В половине первого, когда площадь перед Покровским храмом опустела, а продавщица из хлебного киоска напротив переворачивала табличку на «обед», Марина Сомова поднялась по трём стёртым ступеням. Постояла у тяжёлой двери, словно прислушиваясь, нет ли кого внутри, и вошла, на ходу поправляя платок, который не надевала с самой Пасхи. Сумку она прижимала обеими руками к животу так крепко, что побелели костяшки. В этой позе было что-то от школьницы, которую вызвали к доске с невыученным уроком, хотя ей было тридцать восемь, а за плечами — трое детей, пятнадцать лет брака и белый халат в аптеке на Советской, где полгорода знало её по имени.

Всю эту неделю она ходила мимо храма по три раза на дню: в аптеку, из аптеки, за Васькой в садик. У ограды замедляла шаг — и шла дальше, придумывая себе, что некогда, что батюшка занят, что в субботу, что потом. Вчера она дошла до самой двери, взялась за кованую ручку, но ладонь сразу стала мокрой, как в бане, и Марина отдёрнула её, как от горячего утюга. А вечером Паша щупал ей лоб своей большой шершавой ладонью, спрашивал, не заболела ли, и от этой ладони ей хотелось выть. Сегодня она ушла на обед на двадцать минут раньше, сказав Тане-фармацевту, что надо в банк, шла через площадь почти бегом, чтобы не успеть передумать.

В храме пахло воском, остывшим ладаном и чуть-чуть сырой известью — так пахнут старые каменные стены после долгой зимы. В косых лучах из узких окон плавала пыль. В глубине, у низкой двери в левый придел, что-то шевельнулось, и Марина, ещё не привыкшая к полумраку после солнечной площади, не сразу узнала в невысокой полной женщине в тёмном платке собственную мать. Галина Петровна вышла из придела быстро, на ходу затягивая обеими руками узел платка под подбородком. Лицо у неё было розовое, распаренное, как после долгого пребывания в духоте. Увидев дочь, она на миг замерла, как замирают на лестнице, когда нога не находит ступеньку, а потом пошла прямо на неё, глядя мимо, куда-то ей в плечо.

— Мам? Ты чего тут в обед?

— Свечку ставила, — ответила Галина Петровна, не поднимая глаз, и прошла к выходу так близко, что Марину обдало «Красной Москвой», которой мать душилась только по праздникам. — За Катьку, за тебя, за всех вас, дураков. Мне что, нельзя? С моим давлением я к вечерне не дойду. А ты сама-то чего не на работе?

Не дожидаясь ответа, она толкнула тяжёлую дверь и вышла на солнце, оставив дочь с тем странным чувством, какое бывает, когда не тебя застали, а ты кого-то застала, только не поймёшь, за чем. Марина вздохнула. Мама последние годы и правда стала набожной, а с весны зачастила в храм ещё больше: ходила среди недели, по субботам выстаивала всенощную до самого конца, возвращалась затемно. Папа, который по субботам всё равно уезжал на рыбалку с ночёвкой, посмеивался, что Галя на старости лет в святые подалась. Марина за неё радовалась: лучше уж свечки, чем лавочка у подъезда и разговоры про то, какой Олег хам.

Отец Андрей стоял у свечного ящика спиной к ним обеим, ссыпал огарки в жестяную коробку. Обернулся он, только когда за Галиной Петровной хлопнула дверь, и улыбнулся так, как улыбаются знакомым, которых не ждали. Улыбка вышла чуть торопливой, а над седеющей бородой держался тёмный румянец, какой бывает от духоты. Марину он знал с тех пор, когда она была тощей девчонкой с косой и пела на клиросе, пока не начала стесняться своего голоса. Он венчал её с Павлом — Катя стояла тогда за сестрой и почти всё время смотрела в пол, а он списал это на волнение и больше об этом не думал. Он же крестил её младшего, Ваську, который орал на весь храм и всё норовил ухватить его за бороду.

— Марина Николаевна, — сказал он, вытирая пальцы платком. — Что-то случилось? Дети здоровы?

— Здоровы, — быстро ответила она и сама услышала, как сухо прозвучал её голос. — Все здоровы, слава богу. Батюшка, мне… мне надо исповедаться. Только сейчас, пока никого нет. Я знаю, что так не положено, без службы, без всего, но в субботу я не смогу, там все наши... Тамара Ивановна будет, Люда из сберкассы, они все… Я при них не смогу. Можно сейчас?

Он посмотрел на неё внимательнее — на побелевшие пальцы на ремне сумки, на то, как она стоит, чуть подавшись назад, готовая в любую секунду развернуться и уйти, — и кивнул, ни о чём не спрашивая. Вынес из алтаря епитрахиль, поцеловал её, надел и, захватив крест с Евангелием, отошёл к правому приделу, под икону Николая Угодника, где было темнее и где вошедший не сразу разглядел бы, кто стоит у аналоя. Марина пошла за ним, не поднимая глаз, остановилась напротив, на той полосе пола, где солнце ложилось на старые плиты узкой тёплой дорожкой. Ей показалось, что эта дорожка жжёт ступни даже сквозь туфли.

Начала она издалека, как начинают все, кто боится дойти до главного. Он не торопил: давно научился слышать, когда человек говорит, чтобы сказать, а когда — чтобы ещё немного не говорить. Она призналась, что раздражается на детей, особенно на старшую, Лизу, которой пятнадцать и которая хлопает дверью так, что сыплется штукатурка. Что срывается на Пашу из-за ерунды: из-за носков под диваном, из-за того, что опять не позвонил предупредить, что задержится. Что злится на маму, которая с весны почему-то перестала приходить к ним по воскресеньям на пироги. Та ссылается то на давление, то на огород, а с Пашей здоровается коротко, не глядя, словно они крупно поругались, — оба на вопрос, из-за чего, отвечают, что из-за Олега, как всегда. Потом Марина замолчала. Молчание тянулось так долго, что он услышал, как за окном проехала машина, как на колокольне завозились голуби.

— Я люблю мужа, — сказала она вдруг очень тихо, оправдываясь перед кем-то, кого здесь не было. — Вы не подумайте. Я Пашу люблю. Мы хорошо живём, честное слово, батюшка, лучше многих. Он не пьёт, руки ни разу не поднял, детей обожает. Он мне на пятнадцать лет свадьбы сам, без подсказки, серёжки купил, вот эти, — она тронула мочку уха под платком, — полгода откладывал, я потом узнала. И я счастлива. Я правда счастлива, я не для красного словца говорю… Мне жаловаться не на что, понимаете? Совсем не на что. Вот это и есть самое страшное.

— Что страшное, Марина? — спросил он мягко.

Она опустила голову ещё ниже, и он увидел, как у неё дрожит подбородок.

— Полгода назад, в мае, я ездила к Кате. К сестре. На день рождения Олега, у него сорок пять было, юбилей, они на даче праздновали. — Сказала быстро, буднично, словно о погоде, и тем же тоном, мимоходом, прибавила: — Паша с мамой не поехали, они его не любят, Олега, на дух не переносят, остались с детьми у нас, а папа, как всегда, на рыбалку укатил. А я поехала. Катька обиделась бы насмерть, если бы из нас никто… Одна поехала. На два дня.

Олега отец Андрей знал мало, видел раза три, когда тот приезжал с Катей на Троицу: высокий, грузный, громкий, в кожаной куртке, с ключами от большой машины, которые всё время крутил на пальце. Такие входят в храм, как в магазин, говорят в полный голос и не замечают, что на них оборачиваются. Священник промолчал, только сильнее сжал пальцами край епитрахили.

— И там я… — Марина подняла на него глаза, в них было такое отчаяние, что ему захотелось отвернуться. — Я изменила мужу, батюшка. С Олегом. С Катькиным мужем, в её доме, пока она спала наверху. А потом…

Губы её ещё шевелились, но звука уже не было. Он понял: это «потом» и есть то, ради чего она пришла в обед в пустой храм, в платке, который не надевала с Пасхи, а всё сказанное до сих пор было только порогом.

Дача у Кати с Олегом стояла за Сосновкой, на высоком берегу над рекой: большой бревенчатый дом с верандой, гостевой домик для своих, а внизу, у самой воды, баня из толстого кругляка. Ею Олег гордился больше, чем домом, топил её сам, никого к печке не подпуская. В тот день, в начале мая, гостей набралось человек двадцать: соседи, Катины подруги из бухгалтерии, Олеговы мужики из автосервиса и шиномонтажек. С обеда над участком висел дым от мангала, а Олег, красный, довольный, в расстёгнутой на груди рубашке, ходил между столами с бутылкой и шампуром, как хозяин не дачи даже, а всей этой весны.

Марина сначала сидела с краю, рядом с сестрой, резала салаты и всё порывалась позвонить домой — проверить, поел ли Васька, сделала ли Лиза алгебру, — пока Катя не отняла у неё телефон. Сунула ей в руку стакан с вином: «Маринка, ты когда последний раз одна куда-нибудь выбиралась? Без детей, без Паши, без своей аптеки? Вот и сиди. Отдыхай, кому говорю». Марина вдруг поняла, что не помнит. Последние пятнадцать лет она была мамой, женой, Мариной Николаевной за прилавком, дочерью, которая возит маму к кардиологу, — и ни одного дня просто собой: женщиной тридцати восьми лет, у которой ещё высокая грудь, тонкая, несмотря на троих, талия, которой, оказывается, хочется громко смеяться, танцевать, хочется, чтобы на неё смотрели. Она выпила стакан, потом второй. К вечеру в голове стало звонко и пусто, и в этой пустоте ей было удивительно легко.

Она танцевала с Катей, с какой-то соседкой в люрексе, потом с толстым весёлым Толиком из шиномонтажки, который кружил её так, что задиралась юбка, а она смеялась и не одёргивала. Весь вечер она чувствовала на себе взгляд Олега — тяжёлый, неторопливый, оценивающий; так смотрят на машину, которую ещё не купили, но уже решили купить. Раньше этот взгляд её злил. Она, как Паша, как мама, считала Олега хамом и бабником, которому Катька досталась зря. Но в тот вечер взгляд её не злил. Он её грел. Она ловила его через весь участок, отворачивалась, через минуту ловила снова, и ей нравилось, что она его ловит.

Катя сломалась к одиннадцати: с шести утра она стояла у плиты и после пирога со свечками просто уснула на веранде под пледом. Её, сонную, увели наверх, гости начали разъезжаться, к полуночи на участке остались только Олег да пятеро его мужиков. Они ночевали в гостевом домике, потому что пить начали ещё в обед и садиться за руль никто не собирался. Марине постелили в маленькой комнате внизу, но спать не хотелось совсем: кожа горела, волосы пахли дымом. Когда Олег, проходя мимо, бросил: «Баня ещё горячая, Марин. Сходи попарься, пока не остыла, я с утра топил», — она сказала «спасибо», взяла полотенце и пошла вниз, к реке, по мокрой от росы траве. Теперь, стоя перед отцом Андреем, она знала точно, что шла не париться.

— Он пришёл ко мне в баню, — сказала она вслух, глядя в пол, на солнечную полосу. — Я не закрыла дверь. Я могла закрыть, там щеколда была. Я не закрыла.

Отец Андрей ничего не ответил. Он стоял, чуть склонив голову, смотрел мимо неё, на икону, а пальцы его перебирали вышитый край епитрахили, как перебирают чётки.

В парилке было так жарко, что у неё сразу поплыло перед глазами. Она сидела на нижнем полке голая, откинувшись спиной на горячие доски, расставив ноги; пот тёк между грудей, по животу, в волосы на лобке. Она слушала, как трещит в печке, и ждала, сама себе не признаваясь, чего ждёт. Дверь скрипнула. Олег вошёл без полотенца — голый, большой, с тяжёлым волосатым животом и уже стоящим членом, толстым, тёмным, с налитой блестящей головкой — и встал перед ней. Она не прикрылась, не вскрикнула, только подняла на него глаза и почувствовала, как внизу у неё всё сжалось и потекло.

— Ну что, свояченица, — сказал он, усмехаясь, и провёл кулаком по члену. — Весь вечер жопой передо мной крутила. Думала, не замечу?

— Замечал же, — ответила она, и голос у неё был чужой, низкий, хриплый. — Весь вечер пялился.

— Пялился, — согласился он и шагнул ближе, так что член оказался у самого её лица. От него пахло потом, дымом, мужиком. Она, не дожидаясь, сама взяла его в руку, горячий, тяжёлый, сама обхватила губами головку и услышала, как он выдохнул сквозь зубы: — Вот так, соси, Маринка. Соси, тихоня. Я так и знал, что ты в рот берёшь, как последняя шлюха.

Это слово, которое должно было её оскорбить, ударило прямо в низ живота. Она сосала жадно, мокро, брала до горла, так что выступали слёзы, а он держал её за мокрый затылок, толкался бёдрами, приговаривая что-то грязное. Одной рукой она гладила себя между ног, где было скользко и горячо, как никогда не бывало с Пашей. Потом он вытащил, поднял её под мышки, развернул, поставил раком на полок, раздвинул ей ягодицы своими ручищами — толстая головка упёрлась во вход и одним толчком вошла до конца, растягивая так, что Марина вскрикнула, вцепившись пальцами в доски.

— Тугая, — выдохнул он и начал двигаться. — Трое родила, а пизда тугая, как у девки. Пашка твой её, видать, совсем не ебёт.

— Не смей про Пашу, — простонала она, но подалась назад, навстречу, насаживаясь на него сама. — Не смей… ещё… глубже давай, сволочь…

Он брал её сильно, грубо, со шлепками, полок скрипел, пар стоял стеной, и она уже не понимала, где пот, а где её сок. Он шлёпал её по ягодицам, оставляя горящие следы, говорил, что она блядь, что всю жизнь притворялась святой. Каждое его слово было правдой, и от этого она кончила в первый раз, внезапно и мучительно, сжимаясь вокруг него и воя в доски, закусив собственную руку, чтобы не услышали в доме.

Тогда и открылась дверь в предбанник. Марина поняла это не сразу — в ушах стучало, перед глазами плыло, — но по мокрой спине потянуло холодом. Повернув голову, она увидела в проёме Витю, рыжего, с синей наколкой на плече, того, что весь вечер жарил шашлык. Он стоял в одних трусах, с банкой пива, смотрел на неё и на Олега, который даже не остановился, только замедлился. На лице у Вити не было ни удивления, ни смущения — одна пьяная улыбка.

— Ничего себе, — сказал он. — Олежа, а я думаю, куда ты пропал. Я тут это… с друзьями. Попариться хотели.

За его спиной, в предбаннике, кто-то хохотнул, послышались голоса, три, четыре, — они были там все, все пятеро. Марина знала: вот в эту секунду ещё можно всё остановить. Сказать «уйдите», закричать, схватить полотенце — они уйдут, они пьяные, но не звери. Олег наклонился к её уху, тяжело дыша, и спросил негромко, почти по-деловому, не выходя из неё:

— Ну что, Марин? Пустим мужиков? Ты как, не против? Скажешь нет — выгоню, слово даю.

И она, Марина Николаевна, мать троих детей, которую весь город знал тихой, правильной, надёжной, посмотрела на Витю в дверях, на его оттопыренные трусы, на тени за его плечом и кивнула. Потом облизнула губы и сказала, не дрогнув голосом:

— Только в меня не кончайте.

— Я сказала «да», — прошептала она в храме. Слёзы наконец потекли по щекам, но она их не вытирала. — Батюшка, меня никто не заставлял. Никто не поил насильно, я не пьяная была, так, весёлая. Я сама сказала. Я хотела. Вы понимаете? Я хотела.

Отец Андрей отвёл глаза на подсвечник с догоревшими свечами, только пальцы на епитрахили сжались так, что ткань собралась складками. Он молчал, и она была благодарна за это молчание. Вслух она могла сказать только это, а всё, что было дальше, память показывала ей сама, без спроса, во всех подробностях, как показывала каждую ночь все эти полгода.

Олег вышел из неё, развернул к себе за плечо, усадил на полок и сунул ей в рот член, мокрый от её же сока. Она взяла, не поморщившись, сосала, глядя ему в глаза, пока он не схватил её за голову и не кончил толчками, так много, что сперма потекла из уголков рта по подбородку. Он хлопнул её по щеке легко, почти ласково, как хлопают по шее лошадь, а проходя к двери, бросил мужикам по-хозяйски, как передают ключи от машины:

— Аккуратнее, парни. Она мне всё-таки родня.

Ушёл — и больше она его в ту ночь не видела.

На несколько секунд, пока мужики в предбаннике гремели банками, она осталась на полке одна, с горько-солёным вкусом Олега во рту. Ещё можно было встать, накинуть полотенце, уйти мимо них в дом. Она подумала отчётливо и спокойно: раз уже упала, Марина, раз всё равно пропала, то хоть раз в жизни побудь другой, той, которой была когда-то, до Паши, до детей, до белого халата. Один раз. Одну ночь. А завтра снова будешь Мариной Николаевной. От этой мысли ей стало не страшно, а весело, по-настоящему весело. Она откинулась на горячие доски и развела колени.

Их было пятеро. Потом она помнила каждого так ясно, что могла бы нарисовать: рыжий Витя; толстый смешливый Толик; Димон, самый молодой, весь в веснушках; бородатый Лёха, седой на висках; молчаливый Серёга, который за весь вечер не сказал и десяти слов. Они вошли в парилку разом, и сразу стало тесно и шумно. Она сидела перед ними на полке, раздвинув ноги, и не закрывалась.

— Вот тебе и аптекарша, — сказал Витя, разглядывая её с ухмылкой. — Я ж у тебя валидол для бати беру, Марина Николаевна. Такая вся строгая, в очках. А ты, оказывается, вон чего.

— А ты думал, — ответила она и сама не узнала свой голос, — в очках не ебутся? Иди сюда, раз пришёл. Чего встали, как на линейке?

Они засмеялись, и смех снял последнее, что ещё держало. Витя поставил её на четвереньки и вошёл сзади, Толик встал перед её лицом, остальные ждали. Потом они менялись — суматошно, весело, как в чехарде, — она перестала разбирать, кто в ней, сама подгоняла через плечо: «Ну давай же, сильнее, что ты как с женой в субботу», — а они ржали и давали сильнее. Потом вошёл Серёга, и всё остановилось. Он не торопился, двигался размеренно, тяжело, как маятник, и от этой неторопливости у неё отнялись ноги. Она уже не закусывала руку, орала в голос, а Лёха зажимал ей рот ладонью и смеялся в ухо: «Тише, тише, сестру разбудишь, дура».

Кто-то из них — Толик, наверное, она потом не могла вспомнить — нагнулся к ней и спросил, тяжело дыша: «А Паша твой знает, какая у него жена?» Она ответила, не открывая глаз, ровным, страшно спокойным голосом: «Не знает. И не узнает никогда». Это было самое стыдное из всего, что она сказала в ту ночь, хуже мата, хуже всех просьб. Потому что это была правда, а тело её, пока она это говорила, отзывалось так, словно ему эта правда нравилась.

— Их было пятеро, — сказала она в храме так тихо, что он скорее угадал, чем услышал. — Друзья Олега. Батюшка, я не знаю, как это говорить. Это было… несколько раз. Со всеми.

Отец Андрей коротко кивнул, не поднимая глаз. Над бородой у него проступила краска, он переложил крест из руки в руку. Она была благодарна, что он ничего не спросил: про то, чем всё кончилось, она не смогла бы сказать вслух даже под страхом смерти.

Под конец они поставили её на колени на мокрый пол парилки, встали вокруг тесным кругом, а она смотрела на них снизу вверх и улыбалась. «Ну, — сказала она, — давайте. На меня. Всё на меня». Они кончали на неё один за другим, а она размазывала это ладонями по груди и смеялась тихо, хрипло, как пьяная, хотя давно уже не была пьяной.

А потом стало тихо. Мужики разом сделались неловкие, как мальчишки, которых застали за нехорошим, Толик почему-то прикрылся банкой пива. Первым опомнился Лёха.

— Так, — сказал он хрипло. — Ну-ка, мужики. Воды тащите. Тёплой сначала, из бака, потом из бочки.

Они принесли воду в вёдрах. Лёха присел перед ней на корточки и сказал неожиданно мягко: «Глаза закрой, Марин. И голову опусти», — а потом вылил на неё первое ведро, тёплое, тонкой струёй, начиная с волос. Димон робко смывал ладонью с её лица, как моют ребёнка. Последнее ведро было из дождевой бочки, совсем холодное; она задохнулась и засмеялась. Витя накинул ей на плечи махровое полотенце, а потом они с Лёхой взяли её под руки и повели вверх по тропинке к дому, по мокрой холодной траве, под бледнеющими звёздами, потому что ноги её не держали.

Над рекой поднимался туман, где-то в Сосновке орали первые петухи, небо на востоке уже серело. На середине тропинки, глядя на тёмные окна дома, за одним из которых спала сестра, Марина почувствовала, как хмель, которого давно не было, но который она всё ещё себе придумывала, уходит из неё до последней капли. На его место пришла холодная, трезвая мысль, такая простая, что от неё перехватило горло: что я наделала. Господи, что я наделала.

— Ты, это… — сказал Лёха у крыльца, не глядя ей в лицо. — Прости, если что не так.

— Не за что, — ответила она. Это было правдой, и это было хуже всего.

Утром Олег за завтраком разливал всем чай, громко шутил про свой возраст, целовал Катю в макушку и ни разу не посмотрел на Марину иначе, чем всегда. Мужики уехали рано, до того как она спустилась. Она уехала первым автобусом, сославшись на Васькину температуру, и всю дорогу сидела у окна, сжимая на коленях сумку. Между ног у неё ещё ныло, и это нытьё было единственным, что она не могла заставить себя ненавидеть.

Встретил её Паша, на автостанции, с Васькой на плечах — тихий, непривычно ласковый, почти виноватый, и вечером сам мыл посуду. А мама, которая обещала посидеть с детьми до вечера, засобиралась к себе ещё до обеда, торопливо, не допив чай, даже не спросив, как там Катька, как прошёл юбилей. Марина решила, что мама опять поругалась с Пашей из-за ерунды, и не стала думать: думать ей было страшно о другом. Она стояла под душем почти час, тёрла себя мочалкой до красноты. Ночью, когда Паша уснул, отвернувшись к стене, она лежала с открытыми глазами, вспоминала, а рука её сама, против воли, ползла под одеялом вниз. Она кусала подушку, чтобы не застонать, и ненавидела себя так, как не ненавидела никого на свете.

Когда она замолчала, в храме стало так тихо, что было слышно, как потрескивает фитиль в лампаде перед Николаем Угодником. Отец Андрей долго не поднимал головы. Лицо у него, когда поднял, было усталое, очень спокойное, а спросил он негромко, без укора, как врач, уточняющий анамнез:

— И часто у тебя так, Марина?

Она покраснела вся, разом, от шеи до корней волос под платком, как не краснела, даже рассказывая про баню, и опустила глаза на солнечную полосу у своих ног.

— До свадьбы — да, — сказала она едва слышно. — В училище, в Вологде… Я была такая. Всякая была. А потом Пашу встретила и решила: всё, хватит, я теперь другая. Пятнадцать лет была другая, честно, батюшка, ни разу, ни с кем, даже в мыслях почти. После свадьбы — первый раз. — Она судорожно вздохнула и подняла на него глаза. — Мне стыдно. Мне так стыдно, что я Пашке в глаза смотреть не могу, я свет выключаю, когда он ко мне в постели… Но страшнее другое. Мне не хочется это забыть. Я каждую ночь это вспоминаю, и мне не хочется забыть. Вот за это я себя простить не могу.

Она помолчала и вдруг сказала то, чего, видно, сама от себя не ждала, торопливо, пока хватало смелости:

— Бабушка, папина мама, когда я в училище уезжала, взяла меня за руку и сказала: «Смотри, Маринка, не будь как мать в молодости». Зло так сказала, я даже обиделась за маму, она же у нас строгая, правильная, всю жизнь в одном платке. Я так и не спросила, что бабушка имела в виду, а теперь думаю об этом каждый день. Может, это в крови сидит, батюшка? Я пятнадцать лет просто держала дверь на щеколде, а за дверью всё это время была я сама, настоящая, и ждала, когда я пьяная забуду закрыть.

Он помолчал. Под привычным спокойствием в нём ещё стояла неловкость, жаркая, стыдная, мальчишеская. Марина её видела, он это знал и не стал прятать: прятать сейчас было бы нечестно. Он слышал здесь сотни измен, но редко кто говорил ему не «простите», а «мне не хочется забыть». Слова он подбирал долго, и она видела, что подбирает честно, не из книги.

— Ты не пропащая, — сказал он наконец. — И забыть по приказу никто не может, а кто обещает, тот врёт. Хотеть — это ещё не грех. Грех в том, что ты обманула человека, который тебе верит. Помнить будешь, тянуть будет. А ты не ходи. — Он помолчал и добавил тише: — Мужу нести это не спеши. Скажешь, чтобы самой стало легче, — переложишь груз на него, на детей, на сестру. Неси сама. Это и будет твоя епитимья.

Он накрыл её склонённую голову епитрахилью и прочёл разрешительную молитву. Она поцеловала крест и Евангелие и пошла к выходу, не оглядываясь, всё так же прижимая к себе сумку. На пороге остановилась: площадь была залита солнцем, голуби прилетели и бродили у ступеней, пахло тёплым асфальтом, свежим хлебом. Марина глубоко вздохнула, первый раз за полгода до самого дна, и ей стало легче — не легко, а именно легче, как бывает, когда тяжёлую сумку перекладываешь наконец из одной онемевшей руки в другую.

Вечером, отслужив вечерню и заперев храм, отец Андрей долго сидел в своём доме за оградой, где одиннадцать лет назад умерла матушка Ольга. Вдовому священнику, которому канон запрещает второй брак, полагалось бы жить здесь одними молитвами. Думал он не о Марине, не о бане над рекой, а о той майской субботе, которую помнил слишком хорошо. В ту субботу Галя сказала ему после вечерни, не глядя, одними губами: Николай уезжает на рыбалку, Маринка к Катьке, а она посидит с внуками до девяти и придёт. Он ждал её у тёмного окна до полуночи, как мальчишка. Она не пришла, не позвонила, а на другой день не подошла на литургии к причастию и потом две недели прятала от него глаза. А вернулась уже другой, жадной и злой, словно наказывала кого-то, и он так и не решился спросить кого.

А сегодня, когда дочь стояла перед ним под Николаем Угодником и рассказывала про щеколду, которую не закрыла, он держал крест той самой рукой, что за десять минут до её прихода расстёгивала в левом приделе кофту её матери. Марина прошла мимо матери в дверях и ничего не поняла. Он сидел в темноте, не зажигая лампы, и думал, что в ту субботу Галя тоже была одна, без Николая и без него. По лицу он давно научился узнавать, когда человек приходит с тайной. Только по её лицу никогда ничего не мог прочесть.

Через месяц, в такой же тихий полдень, когда площадь опустела и в хлебном перевернули табличку, дверь храма скрипнула. Отец Андрей, ссыпавший огарки в ту же жестяную коробку, обернулся и увидел Павла Сомова. Павел стоял у порога в рабочей куртке, большой, широкоплечий, неловкий, какими бывают сильные мужчины там, где их сила ни к чему. Кепку он мял в руках, перекручивая её так, словно выжимал, и стоял, чуть подавшись назад, точно так, как месяц назад стояла здесь его жена. От этого сходства у священника кольнуло под сердцем. За все эти годы Павел ни разу не приходил сюда сам, без жены, не на Пасху и не на крестины.

— Павел? — сказал он и почувствовал, как внутри холодеет. — Что-то случилось? Дома всё хорошо?

— Дома всё хорошо, батюшка, — ответил тот, глядя себе под ноги. — Марина здорова, дети здоровы. Тут другое… — Он ещё раз перекрутил кепку, шагнул ближе к правому приделу и сам, не дожидаясь, встал напротив аналоя, туда, где на старые плиты ложилась узкая полоска солнца. — Батюшка, мне надо исповедаться. Сейчас, пока никого нет. Можно?

Отец Андрей молча надел епитрахиль, поцеловал крест и встал напротив. Павел долго молчал, а потом начал совсем не с того, с чего собирался.

— Я жену люблю, батюшка, — сказал он глухо. — Вы не подумайте. Маринку я люблю, пятнадцать лет уже, ни разу не пожалел, она у меня золото, вы же её знаете. Мы хорошо живём. Я счастлив, честное слово. Вот потому мне и… — Он замолчал, снова перекрутил кепку, долго шевелил губами, как человек, который много раз проговаривал слова про себя, а теперь не может их найти, и наконец выдохнул разом, хрипло, словно прыгнул в ледяную воду:

— В мае, в ту субботу, когда Марина к Катьке на юбилей ездила, к Олегу этому… Тесть на рыбалку уехал, мы с тёщей вдвоём остались, детей уложили. Олега оба не перевариваем, сели выпить, чтоб ему икалось… И я изменил жене, батюшка. С её мамой. С Галиной Петровной.

Отец Андрей, впервые за двадцать лет служения, не нашёл, что сказать. Та майская суббота, когда он до полуночи простоял у тёмного окна, вдруг встала перед ним целиком: он понял, где и с кем была в ту ночь Галя. Он стоял, не в силах поднять руку с крестом, и смотрел на ту же полоску полуденного солнца на полу, где месяц назад стояла её дочь.

Павел ждал. Он смотрел не на священника, а на крест в его руке; кепка в пальцах уже не крутилась, просто мялась. В храме было так тихо, что слышно было, как на колокольне возятся голуби. Отец Андрей поднял крест — и рука остановилась на полпути. Он знал слова. Он произносил их двадцать лет над пьяницами, над ворами, над бабами, которые били детей, над собой — никогда. А над этим человеком, который только что назвал имя его Гали, произнести их сейчас значило солгать Богу, Павлу и той тайне, которую он сам же нарушал каждым субботним крючком на двери ризницы.

— Бог… — начал он и осёкся.

Павел поднял глаза. В них не было ни злости, ни просьбы — только ожидание, тяжёлое, простое, как ожидание приговора. Этот человек пришёл не за речью и не за советом, а за тем единственным, что священник обязан дать.

Он стоял молча. Слова были на языке, а рука не поднималась. Он искал причину, которую можно было бы назвать благочестивой. В пустом храме, без службы, такая исповедь не по чину — пусть придёт в субботу, как все. Грех ещё свеж, покаяние надо испытать — пусть придёт через неделю. Можно отослать к другому духовнику, раз сам не беспристрастен. Каждая причина звучала правильно. Каждая позволяла не произносить разрешительных слов над человеком, который в ту майскую ночь был с его Галей. Отец Андрей уже открыл рот, чтобы сказать «приходи в субботу», и услышал, что это скажет не духовник, а мужик, простоявший до полуночи у тёмного окна. Он закрыл рот. Молчал дольше, чем когда-либо на исповеди, а Павел ждал, не двигаясь.

Потом отец Андрей всё-таки возложил епитрахиль на голову Павла и прочёл разрешительную молитву до конца, только голос сел на последних словах. Павел поцеловал крест и Евангелие, кивнул коротко, по-рабочему, надел кепку и вышел. Дверь за ним тяжело, протяжно скрипнула, как месяц назад за Мариной. Отец Андрей остался один на полоске солнца — с опущенной рукой и с исповедью, которую отпустил и которую отныне всё равно носил вместе со своей.