Глава 1. Сорок секунд

Фото пришло через сорок секунд. Юля лежала в нашем номере под простынёй, натянутой до подбородка, маска для сна сдвинута на лоб. Смотрела в камеру так, будто я уже стою в дверях. Смотрел я не один.

Лёха забрал у меня телефон, развернул к себе и долго не отдавал. Потом вернул и придвинул к себе пальцем мою сотню.

— Сорок секунд, — сказал он. — А ты говорил: спросит зачем.

Утром Юля спросила бы, зачем ей фотографироваться, и я бы не нашёлся что ответить. Но утро было полдня назад, и она в нём лежала в темноте и просила меня не дышать так громко.

Мы прилетели в шесть, ночным рейсом, и уже по дороге из аэропорта я видел, как она щурится на море. Мигрени у неё бывают раза три в год, всегда после недосыпа, и всегда по одному сценарию: сначала она говорит, что всё нормально, потом перестаёт говорить вообще. В номере она задёрнула шторы, легла поверх покрывала, не раздеваясь, и натянула маску.

— Дим. Таблетки я забыла дома, на холодильнике. А положила я их туда, чтобы не забыть.

— Я схожу поищу аптеку.

— Поищи. А потом иди погуляй.

Я сел на край кровати. Она нащупала мои пальцы, не снимая маски, и подержала.

— Смотри. Ты сейчас будешь ходить на цыпочках, открывать воду тихо, спрашивать, как я. Я буду слышать, что ты стараешься, и мне будет хуже. А если тебя нет, я просто сплю. Это же логично?

— Логично.

— Ну и всё. Принесёшь таблетки — и до вечера. Я тебе напишу.

«Логично» — это у неё с первой ночи. Тогда, в общаге, она про всё спрашивала, зачем: зачем я выключаю свет, зачем подпираю дверь стулом, зачем так медленно, — и каждый мой ответ взвешивала и говорила: логично. На десятом «зачем» я спросил: «Мы что, анкету заполняем?» Она засмеялась, и вопросы в ту ночь кончились. С тех пор эту фразу знали только мы двое.

Мы только поженились, и это был первый день нашей свадебной поездки. Я хотел сказать что-нибудь про это, но каждый звук голоса заставлял её морщиться, и я промолчал.

Аптеку я нашёл в соседнем переулке, по зелёному кресту. Внутри было холодно, как в погребе, за стойкой стояла девушка в очках и отвечала мне по-хорватски на мой английский. Название лекарства я помнил, она его тоже знала, но произносила как-то иначе и мотала головой: на рецепт.

— Так. Вам от мигрени?

Это сказали у меня за плечом, по-русски.

Женщина лет тридцати пяти, загорелая до черноты, с тёмными кудрями, собранными в узел на макушке, отодвинула меня от стойки плечом и что-то быстро сказала аптекарше. Та закивала.

— Без рецепта у них это не продают, — сказала она мне. — Берите вот это, тут ибупрофен с кофеином. Две сразу, запить сладким, и спать, шторы задёрнуть. Жене?

— Жене.

— Первый день? Она с самолёта? У меня так же было. — Она расплатилась за свою бутылку воды и вторую сунула мне. — Не забудьте, надо запить сладким. Колу возьмите в ларьке напротив, тут она тёплая.

Звали её Лена. Третье лето они с мужем проводили на побережье, каждый год в новом городке, — «муж говорит, чтоб не надоедало». Муж рыбачил, а она «ничего не делала, это тоже работа». На улице она оглядела меня с ног до головы.

— А вы, значит, до вечера свободны. Первый день, небось на море хочется посмотреть? Тут у города не пляж, а причал. Нормальные — за мысом, через перевал, час на машине серпантином. Там большой, общий, но шумно, и к обеду вода мутная. А если чуть в сторону, за скалы, есть бухта: вода как в бассейне и никого из наших. Только там одежду не носят. Это ничего. Можно не раздеваться, никто не выгонит.

Я кивнул, будто слышу впервые.

Я отнёс Юле таблетки и колу. Она выпила, не снимая маски, и отвернулась к стене.

— Всё. Иди.

Я посидел ещё минуту, слушая, как выравнивается её дыхание, и тихо закрыл дверь.

Про бухту я знал раньше Лены. Читал о ней ещё зимой, на форуме, где пишут без имён: что пляж там обычный, семейный, а в соснах над ним, у самой кромки, бывает другое. Пары приезжают, чтобы на них смотрели. Мужики стоят кругом. Я и отель выбирал так, чтобы до бухты был час, и Юле об этом не сказал. Раздеваться я не собирался — только посмотреть, пока её нет рядом, один раз, своими глазами, не на форуме. Мы с ней никогда не говорили о таком. Я только однажды, ещё до свадьбы, показал ей статью про нудистские пляжи Хорватии, как бы между делом.

— Ну это для тех, кому есть что показывать, — сказала она и перелистнула.

Я решил, что это нет. Но статью помнил до сих пор.

Машину мы взяли напрокат ещё в аэропорту. Серпантин оказался таким, что я дважды останавливался пропустить автобус, прижимаясь к скале. Наверху, на перевале, пахло нагретой хвоей. Вниз к бухте вела тропа через сосняк, и уже сверху, между стволами, я увидел белую гальку и людей на ней. Издалека они казались просто загорелыми, а через минуту я разглядел: загар у всех сплошной, и ни на ком ничего нет.

Я не пошёл на пляж. Я остановился на тропе, где сосны редели, метрах в тридцати над водой, с бутылкой Лениной воды в руке. Отсюда был виден весь берег: семьи, старик с газетой, две женщины в шляпах и больше ничего. И ближе ко мне, у самой кромки леса, где галька переходила в хвою, — пара.

Ей было около тридцати. Крупная, рыжая, с белыми полосками от купальника, которые она, видимо, привезла с другого моря. Она лежала на полотенце на животе, мужчина рядом сидел и гладил её по спине. А вокруг них, не вплотную, шагах в пяти-шести, стояли мужики. Четверо. Голые, как все здесь, только остальные загорали, а эти стояли и смотрели, у каждого член в кулаке.

Рыжая повернула голову и посмотрела на мужиков по очереди, долго, выбирая. Сказала что-то тому, кто сидел рядом. Тот кивнул. Она поднялась на колени, на полотенце, и поманила пальцем одного — невысокого, лысоватого, с животом. Он подошёл неуверенно и встал перед ней. Она взяла его член в руку, оттянула кожу, и я видел, как у того дёрнулся живот. Потом она наклонилась и взяла в рот.

Тот, кто сидел рядом, так и остался на полотенце. Ещё пока рыжая выбирала, он собрал ей волосы в хвост, намотал на кулак, как поводок, и теперь сам задавал темп: подводил голову к чужому члену и отводил назад, а если рыжая начинала частить, придерживал, и она замирала с членом во рту, пока не отпустят. Сосала она медленно: отпускала до самой головки и снова брала целиком, пока губы не упирались лысоватому в лобок. Глаз на лысоватого не поднимала — косилась вбок, на того, кто держал её за волосы. По этому взгляду я и решил, что он ей муж. Лысоватый сначала стоял, опустив руки, потом положил одну ей на плечо. Остальные трое подошли ближе.

Звука не было. Ветер дул с моря, и я слышал только цикад и как внизу кто-то бросал камни в воду. Её голова ходила вперёд-назад, в такт руке, державшей хвост. Под конец рука разжалась, и лысоватый тут же прижал её голову к себе и не отпустил — она упёрлась ему ладонью в бедро, но не отодвинулась, — и по тому, как задёргался его зад, я понял, что он спускает ей в рот. Она дождалась, пока он кончит, и только тогда отпустила член. Сглотнула. Белая капля спермы осталась в углу рта, она стёрла её пальцем и облизала палец. Повернулась к своему и что-то сказала, и тот погладил её по спине, от шеи до поясницы.

Потом она снова легла на живот. Лысоватый пошёл к воде. Трое остались стоять.

Член у меня стоял, и я переложил бутылку в другую руку и прижал ею шорты. Я был в шортах и футболке, единственный одетый человек на этом склоне, и только тут подумал, что меня с пляжа видно не хуже, чем мне их.

— Неплохо, а? — сказали рядом.

Метрах в трёх ниже по тропе, на камне, сидел мужик лет сорока пяти, в льняной рубашке навыпуск и в джинсах, закатанных до колен. Крепкий, с сединой в короткой бороде и громким голосом человека, который привык, что его слушают. Сидел он, похоже, давно, потому что рядом стояла открытая бутылка белого вина, а в бутылке оставалась половина. Почему я его сразу не заметил, не знаю, — наверное, потому что смотрел только на рыжую.

— Моя, — сказал он и кивнул вниз, будто мы давно разговаривали.

— Кто?

— Рыжая. Жена.

Рыжая в эту минуту подняла голову, нашла глазами склон и помахала рукой. Лёха лениво поднял свою.

— А это Серёга, кум, — сказал он. — Держит, чтоб не увлеклась. Ты видел, как она выбирала? Её чужой в рот ебал, а я отсюда смотрел, и мне было лучше, чем ему. Вечером я её за это так выебу — неделю будет вспоминать. — И тут же: — Не веришь? Спорим?

Я не знал, что ответить. Сказал:

— Я тут случайно.

— Да все тут случайно. — Он протянул мне бутылку. — Лёха.

— Дима.

Вино было тёплое и кислое. Мы допили его вдвоём, глядя вниз, где рыжая лежала на животе, а Серёга мазал ей спину кремом, и трое мужиков постепенно разошлись. Лёха сказал, что сам не раздевается: «моё дело — смотреть». Что у него тут недалеко катер, он рыбачит. Что лучшее вино на этой стороне не в городе, а в конобе наверху, у перевала, где хозяин сам давит.

— Пошли, Дим. Я угощаю. Ты всё равно до вечера свободен, по лицу вижу.

Я сказал, что я за рулём. Что жена в номере одна, с мигренью, и надо бы к ней.

— Жена спит, — сказал Лёха так, будто знал. — А машину у хозяина бросишь, он такси вызовет, все так делают. Ты и так уже выпил, какой тебе руль.

Про руль он был прав. И про Юлю, наверное, тоже: «приходи вечером», сказала она, а до вечера было далеко. Но дело было не в этом. Внизу лежала рыжая, а человек рядом со мной только что смотрел, как его жене кончают в рот, и теперь звал меня пить вино. Я хотел понять, как это у него устроено. Хотел сильнее, чем в тёмный номер.

— Пошли, — сказал я.

Коноба стояла у самой дороги: шесть столов под виноградом, внизу, в разрыве сосен, синяя бухта. Хозяин принёс кувшин белого и тарелку с сыром, не спрашивая. Лёха пил быстро и говорил громко, пара немцев за соседним столом на нас оглядывалась, а он только прибавлял голосу. Ему вообще всё было на спор. Спорил, что немцы попросят счёт, не допив своё вино, — и сам же их до этого докричал. Спорил, что хозяин нальёт второй кувшин, не дождавшись, пока мы попросим. Выигрывал и каждый раз требовал с меня по монете, «символически», — я платил и смеялся.

— Ты где живёшь? В «Ловорике», небось? С бассейном на крыше?

— Ну да. — Я даже не удивился сразу. — А как вы...

— Ты, — поправил он. — Там все наши. Город маленький, отелей три. Жена где?

— В номере. А твоя?

— С Серёгой уехала. — Он махнул рукой вниз, на дорогу. — У них свои дела.

Я ждал, что он расскажет. Как у них это началось, кто первый предложил, как она согласилась, — я за этим, если честно, и пошёл в конобу. Лёха отрезал себе сыру и сказал только:

— Она не всегда такая была. Первый раз я её сюда еле затащил, сидела в сарафане и гальку пальцами ног перебирала. А тут на пляже все старожилы, друг друга давно знают. Скучно. Но бывает, приедут молодые — пугливые, а глаза любопытные. Вот с ними самое интересное.

Он посмотрел на меня поверх стакана, и мне показалось, я понял, к чему он. Юля в сарафане на этой гальке, и я рядом. Не сейчас — когда-нибудь. Уговорю. А этот человек знает, как уговаривают, и сейчас расскажет.

Он не рассказал. Спросил, что там с женой, — и рассказывать стал я.

Про мигрень. Про таблетки на холодильнике, про то, что сегодня первый день, а она лежит с задёрнутыми шторами и выгнала меня. Он слушал, кивал, подливал. Потом спросил, давно ли мы женаты, и, услышав, присвистнул так, что немцы, уже вставая из-за недопитого кувшина, обернулись ещё раз.

Я не помню, как дошло до остального. Помню, что солнце ушло за гору и бухта внизу из синей стала серой. Что второй кувшин был почти пуст. Что я смотрел вниз, туда, где у кромки леса уже никого не было, только смятое пятно на гальке, и сказал:

— Я бы так не смог.

— Как?

— Как ты. Отсюда.

Лёха помолчал. Это было первое, что он сделал медленно за весь вечер.

— А хотел бы?

Я ответил не сразу. А потом начал говорить — и сам слышал, что говорю лишнее, а остановиться не мог. Что я не случайно там стоял на тропе, а ехал туда специально, и отель выбирал под эту бухту. Что я думаю об этом с первого курса. Что ни разу никому не сказал, даже ей. Что когда мы только начали встречаться, я видел, как на неё пялятся в автобусе, и не ревновал, а ждал: ну, ещё посмотрите. Что делать я ничего не собираюсь, это просто в голове.

— Она у тебя красивая? — спросил Лёха.

— Да.

— Покажи.

Я показал — сначала то, что показал бы кому угодно: Юля на свадьбе, Юля на нашей кухне с тестом на руках, Юля в аэропорту с паспортом, хмурая, за два часа до вылета. Светлые волосы до лопаток, собранные крабом, серые глаза, которые на фото всегда выходят светлее. Лёха листал медленно, и я не забирал телефон.

— А такие есть?

Он не сказал какие, но я понял. Такие были, четыре штуки, в отдельной папке, с той недели, когда мы переехали в нашу квартиру и я попросил её — она посмеялась и согласилась со второго раза. Юля на неразобранном матрасе, в одних трусах, закрывается локтем и смеётся. Юля у окна, спиной, голая. Юля лицом ко мне, грудь небольшая, острая, с тёмными сосками, руки за головой, и лицо такое, будто она решает задачу и вот-вот решит.

Я открыл папку. Сам. Лёха перестал улыбаться и смотрел долго, а я сидел, как на краю крыши без перил. Я ждал сального слова: скажет — и я заберу телефон, и всё кончится. Сального слова не было. Лёха вернул мне телефон, достал свой, одной рукой коротко что-то набрал, почти не глядя на экран, и убрал его в карман.

— Жене. Чтоб не ждала. Повезло тебе, Дим. Вот без шуток.

И я налил себе сам — так мне было хорошо от его слов.

Юлино сообщение пришло без двадцати восемь. Телефон лежал на столе между нами, и экран загорелся.

«Ожила. Ты где? Приходи».

Она всегда пишет так — полными предложениями и с точками, даже «ок» у неё с точкой. Я потянулся ответить, и Лёха прижал телефон к столу пальцем.

— Погоди. Ответь ей: иду, через час буду. И пусть покажет, что тебя дома ждёт.

— Она не будет.

— Будет.

— Она спросит зачем. Она всегда спрашивает.

— Спорим? — Он полез в задний карман за бумажником. — Сотня. Пришлёт за минуту.

Я подумал, что сотня — это половина нашего ужина на двоих. Подумал, что Юля сейчас лежит с больной головой, только что проснулась, и ей точно не до фотографий. Подумал, что проиграть мне хочется больше, чем выиграть, и не стал думать, что это значит. Положил сотню на стол и напечатал:

«Иду. Через час буду. Покажи, что меня дома ждёт».

Лёха посмотрел на часы. Я смотрел на экран. Под моим сообщением появилось «прочитано», потом три точки. Потом точки пропали. Потом пришло фото.

Сорок секунд.

Шторы были задёрнуты, свет шёл только от лампы у кровати, жёлтый. Юля лежала на спине, простыня натянута до подбородка, маска для сна сдвинута на лоб, волосы рассыпаны по подушке. Без косметики, с припухшими после сна веками. Смотрела прямо в камеру. Ничего не было видно, кроме лица, — и мне показалось, что так она на меня ещё никогда не смотрела.

Лёха забрал телефон, развернул к себе, смотрел долго. Потом вернул и придвинул сотню к себе пальцем.

— Скажи — мало, — сказал он.

Я напечатал: «Мало».

Сначала пришло одно слово: «Логично». А через минуту второе фото. Та же подушка, та же маска на лбу, но простыня сползла, и теперь её край лежал низко, поперёк груди, так что видна была ложбинка и одно плечо целиком, голое, с белой полоской от бретельки, которую она привезла ещё с майских. Лежала простыня будто небрежно, будто сама так съехала, и из-под края виднелось начало соска — тёмный полукруг.

У меня пересохло во рту. Лёха смотрел на экран из-за моего плеча и молчал, и его молчание было громче всего, что он говорил за вечер.

— Напиши: а дальше? — сказал он тихо.

Я напечатал.

«Дальше — когда придёшь. Это разумно, правда?»

И третье фото, последнее. Не она. Спинка стула у кровати, на ней её футболка, а поверх футболки — трусы, те, белые, в которых она ложилась. Просто стул. Просто вещи, которые на ней были утром.

Я перевернул телефон. Руки у меня дрожали, и я убрал их под стол.

— Говорил же, — сказал Лёха и налил мне последнее из кувшина. — А завтра пришлёт больше.

И сразу заговорил о рыбалке: у него катер, завтра он идёт к островам, с утра и до вечера, там клюёт какая-то рыба, название которой я тут же забыл. Места есть. Вино есть. Жену можно бы взять, но после мигрени в лодке укачает, это он по своей знает.

— Подумай. Не надумаешь — твоё дело.

Я пообещал подумать и встал. Он не встал, только поднял руку.

Машину я бросил у конобы — хозяин махнул рукой: утром заберёшь — и он же вызвал мне такси. На серпантине уже было темно. Таксист гнал, в фарах мелькали сосны и белые столбики ограждения, и где-то на середине спуска телефон у меня в руке загорелся. Номер был незнакомый, хорватский.

«Сотку отдал честно. Причал в семь, если что. Жене привет».

Я не помнил, чтобы давал ему свой номер. Потом вспомнил, как долго мой телефон был у него в руках, пока он листал фотографии, — и решил, что, наверное, тогда и набрал себя сам. Так было проще.

Глава 2. Подарок на день

Лампа горела. Я увидел полоску жёлтого света под дверью ещё из коридора, и, когда вставил карточку, Юля не повернула головы. Лежала, как на втором фото: на спине, простыня поперёк груди, маска на лбу. На спинке стула висели футболка и белые трусы.

— Час и двенадцать минут, — сказала она. — Ты написал «через час».

— Такси долго ехало.

— Ты пил. — Это был не вопрос. — Ты же на машине уехал.

— Машину бросил наверху. Завтра заберу.

— Это правильно. — Она подвинулась к стене, освобождая мне место. — Нет, стой. Сначала в душ. Чем от тебя пахнет?

— Соснами.

— Соснами и вином. И ещё чем-то. Иди.

В душе я понюхал свои руки. Ничем они не пахли. Телефон лежал на раковине, и я, мокрый, открыл последнее сообщение: «Сотку отдал честно. Причал в семь, если что. Жене привет». Хотел удалить. Подержал палец на экране, потом сохранил номер — «Лёха рыбак» — и положил телефон обратно. Выше в нашем с Юлей чате были три фотографии, и одну из них, ту, где простыня поперёк груди, Лёха смотрел дольше, чем я.

Когда я вышел, она сидела на кровати, обхватив колени, простыня сползла ей на пояс.

— Объясни мне одну вещь, — сказала она. — Зачем тебе было фото?

— Соскучился.

— Соскучился — ты бы пришёл. — Она смотрела на меня спокойно, не отводя глаз. — Ладно. Я проснулась, и первое, что подумала: первый день, а я тебя выгнала. Ты где-то один по жаре ходишь, а я лежу тут в маске. И тут ты пишешь: покажи, что меня ждёт. Ну я и показала. Лицо — это же ничего, это как селфи. — Она повела плечом. — А потом «мало». И я подумала: ладно. Дома ты стоял рядом с камерой, и я делала, как ты скажешь. А тут никого. Темно, я одна и сама решаю, сколько.

— А третье?

— Третье я сначала не хотела. Потом решила: ты всё равно придёшь и увидишь. Какая разница — сейчас или через час? — Она помолчала. — Логично же.

Я ничего не ответил. Я стянул с неё простыню до колен.

Обычно я начинаю долго — целую, глажу, она это любит и всё равно говорит, что я тороплюсь. Сейчас я взял её за бедро и перевернул на живот. Она охнула, больше от неожиданности, подложила руки под подбородок и посмотрела на меня через плечо.

— Дим?

Маска съехала ей на ухо, она сдёрнула её и бросила на пол. Краб еле цеплялся за волосы; я расстегнул его, и волосы рассыпались по лопаткам. Я собрал их в кулак у самых корней.

Она замолчала. Голову больше не поворачивала — лежала щекой на руках и ждала, что я сделаю дальше, и я понял, что она не знает. Сколько мы спим вместе, она всегда знала, что я сделаю дальше.

Я лёг на неё сверху, коленями снаружи её ног, так что ноги у неё остались сведены. Член прошёл между ягодицами ниже, упёрся, и она сама чуть приподняла таз мне навстречу — и я вошёл. С прямыми сведёнными ногами в ней было так тесно, что на половине я остановился. Она выдохнула.

— Ты меня так никогда, — сказала она.

— Как?

— Не знаю. Не держал.

Я двигался медленно, во всю длину, и каждый раз вдавливал её в матрас своим весом. Кровать была гостиничная, широкая. Её волосы были у меня в кулаке, и я видел другой кулак и другой рыжий хвост и слышал, как Лёха со своего камня говорит: мне отсюда лучше, чем ему. Я трахал её так, как никогда раньше, — тяжело, не торопясь и не спрашивая, хорошо ли ей, — и думал, что Лёха видел её на фотографии с простынёй поперёк груди, а такой не видел никто. Только я.

Она просунула руку под себя, под живот, и я почувствовал её пальцы — сначала на себе, у основания члена, когда он выходил, потом ниже, у неё. Она трогала себя сама, быстро и сосредоточенно, как делает всё, что решила сделать, а я не менял темпа. Кончила она первой. Молча — только сжалась изнутри так, что я не мог двинуться, и выдохнула в подушку долгое «м», а потом обмякла вся сразу, от плеч до пяток.

Я отпустил её волосы, лёг на неё всем телом и сделал ещё несколько толчков, глубоких, коротких. Кончил я в неё, вжавшись лицом ей между лопаток, где кожа пахла гостиничным мылом и немного потом.

Потом мы лежали. Она не пошла в душ, сказала, что ноги не держат, и сперма вытекала из неё на простыню, а она только подтянула под себя полотенце, не открывая глаз.

— Ты другой, — сказала она.

— Какой?

— Пока не знаю. Мне надо подумать. — Через минуту, почти уже во сне: — Но мне нравится.

Она уснула раньше меня, на животе, как лежала. Я уже почти спал, когда на тумбочке загорелся телефон. «Лёха рыбак»: «Ну? Как встретила?» Я ответил: «Хорошо». Он ответил через секунду: «Хорошо — это за сорок секунд. А представь, что она пришлёт, если попросить по-настоящему. Причал в семь».

Я долго смотрел на «по-настоящему». И опять увидел рыжую на коленях, кулак с хвостом, а следом — как Лёха держал мой телефон с Юлей в простыне поперёк груди и не отдавал. У меня снова стоял, и под рёбрами было пусто. Я лежал рядом со спящей женой и думал, как бы завтра уйти на рыбалку так, чтобы она сама отпустила. Рыба тут была ни при чём. Потом написал «буду», выключил телефон и лёг на спину. Надо было ей рассказать — про бухту, про Лёху, про сотню, — и я знал, что не расскажу, потому что тогда придётся объяснять, зачем я туда поехал. А это я не мог объяснить даже себе, хотя ехал туда с зимы.

Утром она проснулась раньше. Когда я открыл глаза, балконная дверь была распахнута, в комнате было светло и пахло морем, а Юля сидела на балконе в полотенце, с ногами на соседнем стуле, и пила воду из бутылки. Простыня на кровати была уже снята и скомкана в углу.

— Голова? — спросил я.

— Нет головы. То есть она есть, но не болит. — Она поставила бутылку на пол. — Дим. Давай честно. Вчера был первый день, и ты провёл его один. Из-за меня.

— Я не один был.

Она подняла бровь.

— С кем?

— Мужик один. Рыбак, наш, русский. Посидели в кафе. Он сегодня на острова идёт на катере, звал с собой.

— И ты?

Я ночью уже ответил Лёхе «буду». Сейчас я смотрел на неё и ждал, что она скажет, чтобы сделать вид, будто решаю.

— Не знаю. Может, съезжу. Если ты не против.

— Почему «если»?

— Ну как. Ты только встала.

— Смотри. — Юля спустила ноги со стула. — Ты сейчас останешься, потому что тебе неловко. Будешь сидеть у бассейна, а сам хочешь на остров, у тебя на лице написано. А я буду лежать и смотреть, как ты меня сторожишь. Вчера я тебя выгнала, сегодня привяжу. Нет уж.

— Поехали вместе.

— На лодку? После мигрени? Меня там вывернет через десять минут. Я после неё сутки как стеклянная, ты же знаешь. — Она встала, полотенце съехало, и она подхватила его на груди. — Нет. Езжай. Это тебе подарок. На день.

— До вечера, что ли?

— До вечера. Вернёшься — расскажешь.

Она решила, что это её подарок, и я не стал её поправлять.

Причал был в семь, а на часах было без двадцати, и уйти, не позавтракав с ней после такого подарка, я не мог. Я написал Лёхе: «К девяти успею?» Ответ пришёл сразу: «Жду. Не спеши. Машину твою Серёга к обеду пригонит, ключ оставь на стойке». Я перечитал два раза. Потом решил, что так даже удобнее: не надо ехать на перевал за машиной.

Завтракали мы на террасе. Юля ела много, за двоих, как всегда после мигрени, — омлет, хлеб, два персика, — и я смотрел на неё и думал, что вчера в это время она лежала пластом и просила меня не дышать.

— Таблетки помогли?

Лена стояла у нашего столика с бумажным стаканом кофе. В белом сарафане, с теми же кудрями, собранными узлом, и в больших тёмных очках, которые она тут же сдвинула на лоб.

— Это вы — Лена? — Юля сразу поднялась. — Спасибо вам. Он рассказывал.

— Да чего там. Садитесь, садитесь. — Лена села сама, на свободный стул, поставила кофе. — Я сюда за кофе хожу, у них одна нормальная машина на всю улицу. Так, а вы сегодня что делаете?

— Лежу, — сказала Юля. — Он уезжает на рыбалку, а я лежу.

— У бассейна на крыше? — Лена сморщила нос. — Там к одиннадцати немцы все лежаки займут полотенцами, и музыка у них. Слушайте, лежите у нас. У нас бассейн во дворе, никого нет, лимоны растут. Муж с утра в море, вечером только вернётся. Я одна с ума схожу.

Я подумал, что надо бы спросить, как зовут её мужа, и не спросил. Тут каждый второй с утра в море.

Юля посмотрела на меня. Потом на Лену.

— Это разумно, — сказала она. — Бассейн без немцев и без музыки. И я не одна целый день.

— Вот и всё. Я в одиннадцать зайду. — Лена допила кофе одним глотком, встала и тронула Юлю за плечо. — Купальник любой берите. Хотя у нас можно и без.

Она ушла, и Юля долго смотрела ей вслед.

— Она смешная. И быстрая. Мне такие нравятся.

На стойке я оставил ключ от машины в конверте и написал на нём «Для Сергея». Девушка на ресепшене взяла конверт без вопросов. Юля поцеловала меня у лифта, наспех, в угол рта.

— Пиши.

Я сказал, что буду писать.

Такси довезло меня до порта к девяти без пяти. Катер у Лёхи был белый, небольшой, с рубкой и тентом над кормой, и сам Лёха стоял на корме в кепке и в той же льняной рубашке и курил, стряхивая пепел за борт.

— Опоздал на две минуты, — сказал он вместо приветствия. — Шучу. Прыгай. Жена-то отпустила?

— Сама отправила.

— Правильная, — сказал Лёха так, будто и не сомневался.

Я прыгнул. Катер качнулся под ногами. Лёха протянул руку, но не мне, а ладонью вверх.

— Телефон давай. В море утопишь — потом жене не позвонишь.

Я отдал. Он открыл ящик под штурвалом, положил туда мой телефон рядом со своим, закрыл ящик на ключ, а ключ сунул в нагрудный карман рубашки и застегнул пуговицу.

Мы уже отходили от причала, когда в ящике под штурвалом коротко звякнул мой телефон. Лёха прибавил газу, мотор заревел, и просить ключ на ходу я не стал.

Телефон звякнул в запертом ящике, а ключ — у Лёхи в кармане. Здесь я выкладываю рассказ по две главы через день. Хочешь прочитать его сразу целиком — читай в телеграм-канале «Тайная комната Leo» — t.me/leo22_leo