Одиннадцать лет подряд, каждую субботу, Галина Петровна Лаптева уходила из Покровского храма последней: после того как гасли паникадила, староста пересчитывала выручку за свечи, а сторож Михалыч, позвякивая ключами, выносил на крыльцо мусор и садился курить на нижнюю ступеньку. Никто в приходе не находил в этом ничего странного. Набожнее её во всём городе была разве что Тамара Ивановна, а Галину Петровну, строгую, в тёмном платке, с вечно поджатыми губами, батюшка исповедовал дольше всех просто потому, что грехов у неё, как шутили старухи у свечного ящика, отродясь не было — приходилось, бедной, выдумывать.

В ту субботу, через неделю после того, как Павел Сомов мял кепку у правого придела, а сам он долго молчал и всё-таки отпустил ему грехи, отец Андрей служил всенощную так, как не служил, кажется, никогда. Возглашал, кадил, читал, помазывал лбы елеем — и всё время видел её краем глаза. Она стояла на обычном месте, слева, у Казанской, не присаживаясь даже на кафизмах, прямая, полная, с опущенными ресницами, со спокойным лицом. Это спокойствие, которое раньше казалось ему самым дорогим, что в ней есть, теперь пугало сильнее, чем когда-то первый в жизни покойник. Когда он помазывал ей лоб, рука дрогнула, и масло потекло на бровь. Она не вытерла, только подняла глаза, коротко, на одно мгновение. В этом мгновении было всё, что было между ними, и ещё что-то новое, чего он раньше не замечал или не хотел замечать.

Тамара Ивановна, как всегда, ушла первой, сразу после «Слава в вышних», мелко крестясь на ходу, кивая направо и налево. Жила она через площадь, в угловом доме с геранью на окнах; у неё давление, кот, сериал, все это знали и все её отпускали. Потом потянулись остальные — Люда из сберкассы, две бабки с Заречной, молодая пара с коляской, ходившая сюда третью неделю и ещё не знавшая, где ставить свечи за упокой, а где за здравие. К девяти в храме не осталось никого, кроме очереди на исповедь из трёх человек. Галина Петровна, как всегда, встала последней.

Он исповедовал старика Еремеева, который каялся, что ругает телевизор, потом его соседку, которая каялась, что ругает Еремеева. Слушал вполуха, кивал, накрывал их головы епитрахилью и думал, что через несколько минут она подойдёт к аналою и скажет те же слова, что Марина с Павлом, только без дрожи, буднично, как каждую субботу, — а он впервые услышит, что это ложь. Она подошла, сложила руки на животе, опустила голову и сказала негромко, но так, чтобы слышал Михалыч на крыльце, если вдруг прислушается:

— Батюшка, мне бы исповедаться. Подольше, если можно. Тяжело мне что-то.

— Пройдите в ризницу, Галина Петровна, — ответил он так же громко и ровно, как отвечал одиннадцать лет. — Там тише.

Она пошла впереди, не оборачиваясь, мимо Казанской, через левый придел, к низкой боковой двери в ризницу. Он шёл следом, сжимая в руке крест, слышал, как на крыльце Михалыч кашляет и чиркает спичкой, и знал, что тот просидит там ещё минут сорок, пока батюшка не выйдет и не скажет, что можно запирать. За все эти годы Михалыч ни разу не спросил, о чём можно исповедоваться сорок минут человеку, у которого грехов отродясь не было.

Началось это одиннадцать лет назад, в начале весны, через полгода после того, как он похоронил матушку Ольгу. Она сгорела за четыре месяца от той болезни, которую в городе до сих пор не называют вслух. Он сам читал над ней отходную, сам обмывал её вместе с её сестрой, сам потом стоял над могилой, и ему казалось, что стоит не он, а кто-то другой в его рясе, с его бородой, а сам он лежит там, в сырой осенней земле, рядом с ней. Вдовому священнику канон не позволяет жениться второй раз. Он знал это с семинарии — знал, как знают о смерти, не веря, что это когда-нибудь будет про тебя. Оказалось, что про него: жить ему теперь одному до конца, в доме за оградой, с её халатом на крючке в ванной, который он так и не смог снять.

Галина пришла тогда на исповедь в середине Великого поста, в будний вечер, когда в храме никого не было, и плакала — первый и последний раз на его памяти. Рассказывала, что муж её не видит. Что они с Николаем давно живут, как соседи по коммуналке: он уходит на работу, приходит с работы, ест, смотрит телевизор, по субботам уезжает на рыбалку, а в воскресенье привозит кулёк плотвы, которую ей же и чистить. Что она не помнит, когда он в последний раз до неё дотрагивался, не в постели даже, а просто так, рукой по плечу. Что ей сорок семь, а она чувствует себя мебелью, старым сервантом, который жалко выбросить и некуда деть. Он слушал, и сквозь его собственную пустоту поднималось что-то, чему он не хотел давать имени. Договорив, она наклонилась поцеловать крест, потом его руку — и не отпустила эту руку, а прижала к мокрой щеке, держала так, глядя на него снизу. Он не отнял.

В ризнице, куда он увёл её тогда, чтобы дать воды и успокоить, она поцеловала его в губы. Он ответил. Всё случилось быстро, неловко, почти молча, на старом диване, где он отдыхал между службами. Потом они долго сидели рядом, не глядя друг на друга, и она сказала: «Я в субботу приду. Исповедоваться», — в первый раз это слово прозвучало между ними с той усмешкой, с которой звучало потом всегда. Он мог прекратить это в следующую же субботу, в ту, что за ней, в любую из пятисот суббот, что прошли с тех пор. Не прекратил. Каждый раз объяснял себе, что это не блуд, а жалость, что он единственный, кто видит в ней женщину, что Бог, отнявший у него Ольгу, знает, каково ему, и простит. Ни разу он не исповедовал этот грех ни благочинному, ни своему духовнику. Это было самое страшное из всего, что он с собой сделал: человек, который двадцать лет отпускал чужие грехи, одиннадцать лет носил свой нераскаянным, как носят в кармане камень, привыкнув к тяжести настолько, что перестают её замечать.

В ризнице пахло нафталином, воском, старым деревом. На вешалках вдоль стены висели облачения — золотые, зелёные, пасхальные красные, — а в углу стоял тот самый диван, продавленный, с вытертыми подлокотниками, который он не раз собирался выбросить. Галина заперла дверь на крючок привычным движением, не глядя, развязала платок, сложила вчетверо и положила на сундук с облачениями. Вынула из волос шпильки, и тяжёлые, крашенные в каштан волосы с седыми корнями упали ей на плечи. Вместе с платком она сняла с себя Галину Петровну, строгую прихожанку с поджатыми губами. Осталась Галя — полная, усталая, насмешливая женщина пятидесяти восьми лет. Она села на диван, вытянула ноги в тёмных колготках и сказала, разглядывая его с прищуром:

— Ты чего такой? Весь вечер, как на поминках. Я думала, ты кадило уронишь. Масло мне вон на бровь пролил.

— Устал, — сказал он, снимая епитрахиль и вешая её на крючок у двери. — Неделя тяжёлая.

— У тебя каждая неделя тяжёлая, — усмехнулась она. — Всех жалеешь, всех слушаешь. А меня кто пожалеет? — Она помолчала и спросила как бы между прочим, разглядывая свои ногти: — Маринка-то моя к тебе тогда, в обед, зачем приходила? Я ж видела. Месяц прошёл, а она всё как в воду опущенная, Пашке в глаза не смотрит. Чего она тебе наговорила?

— Галя, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты знаешь, что я не скажу.

— Тайна исповеди, — протянула она с той же усмешкой. — Ой, батюшка. Тайна. Да у тебя самого тайн, как у кошки блох, а туда же… Ладно, не говори, больно надо. Иди сюда. Иди, говорю, я соскучилась, неделю тебя не видела, только в окошко в храме. Иди, сними с себя эту свою занавеску, мне на неё смотреть тошно.

Он подошёл. Она взяла его за руку и потянула к себе, он сел рядом — всё было так, как пятьсот суббот подряд: тот же диван, тот же нафталин, тот же крючок на двери. Он смотрел на неё и думал, что неделю назад, вот здесь, через стену, её зять стоял у аналоя и рассказывал, как она сидела с ним на кухне, когда дети уснули, как они пили, чтоб Олегу икалось, и что было потом. А он, священник, не имеет права ни сказать ей это, ни даже показать, что знает. Должен сидеть рядом и гладить её руку, как гладил всегда. Она заметила, что он медлит, и прищурилась.

— Да что с тобой такое? Брезгуешь, что ли? Постарела я, да? Скажи уж прямо, я не обижусь. Мне все мужики прямо говорят, кто глазами, кто как.

— Не говори глупостей, — сказал он хрипло и вдруг, сам от себя не ожидая, взял её за затылок, поцеловал так грубо, что она охнула, стукнувшись головой о спинку дивана. Потом засмеялась ему в рот, низко, довольно, и прошептала, не отрываясь: — Ох ты… Вот это другое дело. А я уж думала, совсем ты у меня святой стал.

Она расстегнула на нём подрясник сверху донизу, сорок мелких пуговиц, быстро, ловко, как застёгивала когда-то пальто дочкам, потом внукам, стянула с плеч. Он остался в рубахе и брюках, худой, жилистый, с седой порослью на груди. Она провела по этой груди ладонью вниз, до ремня, расстегнула ремень, сунула руку ему в брюки и сжала член, уже твёрдый, горячий, так, что он втянул воздух сквозь зубы.

— Стоит, — сказала она с удовлетворением, глядя ему в глаза. — А говоришь, устал. Хуй-то у тебя, батюшка, не святой. Хуй у тебя грешный, правильный, мужицкий.

Она встала, расстегнула кофту, ту самую, с перламутровыми пуговицами, в которой ходила в храм, бросила её на сундук поверх платка. Стянула через голову комбинацию, расстегнула за спиной лифчик, и тяжёлые груди с тёмными широкими сосками легли ей в ладони, словно она сама их ему подносила. Она не прикрылась, не втянула живот, а встала перед ним, расставив ноги, одним движением стянула юбку вместе с колготками и трусами и осталась голой, в одних туфлях. Запах её кожи — тёплый, с «Красной Москвой» и потом — ударил ему в лицо раньше, чем она подняла подбородок. В этом движении было что-то вызывающее, жадное: она стояла не перед ним, а перед всеми, кто когда-либо смотрел на неё как на мебель, и заставляла смотреть иначе.

— Ну? — сказала она тихо, почти насмешливо. — Смотри. Пятьдесят восемь. И всё равно хочешь. Правда?

— Правда, — сказал он. Голос у него сел, и от этой правды стало ещё хуже.

Она опустилась перед ним на колени, на вытертый коврик, стащила с него брюки до щиколоток, провела языком по головке, глядя ему в глаза, как глядела всегда, когда хотела подразнить. Только потом взяла в рот — сразу глубоко, мокро, по-хозяйски, как женщина, которая сорок лет назад научилась это делать и с тех пор не разучилась. Она выпускала его изо рта почти целиком и снова насаживалась губами до самого корня, одной рукой перекатывала в пальцах его яйца, другой, не стыдясь, ласкала себя между ног и смотрела снизу вверх смеющимися глазами. Он сидел, вцепившись в продавленный диван, слышал, как хлюпает у неё между пальцев, и думал — ничего не мог с собой поделать, — стояла ли она так же на коленях на кухне у Павла. Так же ли брала у него. Так же ли смеялись у неё глаза. От этой мысли член стал таким твёрдым, что ему сделалось больно.

— Хватит, — сказал он и сам не узнал своего голоса. — Вставай.

Она поднялась, вытирая рот тыльной стороной ладони. Не давая ей опомниться, он развернул её за плечи, толкнул к сундуку с облачениями. Она упала грудью на сложенный платок, на свою кофту, на парчовую фелонь, которую он не успел убрать, сама бесстыдно выставила зад и оглянулась через плечо с той же насмешкой. Он раздвинул ей ягодицы — она была мокрая до самых ляжек, блестящая, готовая — и вошёл одним толчком, до конца, так резко, что она вскрикнула, вцепилась в край сундука и прошипела через плечо:

— Тише ты, бешеный… Михалыч услышит.

— Пусть слышит, — сказал он и начал её ебать — сильно, грубо, со шлепками, так, как не брал её никогда, держа за бёдра и натягивая на себя. Сундук скрипел и ходил ходуном, её груди тёрлись о парчу. Сначала она шипела, чтобы тише, потом перестала и начала стонать низко, грудью, сквозь зубы, потом в голос, подаваясь ему навстречу. Сквозь стоны она выговаривала то, что он слышал от неё только в первые месяцы, когда она ещё не стеснялась:

— Да… да, вот так… еби меня, Андрюша, как следует… а то всё как с иконой, всё по головке гладишь… давай, сильнее… вот… ох, господи, прости, вот так…

От этого «господи, прости», сказанного ею голой, раком, на сундуке с облачениями, у него потемнело в глазах. Он схватил её за тяжёлые крашеные пряди, потянул на себя, так что она выгнулась, запрокинув голову, и вбивался в неё, слыша, как шлёпает его живот по её заду, как она уже не стонет, а воет. Думал он не о ней, а о Павле, о его больших рабочих руках на этих бёдрах. О том, что так же она, наверное, выла и на той кухне, при спящих внуках за стенкой. Чем больше он об этом думал, тем сильнее брал её, словно мог вытрясти из неё ту ночь, как вытряхивают из сундука моль. Он сунул руку ей под живот, нашёл пальцами клитор, набухший, скользкий, начал тереть, грубо, быстро. Она коротко вскрикнула и, чтобы не закричать во весь голос, впилась зубами в рукав собственной кофты. Кончила она судорожно, долго, толчками, с мычанием в шерстяной рукав; ноги у неё подогнулись, и он держал её за бёдра, чтобы не упала.

— Погоди, — выдохнула она, когда смогла говорить. — Погоди… сядь. Сядь, я сама.

Он сел на диван, тяжело дыша. Она, пошатываясь, подошла и села на него сверху, лицом к нему, расставив полные колени по обе стороны от его бёдер, сама направила его в себя рукой и опустилась до конца. Замерла. Посмотрела в упор, близко, глаза в глаза. Он не выдержал этого взгляда первым и опустил глаза на её груди, а она засмеялась.

— Чего глаза прячешь? — спросила она тихо, начиная двигаться кругами, как умела только она. — Ты сегодня какой-то не такой. Злой. Как будто не меня, а кого-то другого ебёшь. — Она сжала его в себе так, что он застонал. — А мне нравится. Слышишь? Мне такой больше нравится. Злой. Живой.

Она скакала на нём тяжело, сильно, опираясь руками ему на плечи, насаживаясь до конца. Её груди били его по лицу, он ловил ртом большие тёмные соски и прикусывал, а она шипела и смеялась ему в ухо: «Вот так… смотри на меня… не прячь глаза…» Диван скрипел так, что, наверное, было слышно в храме, на крыльце. Он уже не думал ни о Михалыче, ни о Павле, ни о Боге — только о её горячей мокрой тяжести, о запахе, о том, как она сжимает его внутри. Почувствовав, что больше не может, он схватил её за зад обеими руками и вжал в себя до конца, и кончил долго, мучительно, с хрипом, прямо в неё, как кончал всегда, потому что ей давно было можно, а она прижала его голову к груди, гладила по затылку, шепча в макушку что-то неразборчивое, ласковое, — словно это не он её, а она его только что исповедовала и отпустила.

Потом они лежали на продавленном диване тесно, как лежат люди, которым давно не нужно стесняться друг друга: она на спине, укрывшись его подрясником, он на боку, у стены. Она курила в форточку, которую он сам когда-то для неё расклеил, — курить в ризнице было грехом куда заметнее всего остального, что здесь происходило, — пускала дым в чёрное декабрьское небо и молчала. Он смотрел на её профиль, на тяжёлый подбородок, на морщинки у глаз и чувствовал, как то, что он гнал от себя весь вечер, поднимается обратно, неотвратимо, как вода в подвале. Он не имел права. Он знал это твёрже, чем Символ веры: тайна исповеди не знает исключений, ни для жён, ни для матерей, ни для любовниц, и священник, который выносит из-под епитрахили хоть слово, хоть взгляд, перестаёт быть священником, даже если об этом не узнает никто, кроме Бога. И всё-таки он спросил.

— Галя, — сказал он, глядя в потолок. — А в мае, в ту субботу, когда Марина к Кате ездила… Ты где была?

Она не повернула головы, только дым на миг остановился у её губ, а потом пошёл дальше, ровно.

— У Маринки, с внуками. Николай на рыбалку уехал, Пашка один с тремя не управится. Ты же знаешь, я тебе говорила.

— Ты мне говорила, что придёшь в девять. Я до полуночи ждал.

— Не смогла. Васька температурил. — Она стряхнула пепел за окно и пожала голым плечом. — Одиннадцать лет, а ты всё как мальчик. Ждал он. Подумаешь, не пришла один раз.

— Ты после того две недели ко мне не подходила, — сказал он тише. — К причастию не пошла. Глаза прятала. А потом вернулась другая. Злая. Я же вижу, Галя. Столько лет людей слушаю, вижу, когда человек носит что-то. Ты носишь. Скажи мне. Не как… не мне, а Богу скажи, я только свидетель, ты же знаешь. Покайся по-настоящему, один раз, без этой нашей…

Она медленно повернулась к нему. Он увидел её лицо и пожалел о каждом сказанном слове.

— Покаяться, — повторила она раздельно, пробуя слово на вкус. — Мне. Тебе. Голой. В ризнице. Ты сам-то себя слышишь, Андрюша? — Она села, подрясник сполз с её груди, она не стала его поправлять. — Ты мне кто, муж? Духовник? Ты мне сам грех, вот ты кто. Самый главный мой грех, одиннадцать лет уже, а ты меня ещё каяться учить будешь, с хуем, который из меня пять минут как вылез. Нет уж. Перед тобой я каяться не стану. И перед Богом твоим не стану, пока он мне не объяснит, почему мне всю жизнь достаётся, что от других остаётся.

— Галя…

— Что «Галя»? — Она загасила окурок о подоконник резко, с силой, так что посыпались искры. — Хочешь знать, что я ношу? Ладно. Я тебе скажу, только не про себя. Про дочку свою скажу, про Маринку, про святую нашу, которая к тебе в обед прибегала. Думаешь, я не знаю зачем? Знаю. Про баню она тебе каялась. Про Олегову баню, на даче, на юбилее этом проклятом.

У него похолодели руки. Наверное, он переменился в лице, потому что она усмехнулась, зло, устало.

— Что, угадала? Не бойся, ты мне ничего не говорил. Мне Олег сказал. Сам. В августе, у Катьки на дне рождения, нажрался, как свинья, вышел за мной на крыльцо, когда я курить пошла, и говорит: «Вы, Галина Петровна, на меня всю жизнь как на грязь смотрите, а вы знаете, чем ваша Маринка у меня в бане занималась? С пятью моими мужиками, Галина Петровна, до утра, а я первый был». Назло сказал, чтоб меня уесть. Я ему чуть глаза не выцарапала. Хотела в морду плюнуть, сказать, что брешет, — и не смогла. Потому что сразу поверила. Сразу, понимаешь? Ни на секунду не усомнилась.

— Почему? — спросил он.

— Потому что она в меня, — сказала Галина просто, и голос у неё стал вдруг совсем другой, тихий, без злости. — Она вся в меня, Андрюша. Я в её годы… да что в её, я в двадцать лет в Вологде, в общаге на Ленинградской, такое творила, что весь этаж знал. Николая моего на танцах сняла, как кошка, за один вечер, а замуж выскочила, потому что Маринка уже сидела во мне. Свекровь меня до смерти шлюхой звала, и правильно звала. А потом я завязала. Платок надела, губы поджала, сорок лет святую из себя строила, дочек в строгости растила, чтоб не дай бог в меня. Маринка тоже завязала, пятнадцать лет святую строила. И что? Выпила сладкого вина, и вылезло. Как у меня вылезло, когда я к тебе в первый раз пришла. — Она взяла с подоконника пачку, вытащила новую сигарету, повертела в пальцах и не закурила. — Мы все одинаковые, Андрюша. Маринка, я, Катька, ты. Все. Только все притворяются, а я одна не притворяюсь. Ну, перед тобой не притворяюсь. Перед тобой одним.

Он молчал. Она смотрела на него и вдруг снова усмехнулась, по-старому, криво.

— Тридцать лет, — сказала она. — Тридцать лет мой Коля на меня не смотрит. Я для него как сервант. Стоит, и ладно. Он на Тамарку твою набожную, и то чаще глядит, когда она в магазине перед ним в очереди стоит, чем на меня за тридцать лет. И зятья такие же. Олег меня гадюкой зовёт, а Пашенька, золотой наш, тот вежливый. «Галина Петровна, вам стульчик. Галина Петровна, давайте я вам давление померю». Как на бабку смотрит, на старуху, у которой песок сыплется, которую надо пропустить в дверях и посадить в углу. А я, Андрюша, не старуха. Я, может, баба ещё хоть куда, ты вон сам видел. Ну ничего, он у меня…

Она осеклась на полуслове. Что-то метнулось у неё в глазах и спряталось; она отвернулась к форточке и всё-таки закурила, долго чиркая зажигалкой. А он лежал рядом и знал продолжение этой фразы дословно, со всеми подробностями, которые Павел, краснея и комкая кепку, выдавил из себя неделю назад у правого придела. Знал — и молчал. Сказать «я знаю» значило предать Павла, промолчать — предать её, или себя, или Бога, он уже не понимал, кого.

— Что «ну ничего»? — спросил он наконец, и сам ужаснулся тому, что спросил.

— Ничего, — отрезала она и встала с дивана. — Нечего тебе знать. Я тебе не Маринка, я к тебе в обед с повинной головой не бегаю.

Она одевалась быстро, не глядя на него: щёлкала застёжками, путалась в колготках, застёгивала перламутровые пуговицы — с каждой пуговицей снова становясь Галиной Петровной. Когда она закалывала волосы шпильками перед тёмным окном, как перед зеркалом, и туго повязывала платок под подбородком, от Гали, которая полчаса назад выла на сундуке, не осталось ничего, кроме красного пятна на шее, там, где он её укусил. Платок закрыл и его. У двери она обернулась.

— Ты на меня не дуйся, Андрюша, — сказала она уже совсем мирно, почти ласково. — Я злая сегодня. Сам виноват, раздраконил меня. В субботу приду. Исповедоваться. — Она улыбнулась той самой улыбкой, с которой столько лет говорила это слово, и откинула крючок. — Михалычу скажи, пусть запирает. Я через боковую.

Ушла. Он слышал, как простучали её каблуки по каменному полу храма к боковой двери, как дверь скрипнула и закрылась. В ризнице остался запах её духов, табака, нафталина и того, что было между ними. На диване лежал смятый подрясник. Он сидел на краю дивана в одной рубахе и смотрел на этот подрясник, как смотрят на чужую вещь.

Отец Андрей оделся, застегнул все сорок пуговиц, путаясь в петлях, вышел в храм и долго стоял в темноте, где горела только лампада перед Николаем Угодником да ещё одна, неугасимая, у Казанской, на её месте. За месяц к нему пришли трое из одной семьи, каждый принёс то, что не смел принести никому другому. Марина не знает про кухню, Павел — про баню, Галина — что Павел был здесь; всё знает он один. Той же рукой, что за десять минут до прихода Марины расстёгивала кофту её матери, он отпустил дочери её баню, а час назад держал за волосы саму Галю. Сказать он не может никому ни слова. Покаяться сам не может, потому что пришлось бы рассказать всё. Не может даже прекратить: в субботу она придёт, а он будет ждать.

Он попробовал молиться: встал на колени перед Николаем Угодником, на ту самую полосу пола, где днём лежит солнце, начал «Боже, милостив буди мне грешному» — и на «грешному» остановился. Эти слова ничего не значили в его рту. Он произносил их, как Михалыч произносит «запирать, что ли, батюшка?», по привычке, и за ними не было ничего, кроме страха. Лампада потрескивала, по стенам ходили тени, с площади доносился далёкий гул машины. Он стоял на коленях на холодных плитах и ждал, сам не зная чего, — может быть, знака, может быть, того, что кто-нибудь придёт и снимет с него всё это хоть на минуту, как он сам снимал с других.

Дверь скрипнула за спиной — тяжело, протяжно, как скрипела всегда, когда её открывали с площади. Он вскочил с колен, отряхивая подрясник, уверенный, что это Михалыч пришёл спросить, запирать ли, обернулся и увидел в проёме, на фоне жёлтого фонаря у ограды, невысокого сухого старика в старой болоньевой куртке. Тот стоял на пороге, не решаясь войти, и снимал с головы кепку. Отец Андрей не сразу его узнал: в храме он видел его раза четыре — на венчании Марины, на похоронах его матери, на крестинах Васьки, где тот простоял всю службу у самой двери, готовый в любую секунду выйти покурить, да ещё на Пасху, когда Галина его всё-таки затащила. Николай Степанович Лаптев, муж Галины, отец Марины и Кати, тихий человек, о котором в городе знали только, что он сорок лет отработал на элеваторе, не пьёт, по субботам ездит на рыбалку и ни с кем не ссорится. Он прошёл по проходу, стуча по плитам тяжёлыми ботинками, остановился у аналоя под Николаем Угодником, своим тёзкой, и долго сворачивал кепку в тугой жгут, расправлял, сворачивал снова. Отец Андрей смотрел на эти руки и не мог отвести глаз: неделю назад здесь так же стоял его зять.

— Батюшка, — сказал Николай Степанович негромко, глядя ему прямо в лицо светлыми, выцветшими, совершенно спокойными глазами. — Мне надо исповедаться. Сейчас, пока никого нет. Можно?

У отца Андрея затряслись руки, он спрятал их в рукава. В голове стало пусто, звонко, и в этой пустоте была одна мысль, простая и страшная: он знает. Видел, как Галя выходила через боковую дверь, видел свет в окне ризницы, пришёл — и сейчас скажет. Что тогда отвечать, как смотреть в эти выцветшие спокойные глаза? Николай Степанович, видно, всё это прочёл, потому что коротко усмехнулся одними уголками губ и покачал головой.

— Да вы не тряситесь, батюшка, — сказал он почти ласково. — Я не драться пришёл. Мне шестьдесят три года, какое там драться. Видел я, как Галя через боковую вышла, это правда. Тамара через площадь живёт, у неё окна аккурат на ваш храм. Я по субботам у неё, выйду за папиросами, а у вас в ризнице свет. Постою за углом, пока Галя не уйдёт, чтобы ей на глаза не попасться. Лет одиннадцать уже так. — Он помолчал и добавил просто, без укора, как о погоде: — Я про вас с Галей знаю, батюшка. С самого начала знаю, с той весны, после похорон матушки. Галя тогда молодая стала. Тридцать лет ходила старухой, а тут щёки красные, поёт на кухне. Я сразу понял. Я ж не слепой, я только молчу.

— Николай Степанович… — начал отец Андрей, и голос у него сорвался.

— Погодите, батюшка, — сказал тот, подняв ладонь. — Дайте я сначала скажу, а то не соберусь, я ж не мастер говорить. Я всё знаю. Не только про вас. Про Маринку знаю, про баню эту у Олега, на юбилее. Витька рыжий, с наколкой, в шиномонтажке на Заводской хвастал, какая у Олега свояченица аптекарша, да что она с ними в бане вытворяла. А у меня там кум колёса меняет, он мне и донёс. — Кепка в его руках скрутилась туже. — И про Пашку с Галей знаю. Я в ту ночь не на рыбалке был, у Тамары, как всегда, а утром, в шестом часу, заехал к Маринке рыбы внукам завезти. Ключ у меня свой. Захожу, а на кухне две рюмки, бутылка пустая, Пашка на диване спит, Галя из ванной выходит в его рубахе. Они меня не видели. Я рыбу в холодильник положил тихонько и ушёл. — Он помолчал. — Катька с Пашкой ещё до Маринкиной свадьбы была, за месяц. Сама мне сказала, когда мать мою поминали, выпила лишнего. А про Олега и говорить нечего, про Олега весь город знает. Вот так, батюшка. Жена, дочки, зятья. Я про всех всё знаю и столько лет молчу.

Отец Андрей стоял перед ним, вцепившись в край аналоя, и не мог вымолвить ни слова. Про Катю он не знал. Катя никогда ему в этом не каялась, Павел о ней не сказал ни слова, когда стоял на этом самом месте и клялся, что любит жену. Только теперь, с опозданием в пятнадцать лет, он вспомнил венчание Марины: Катя стояла за сестрой, не поднимая глаз, а он решил, что ей просто волнительно. Он молчал дольше, чем требовал ответ. Духовник этой семьи, месяц носивший в себе её тайны, держал только те, что ему принесли, а тихий старик с элеватора, который в храм не ходит, знал больше, чем он узнал за все свои исповеди.

— Зачем вы пришли? — спросил он наконец хрипло. — Если всё знаете… Зачем?

— Так каяться, — удивился Николай Степанович. — Я ж сказал. Я не про них пришёл, их грехи пусть сами носят. Я свой принёс. — Он выпрямился, насколько позволяла сутулая спина, и сказал отчётливо, видно, не раз проговорив это по дороге: — Тамара у меня, батюшка. Тамара Ивановна, которая у вас подсвечники чистит и по субботам первая уходит, после «Слава в вышних». Давление у неё, кот, сериал. Это она ко мне уходит. Я её всю жизнь люблю, ещё до Гали любил. Галя тогда Маринкой забеременела, я и женился, решил: раз женился, всё прежнее кончилось, буду жить как положено. А через месяц уже опять у Тамариной двери стоял. С самого начала брака на две семьи живу, не тридцать лет, а почти сорок. В одной у меня жена и дети, в другой женщина, без которой я не умел, и обеим говорил, что иначе нельзя. — Он провёл большим пальцем по шву кепки, проверяя, не разошлась ли ткань. — Никакой рыбалки у меня нет и не было. Удочки у Тамары в кладовке стоят, а рыбу я на рынке беру, у Зинки, она мне уже без слов заворачивает. Галя не знает. Ни дочки, ни зятья. Для них папа на рыбалке. А последние одиннадцать лет мне и врать-то, считай, не надо, Галя по субботам сама у вас до ночи исповедуется.

Он поднял глаза на священника, и тот невольно отпустил край аналоя, словно его застали за чем-то постыдным.

— Вы не думайте, что мне всё равно, — сказал Николай Степанович. — Мне и за Маринку больно, и за Катьку, Галя мне не чужая, я с ней жизнь прожил. Только из нашего дома первым ушёл я, батюшка. Вечером возвращался, детям гостинцы привозил, а сам всё ждал, когда опять можно будет уйти. Чего я теперь им скажу — как вы посмели? — Он помолчал. — Я не потому молчу, что всех простил. Я сам у них прощения ни разу не попросил.

Он посмотрел на лампаду, и голос у него впервые дрогнул.

— Болеет она, Тамара. Врачи говорят, до весны. Умирает та, которую я всю жизнь любил, а я по воскресеньям домой прихожу, как ни в чём не бывало, и спрашиваю у Гали, что на обед. — Он сжал кепку обеими руками и уже не расправлял. — Тамара меня к вам и послала. Сегодня прямо из дому выставила: сходи, говорит, Коля, исповедуйся, хоть раз в жизни, к отцу Андрею сходи, он добрый, он всё поймёт, он, говорит, святой человек. — Николай Степанович снова посмотрел ему в глаза. — Она в вас верит, батюшка. Одна, может, во всём городе. Каждую субботу за вас свечку ставит, прежде чем ко мне уйти. Вы уж её не разочаровывайте. И Гале ничего не говорите, тайна же. Вы ж умеете молчать. Вы у нас лучше всех молчать умеете.

Он, кряхтя, опустился на колени на холодные плиты, прямо на то место, где днём лежит солнечная полоса, где месяц назад стояла его дочь, а неделю назад зять, и склонил седую, коротко стриженную голову с розовой стариковской кожей на макушке. Замер, ожидая. Отец Андрей сказал: «Сейчас», — и ушёл в ризницу. Епитрахиль висела на крючке у двери, где он её оставил; на диване ещё не разгладилась вмятина. Он снял епитрахиль, поцеловал её и вернулся к аналою. Поднял её обеими руками над склонённой головой — и руки остановились в воздухе.

— Ну что же вы, батюшка, — сказал Николай Степанович тихо, не поднимая головы. — Накрывайте. Отпускайте. Вы ж у нас тут один без греха.

Отец Андрей долго стоял над ним с поднятой епитрахилью, слышал, как потрескивает лампада перед Николаем Угодником, как на крыльце Михалыч кашляет, чиркает спичкой. Потом руки опустились сами. Епитрахиль легла на седую голову тяжело, как ложится мокрое бельё, и он начал разрешительную молитву, читанную тысячи раз. На словах «прощаю и разрешаю» голос у него сел, последнее он договорил почти шёпотом.

Николай Степанович перекрестился, поцеловал крест и Евангелие, но вставать не спешил. Отец Андрей снял с его головы епитрахиль и так её и не отложил. Постоял ещё, сжимая её в руках, потом опустился рядом, на те же холодные плиты, плечом к плечу со стариком.

— Простите меня, Николай Степанович, — сказал он.

Тот повернул голову, посмотрел на него долго, без удивления, ничего не ответил. Только положил ему на плечо тяжёлую руку с мозолями и так подержал.

Лампада потрескивала. Михалыч на крыльце докурил и затих. Отец Андрей стоял на коленях под его рукой и не знал, кого он сейчас отпустил: его или себя.