя, а ты молчишь.

Она ушла, а я осталась стоять у входа в магазин, чувствуя, как колотится сердце и как сладко, тянуще заныло между ног вспоминая ту сладкую ночь. Я смотрела ей вслед и думала: «Если бы ты знала, Тамара. Если бы ты только знала, кто был тем мужчиной».