Глава 1.

Часть 1. Город. Утро отъезда.

Сергей проснулся в шесть — за час до будильника. Он лежал и смотрел на жёлтые пятна на потолке. В дождь над изголовьем всегда проступало тёмное пятно, будто дом напоминал: он здесь хозяин, а они — будто гости, временные. В углу обои отслаивались лоскутом, напоминающим карту области. Сергей привычно подумал про ремонт и привычно отогнал эту мысль. Кредит за свадьбу ещё не выплачен, впереди коммуналка и продукты — в этом уравнении для молотка и новых обоев места не оставалось.

Раньше Сергей иногда обращался за помощью к отцу, но после его трагической гибели три года назад мог рассчитывать только на себя. И эта мысль не ударяла внезапно — она просто лежала где‑то под рёбрами, привычная и тяжёлая, как ещё один ежемесячный платёж, который никуда не денется.

Рядом спала Вика. Блондинка с длинными волнистыми волосами: они лежали свободно, а несколько прядей мягко обрамляли лицо. Свернувшись калачиком и поджав колени, она выглядела хрупкой и почти невесомой. У неё светлая кожа, выразительные голубые глаза, аккуратные черты и лёгкая, чуть застенчивая улыбка, которая проскальзывала даже во сне. В её облике не было нарочитой эффектности — скорее спокойная, тёплая красота, которая притягивает именно своей естественностью. Её фигура была женственной: плавные линии, тонкая талия, естественные пропорции.

Ей было всего двадцать два — с той юной грацией, которую не спрячешь.

Они поженились полгода назад, в январе, когда в ЗАГСе было морозно и почти пусто. Медового месяца не случилось: сразу работа, долги, вечная экономия. Вика раскладывала деньги по конвертам на кухонном столе, подписывая их ровным ученическим почерком: «квартплата», «еда», «кредит». Когда Сергей однажды предложил съездить куда‑нибудь хотя бы на выходные, Вика просто посчитала расходы на салфетке и покачала головой.

А сейчас он просто устал. На работе затишье — заказов почти нет, и это «почти нет» било по нервам сильнее любой гонки: когда ты водитель‑экспедитор, тишина на линии — это не отдых, это пустые километры и чувство, что машина едет, а деньги — нет. У Вики, хоть и был свободный график, покоя всё равно не было: она работала администратором в салоне красоты, где «свободный» значил только одно — ты на ногах столько, сколько нужно, чтобы всё держалось. Вечерами она возвращалась с гудящими ступнями, с этой привычной усталостью от чужих настроений: кому‑то не понравился оттенок, кто‑то опаздывал и срывался на ресепшене, кто‑то требовал «прямо сейчас», будто красота не терпит ни секунды промедления. И вот эта странная тишина — без срочных доставок, без недовольных голосов, без необходимости кого‑то успокаивать и всё успевать — вдруг стала давить сильнее любой суеты. Денег едва хватало на самое необходимое, а вспоминать о медовом месяце было больно.

И тут Сергея осенило: турбаза дяди Коли. Это не роскошь и не подарок, а просто шанс на неделю забыть об аренде, о конвертах на кухонном столе и о том, что каждый день нужно что‑то «вывозить».

Сергей осторожно коснулся её плеча — не сильно, будто боялся спугнуть сон, как что‑то хрупкое и редкое, что в их доме стало появляться всё реже.

— Просыпайся, любимая.

Она что‑то невнятно пробормотала, зарылась носом в подушку, будто хотела спрятать от света не только лицо, а вообще всю себя. Потом, сдавшись, потянулась — длинно, до тихого хруста в плечах, выгибая спину, как кошка, которая ещё надеется, что день можно отложить. Руки ушли вверх, пальцы растопырились, будто она пыталась ухватить ещё хоть пять минут тишины. Прядь волос упала на лицо, и Вика смахнула её, не глядя, всё ещё с закрытыми глазами.

— Что случилось, Серёжа?

Он предложил сразу:

— Слушай, а давай съездим на турбазу к дяде Коле, отдохнём хотя бы недельку? У него там домики пустуют, место классное, рядом озеро. Побудем на природе, никуда не торопясь. Для нас всё это будет бесплатно — по‑родственному. Заодно и познакомитесь.

Сергей запнулся, будто сам чувствовал, что вываливает предложение слишком резко, и поспешил добавить чуть тише:

— Николай — дядя, брат отца. Одинокий он, простой мужик, лет пятидесяти пяти. Раньше строительным бизнесом занимался, а потом, видно, дела пошли прахом. В итоге с каким‑то другом выкупил старую базу, подремонтировал её… и так там и остался. Отец рассказывал, что они с тем другом теперь там постоянно живут. Я, правда, сам не помню толком — маленьким был, когда про это говорили.

Вика ещё нежилась в постели, не спеша приходя в себя.

— К чужому человеку, — тихо произнесла она. — И бесплатно. Такое всегда чувствуется: будто потом придётся отрабатывать это благодарностью каждую минуту.

— Это не «чужой», это родня, — упрямо возразил Сергей. — И домики правда пропадают без дела. Нас никто не заставляет быть обязанными. Просто нужно выдохнуть.

— А он хоть знает, что ты собрался к нему в гости, да ещё не один?

— Это не проблема, — ответил Сергей. — Я позвоню ему сегодня и спрошу, что и как. Но уверен, он будет не против. Я его года четыре не видел.

Она снова замолчала, взвешивая не слова, а саму возможность — возможность не считать, не планировать и не экономить.

— Ладно. Но если будет неловко — мы уедем. Хоть на второй день, хоть посреди ночи. Договорились?

— Договорились, — быстро кивнул он, боясь, что она передумает.

День шёл своим чередом. Днём Сергей созвонился с дядей. Тот обрадовался так, будто сквозь трубку теплом повеяло от этого растерянного: «Серёж, ты?!» — после стольких лет редких звонков. А когда Сергей сказал, что приедет с женой, дядя словно встряхнулся — будто долго сидел в полумраке и вдруг увидел яркий свет.

— С женой?! — переспросил дядя Коля. В голосе смешалось всё сразу: удивление, радость и какая‑то мальчишеская суета. — А я и не знал, что ты женился… Ну‑ка, рассказывай! Красивая? Добрая? Вы вдвоём ко мне на базу? Так это… приезжайте! У меня тут домик самый лучший, я его в прошлом месяце подлатал: печка новая, окна покрасил, стол на веранде поставил… Будет ваш, не обсуждается!

Сергей слушал этот поток слов и сам невольно улыбался. Было так странно и в то же время правильно слышать, как дядя — обычно такой сдержанный — вдруг рассыпается словами. Ему хотелось успеть всё: и про свадьбу расспросить, и про дом рассказать, и обязательно добавить, что «наконец‑то хоть кто‑то приедет, а то тишина тут такая, что даже чай пить не в радость».

— Приедем, дядя, — тихо ответил Сергей. На душе стало чуть легче: впервые за долгое время поездка не казалась ни авантюрой, ни обузой. — Обязательно приедем.

Вечером, сидя на кухне, Сергей смотрел на жену и в её глазах видел лёгкую тревогу.

— Точно едем? — спросила она, будто ещё надеялась, что он скажет: «Шучу».

— Точно, — кивнул Сергей. — Но если передумала — можем не торопиться.

— Не передумала, — вздохнула она, садясь и обхватывая колени. — Просто… не люблю, когда всё решается за один вечер.

— Я тоже, — честно сказал он. — Но когда выбора почти нет, приходится решать быстро.

Вечером Вика привычно проверила холодильник, сложила в пакет то, что точно пригодится, и убрала половину обратно — «на пять дней хватит». Сергей молча наблюдал, как она шевелит губами, подсчитывая, и ему вдруг стало горько: она и в этой поездке продолжала считать, будто если сделать всё правильно, то и отдых получится не «дешёвым», а настоящим.

— Зачем ты берёшь продукты? — спросил он, заметив наполненный пакет. — Дядя Коля сказал, что у него на базе всё есть. Нас ждут, не нужно ничего везти.

Вика на мгновение замерла, сжимая ручку пакета.

— Но… так будет вежливее, — тихо произнесла она. — Мы же гости. Надо что‑то принести.

Сергей мягко забрал у неё пакет и поставил его обратно на стол.

— Дядя Коля сам сказал, что хочет нас угостить. Не надо чувствовать себя неловко. Мы просто отдыхаем, помнишь?

Вика кивнула, но её руки всё ещё слегка дрожали, когда она убирала продукты обратно в холодильник.

Собирали вещи без суеты: две дорожные сумки и старый чемодан — одежда, купальники «на всякий случай», документы. Вика надела те самые узкие джинсы, в которых казалась Сергею одновременно дерзкой и уязвимой, белую футболку, а сверху накинула льняную рубашку с закатанными рукавами — днём будет палить, а вечером пригодится. Кофту брать не стала: «В такую жару она точно не понадобится». Сергей натянул спортивные штаны и футболку, привычно проверил ключи и бумажник.

— Ну всё, решили значит, едем, — сказал Сергей и обнял Вику.

Собирали вещи без суеты: две дорожные сумки и старый чемодан — одежда, купальники «на всякий случай», документы. Вика надела те самые узкие джинсы, в которых она казалась Сергею одновременно дерзкой и уязвимой, белую футболку, а сверху накинула льняную рубашку с закатанными рукавами — днём будет палить, а вечером пригодится. Кофту брать не стала: «В такую жару она точно не понадобится». Сергей натянул спортивные штаны и футболку, привычно проверил ключи и бумажник.

Ну всё решили значит едем сказал Сергей и обнял Вику.

Они выехали из города, когда солнце уже стояло над домами и сушило ночную росу на асфальте. На обочине дремали в кабинах своих грязных ГАЗелей дворники, а у круглосуточной шаурмичной на въезде уже крутился вертел — запах жареного шёл через приоткрытое окно и делал Сергея вдруг по-детски голодным. Вика смотрела в окно: серые многоэтажки сменялись частным сектором с покосившимися шиферными заборами, потом начались поля. Город оставался позади — исчезли сигнализации, гул трассы, дальний перестук электрички — и с каждым километром в салоне становилось так тихо, что слышен был гул мотора и то, как поскрипывает под ногами коврик.

Асфальт кончился через полчаса. Дальше начиналась грунтовка — сухая, серая, изрытая ямами, по краям заросшая лебедой. «Лада» подпрыгивала на кочках, подвеска скрипела, и Вика то и дело хваталась за поручень над дверью. В ногах на полу тряслась жестяная канистра — ритмично, без остановки, будто машина тарахтела ещё и внутри салона.

— Ну и дороги, — проворчала Вика. — Как тут люди живут?

— Привыкли. В распутицу тут, наверно, вообще не проехать. Только на тракторе.

— На тракторе? — Вика невольно улыбнулась. — Забавно.

— Ничего, зато тихо. Ни пробок, ни соседей за стенкой, ни сигнализаций под окном.

Вика задумалась. Она привыкла к городскому шуму так, что перестала его слышать — а теперь, когда его не стало, тишина звенела в ушах. Что она будет делать на базе, где, судя по всему, даже интернета нет?

— А что мы там вообще будем делать?

— Ну, отдыхать. Погуляем, на озеро сходим. Отец рассказывал, дядя Коля отличные места знает: можно и рыбу половить, и в лесу погулять.

— Баня есть? — спросила Вика осторожно.

— Должна быть. На базах она всегда есть.

— Ладно. Но если там пауки — я сразу домой, — Вика показала язык.

— Уже учёл, — отозвался Сергей, не отрываясь от дороги.

За окном тянулись поля — золотистые, выгоревшие на солнце, с редкими лесополосами. Над обочинами дрожал горячий воздух, и казалось, что земля дышит. Где-то далеко, за оврагом, темнел берёзовый лесок.

— Красиво, — сказала она тихо.

— Ага, — согласился Сергей.

— А почему ты не приезжал к дяде раньше?

Сергей помолчал. Пальцы его чуть крепче сжали руль.

— Учёба, потом работа. А дядя после смерти тёти Любы замкнулся.

— Он что, до сих пор один?

— Один. Говорит, что не может никого другого представить рядом. Всё Любу вспоминает.

Вика смотрела на поля и пыталась понять это: годы одиночества у озера, пустой дом, один стул за столом, одна кружка. Она поёжилась.

— А он не злой? — спросила она. — Твой дядя.

— Да нет, что ты. Он добрый, просто немного суровый. Деревенский мужик, привык всё сам. Но ты не бойся, он тебе понравится.

Вика не была в этом уверена, но спорить не стала.

Сцена 2. База. Первая встреча.

Грунтовка вилась среди сосен ещё километр, потом лес расступился — и за поворотом открылось озеро. Оно лежало ниже дороги, большое, тёмно-синее в середине и светлое у берегов, и от него поднимался ровный, обстоятельный покой. Вдоль ближнего берега, уступами, стояли домики — срубные, покрашенные в разные времена и в разные цвета: зелёный, жёлтый, один синий. Дальше, на мысу, виднелся большой двухэтажный дом с башенкой — похожий на дачу человека, который когда-то строил не для себя. За ним — столовая с верандой, навесы для лодок. Кое-где краска облезла до сучков, скамейки поросли мхом по краям, но всё было подметено, выкошено, покрашено там, где надо. Так выглядит запущенность, которую кто-то отказался пустить дальше.

— Вот оно, — сказал Сергей и притормозил у шлагбаума, вернее, у того, что от него осталось: поднятая поперёк въезда жердь на верёвке.

— Красиво, — сказала Вика и не соврала. Красиво было по-настоящему: так, что на секунду захотелось достать телефон и снять, а телефон остался лежать в сумке, и хорошо, что остался.

Из-за угла ближайшего домика вышел человек. Шёл размеренно, без спешки, вытирая руки о штаны. Лет пятьдесят с хвостиком, крупный, ширококостный, с седеющей бородой, стриженной коротко, и с руками, по которым сразу было понятно, что они привыкли к работе. Никуда он не торопился, ничему не удивлялся — посмотрел на подъехавшую «Ладу» так, как смотрят на облако: отметят и пойдут дальше.

— Дядя Коля! — Сергей высунулся из машины. — Здорово!

Николай (это был он) замедлил шаг. Он не побежал навстречу и не расплылся в улыбке — остановился в паре шагов, оглянул машину, потом Вику за окном и только потом перевёл взгляд на племянника. Лицо у него было собранное, непроницаемое, как у человека, который привык встречать гостей в одиночку и не вполне понимает, зачем их теперь двое.

— Серёга, — сказал он наконец. Голос был сдержанный, чуть хриплый. — Ну, добро пожаловать.

И только когда Сергей обнял его — коротко, по-мужски, — дядя Коля словно оттаял: служебная собранность отступила, и проступило то, что было под ней, — тепло, застенчивое и не привыкшее показываться.

— Серёга. Приехал всё-таки, — сказал он и пожал племяннику руку крепко, обеими руками, как принято у таких людей: не пожать — обхватить.

Рядом с Сергеем дядя выглядел внушительно: широкие плечи, тяжёлые кисти с остатками мозолей, крепкая, ещё не ссутулившаяся спина — сразу было видно, что за плечами годы стройки. Сергей, не самый мелкий парень, вдруг почувствовал себя рядом с ним пацаном, которого привели знакомиться.

— Привёз тебе, — Сергей кивнул на Вику, — смотри: жена. Вика.

Вика вышла из машины, приглаживая волосы, растрепавшиеся в дороге. Ветер тут же подхватил светлые пряди и бросил их ей на лицо. Она засмеялась, убирая их, и в этот момент была особенно лёгкой — будто сбросила с себя всю городскую тяжесть.

И Николай посмотрел на неё.

Вика стояла в белой футболке и джинсах, а сверху — в лёгкой льняной рубашке с закатанными рукавами; на шее висел тонкий шнурок с маленьким кулоном, который покачивался при каждом движении. Ветер трепал её волосы, солнце ложилось на кожу тёплыми пятнами, и она щурилась на свет — и была в этом свете вся целиком: живая, молодая, из другого мира, где люди не вытирают руки о штаны. Николай смотрел на неё не секунду, а чуть дольше, позволяя взгляду скользить по ней — бережно, почти ласково. В этом взгляде читалось не просто восхищение, а немое, пристальное признание её красоты, взвешивающее каждый изгиб и каждое движение. Внутри у него что-то протяжно качнулось, как качается старая лодка, когда на неё встают: не упадёт, но отзовётся. Он отвёл глаза первым.

— Здравствуй, Вика, — сказал он. Голос у него оказался низким, спокойным, с той медлительностью, с которой на этой базе никто никуда не бежит. — Проходите, гости дорогие. Дом для вас готов. Печку не топил, конечно, в такую жару, но я всё прибрал, постель постелил.

— Спасибо, — сказала Вика и сама не поняла, отчего вздохнула: чуть-чуть, глубоко, как вдыхают незнакомый воздух. — Вы Николай… Николаевич?

— Николай Степаныч, — сказал он и чуть усмехнулся уголком бороды. — Папаша твой, Серёга, всё Степанычем меня называл, когда дулся. Можешь звать просто дядя Коля.

— Дядя Коля, — повторила Вика, примеряя слово.

Он взялся за самую тяжёлую сумку, не спросив, — так, что спорить было бесполезно, — и повёл их вдоль домиков к тому, что стояло чуть поодаль, отдельно: покрупнее других, с крыльцом и чистыми стёклами.

— Это вам, гостевой. Два окна на озеро, печка есть, но она не понадобится. Душ — вот за углом, на улице: бочка на помосте, вода к вечеру нагреется на солнце, — он коротко кивнул в сторону деревянной будки с тёмной бочкой на крыше. — Баня вон там, у воды, между домами. Если топить понадобится — скажите.

— Баня нам потом, — сказал Сергей и взглянул на Вику — быстро, вопросительно.

Она не успела понять, о чём вопрос. По дороге они прошли мимо открытой беседки: стол, широкие скамьи, столб, на котором сушились натянутые сети. Стояла она метрах в десяти от гостевого дома, чуть в стороне, под старой берёзой, и оттуда открывалось всё озеро — и мыс, с которого только что гудел мотор Михалыча.

— Если что понадобится — я вон там, — Николай кивнул на такой же дом напротив, у которого на крыльце висело вытертое полотенце и стояла пара резиновых сапог. — Только ночью не стесняйтесь стучать. Слух у меня ещё тот.

В домике пахло свежим деревом и нагретым за день солнцем. На столе — чистая скатерть, две кружки, вазочка с яблоками: мелкими, кривыми, садовыми — настоящими. Кровать застелена накрест, как в поезде. Вика оглядела всё это и почувствовала себя виноватой — впервые с утреннего разговора.

— Тут даже красивее, чем я думала, — сказала она тихо, почти не слышно.

Пока разгружали машину, с озера донеслось — гулко, протяжно, на всю воду:

— Ко-о-оль! Кто к нам пожаловал?!

От мыса, от большого дома с башенкой, отплывала моторка. За рулём стоял мужчина в ярко-жёлтой жилетке поверх пухлой, ухоженной фигуры — единственное яркое пятно на всём озере.

— Михалыч, — сказал Николай, и голос у него стал на полтона суше. — Мой приятель и сосед.

— Кого я вижу! — моторка ткнулась носом в берег, и Михалыч выпрыгнул на песок с ловкостью, не свойственной его габаритам. Он был лет сорока пяти, гладкий, румяный, с дорогими часами на толстом запястье и золотой цепочкой, мирно спящей под расстёгнутым воротом. Подошёл широким, шумным шагом, широко развёл руки, будто приглашая в объятия сразу обоих:

— Значит, вот кто к нам едет! А я с утра всё поглядывал на дорогу — думал, кого это Колька везёт. Наконец-то племянничек-то нашёлся!

— Сергей, — представился Сергей, коротко кивнув. — А это Вика, моя жена. Дядя Коля — мой дядя, в общем понятно.

— Мы уж знакомы, — усмехнулся Николай. — Тридцать лет как.

— Очень приятно, — Вика протянула руку. — А я, значит, та самая жена, о которой дядя Коля не знал до прошлой пятницы.

Он оглядел Вику с явным, добродушным любопытством — так разглядывают долгожданных гостей, а не близких друзей. Долго. С ног до головы, с расстановкой, как оценивают вещь на рынке: и рубашку отметил, и то, как она держит спину — прямо, не прячась, и волосы, которые ветер трепал и никак не давал уложить. Потом улыбнулся ей широкой, доброй улыбкой человека, который считал, что весь мир обязан радоваться его приезду.

— Так это и есть та самая Вика? Серёжа, у тебя такая жена! — сказал он. Он взял её руку в свои пухлые ладони — и не спеша отпустил. — Красавица. Умница. Верное решение. Такую жену — и в такую глушь везти? Смелый ты человек, Серёга. Сюда хоть загорать, хоть валяться — только успевай вертеться, солнышко не ждёт! Правда, Коль? Вот бы тебе, Коль, таких гостей почаще — разглядел бы ты наконец, что на свете, кроме рыбы, ещё кое-что красивое водится.

Вика неуверенно улыбнулась — то ли шутка была, то ли нет. Сергей тоже засмеялся, но как-то коротко.

Николай стоял чуть в стороне, у сумок, и смотрел, как Михалыч держит руку его гостьи. Лицо у него было спокойное. Только желваки на крупных, поседевших скулах шевельнулись один раз и улеглись. Потом он не спеша опустил сумки на песок, подошёл и снял с гвоздя у причала жёлтую брезентовую накидку для лодки — ту самую, которую Михалыч вечно терял и вечно просил у него.

— Обедать будете? — спросил он гостей. — Уха есть. Утром сварил. — А тебе, Михалыч, — прибавил он, уже не глядя на него, — самое время на воду. Щука сегодня по воде ходит, к вечеру совсем разойдётся. Успеешь и наловить, и к ужину вернуться. Со щукой и вернись: я в беседке чайник поставлю.

Михалыч моргнул — он, кажется, ещё что-то придумывал про кое-что красивое, — но накидка уже была у него в руках, а голос Николая звучал так ровно и веско, будто он не отправлял человека, а просто объявлял погоду.

— Щуку так щуку, — хмыкнул Михалыч, устраивая накидку на моторке. — Учтите, Коль: если вернусь с трофеем — вы все мне аплодируете. — Он подмигнул Вике: — Не скучайте без меня, Викуля. Вечером расскажу, какие тут места таинственные.

Моторка завелась с третьего раза, отсалютовала волной и скрылась за мысом, гремя мотором так, что озеро ещё минуту продолжало гудеть, будто не сразу поверило, что шум кончился.

— Ну, к обеду, — сказал Николай и поднял сумки. — Проходите.

Сцена 4. После обеда. Солнце, озеро и тишина

Уху ели в беседке под старой берёзой — стол ещё дышал полуденным зноем, а над водой стоял запах дыма, укропа и чего-то родного. Вика сама не заметила, как попросила добавки. Николай молча кивнул, будто именно этого и ждал, и подлил ей ещё в миску, не спрашивая. Сергей ел, поглядывая то на дядю, то на Вику, будто хотел убедиться, что они оба здесь, настоящие, и всё это не сон про другую жизнь.

— Спасибо, — сказала Вика, отодвигая пустую тарелку. — Я даже не думала, что от одной тарелки можно почувствовать себя сытой.

Николай чуть приподнял бровь, не зная, что на такое отвечать, и просто кивнул:

— На природе еда другая. Тут она не просто еда.

Сергей улыбнулся:

— Это он так говорит, что готовить не любит, а сам уху варит, как заклинание читает.

Николай хмыкнул, но ничего не сказал. Он уже собирал тарелки, складывал их в стопку с той же неторопливой точностью, с какой делал всё остальное.

— Идите к озеру, — сказал он, когда со стола было убрано. — Там шезлонги, полотенца. Пусть день вас немного подержит.

Вика кивнула, чувствуя, как после горячей еды хочется не слов, а ветра на коже. Она зашла в дом и достала из сумки свёрнутый купальник — и на секунду замерла. Только сейчас до неё дошло, что она схватила не тот: «надёжный», с плотной тканью и закрытым кроем, остался лежать в шкафу дома, а этот… этот был легче, проще, и ткань сама хотела лечь так, чтобы ничего не скрывать. Когда она его надела, он мягко подчёркивал линию бёдер и спины, и от этого ей стало не то чтобы стыдно, а непривычно — она вдруг стала чуть больше на виду, чем собиралась.

Она задержалась у зеркала — не полюбоваться, а проверить: «Я правда в этом пойду?» И, вглядевшись, сама себе не поверила: понравилось. Пришлось признать: ей шло. «Ну и пусть, — подумала она, поправляя бретельку. — Жарко. А рубашку накину — к вечеру пригодится». Она накинула льняную рубашку поверх купальника, не застёгивая, и вышла.

Первой из двери появилась Вика, следом вышел Сергей и остановился на крыльце. Николай как раз шёл к колодцу. Он замер, не донеся ведро до земли: тонкий купальник, прикрытый сверху одной распахнутой рубашкой, — и всё равно купальник, казалось, лишь обозначал её тело, а не прятал.

.

Его взгляд сам собой скользнул ниже. Задержался на линии бедра, прошёл дальше, к пояснице. Разум тут же одёрнул его: чужая жена, жена племянника, на его базе, — но тело не послушалось. Где-то глубоко, в паху, тяжело и горячо ёкнуло, кровь прилила к лицу, и он почувствовал себя неловким.

Она поправила полотенце на плече, и этот простой, будничный жест отрезвил его. Николай резко выдохнул, поставил ведро на землю — громче, чем хотел, — и, не оборачиваясь, быстро пошёл вдоль стены дома, на ходу нащупывая в кармане пачку сигарет дрожащими пальцами.

— Ты готова? — спросил Сергей.

— Да. Жарко, — отозвалась Вика.

Они спустились по деревянным ступеням, прошли мимо клумбы с чахлыми бархатцами, мимо скамейки, на которой ещё утром кто-то оставил газету, и вышли к настилу у воды.

У берега, на деревянном настиле, лежали два старых, но крепких шезлонга, рядом — стопка выцветших полотенец. Сергей расстелил полотенце, сел, вытянул ноги и прикрыл глаза ладонью. Вика сняла рубашку, повесила её на спинку соседнего шезлонга, взяла из стопки второе полотенце и накинула на плечи. Постояла секунду, прислушиваясь к себе: к тому, как солнце ложится на плечи, как пахнет нагретая сосна и как непривычно тихо — без гудков, без объявлений, без чьих-то шагов над головой. Потом расстелила своё полотенце на шезлонге.

Она легла, закрыла глаза, подставила лицо солнцу и на секунду замерла — как кошка, которая наконец нашла тёплое место.

— Ну вот, — тихо сказал Сергей, не открывая глаз. — Теперь официально: мы в отпуске.

Вика улыбнулась, не глядя.

— Официально — да. А неофициально — я всё ещё думаю, что мы тут нахлебники.

— Мы не нахлебники, — спокойно повторил он. — Мы — родня. И дядя Коля это понимает.

Она хотела поспорить, но не стала. Вместо этого повернула голову чуть вбок, чтобы солнце не било прямо в лицо, и сказала уже другим тоном, мягче:

— Тут правда хорошо. Как будто кто-то выключил громкость.

Сергей кивнул, но ничего не ответил.

А потом от мыса донёсся гул мотора.

— Ко-о-оль! Щука не берёт!

Это был Михалыч. Он подплыл на своей моторке, заглушил её у причала и теперь стоял в жёлтой жилетке, без единой рыбы. С берега никто не откликнулся — только вода у досок хлопала да где-то за домами дробно стучал топор. Михалыч прислушался, хмыкнул — и всё равно направился к ним.

— Вот это я понимаю, — сказал он, подходя. — Отдых по-человечески. Солнце, вода, красота. А то всё работа, работа… А жизнь мимо.

Он сел на край причала, свесил ноги, постукал ладонью по доскам — проверял, надёжные ли. Потом его взгляд скользнул по Вике. Задержался на линии ключиц, проследил за напряжёнными плечами и тем, как затекла её шея. В уголках его глаз собрались оценивающие морщинки. Старые навыки не бесполезны даже спустя годы: по одной осанке и микродвижениям он понял, что у неё зажато — то ли спина, то ли поясница. Он помолчал секунду, а потом просто бросил:

— Вик, если спина не пройдёт — приходи, помогу.

Вика удивлённо, но с явным интересом посмотрела на него. Спина и правда ныла с дороги — но как он догадался? Она не успела найти ответ, а Михалыч уже усмехнулся, встал и пошёл было к своей лодке.

И тут Сергей, до этого лежавший с закрытыми глазами, лениво потянулся всем телом, разминая поясницу, встал и пошёл в дом — очень хотелось пить. Михаил Палыч нарочито проводил его глазами и сплюнул в воду.

А потом из-за дома вышел Николай — уже спокойный, без спешки, как всегда. Видно было, что он всё слышал. В руках — свёрнутая верёвка и пара спасательных кругов. Он положил их у причала и сказал Михалычу:

— Ты не там стоял. Щука сейчас ходит по дальнему берегу, к корягам. А тут пусть люди посидят.

Михалыч на секунду замер — не от обиды, а от неожиданности: к нему редко обращались так прямо, но без крика. Потом хмыкнул, будто вспомнил, зачем вообще приехал:

— Ладно, ладно. Коряги так коряги. Но ты смотри, если что — я первый на уху.

— Иди уж, — чуть усмехнулся Николай. — Пока светло, щука ходит.

Михалыч подхватил удочку, насвистывая, пошёл вдоль берега, нарочно громко стуча ботинками, будто хотел напоследок показать, что он не сдался, а просто сменил позицию. И, уходя, обернулся:

— Не скучайте тут без меня! Я скоро вернусь — с трофеем!

Когда шаги стихли, стало слышно всё разом: сосны, дальнюю птицу, воду у досок причала. Вика посидела ещё немного, прислушиваясь к берегу, — и, убедившись, что вокруг тихо, сняла полотенце с плеч, положила его на шезлонг и снова легла загорать. Теперь уже спокойно.

Николай сел на край причала — туда, где только что сидел Михалыч, но сел по-другому: не развалившись, а ровно, прямо, будто держал невидимую линию между собой и миром.

— Он не злой, — тихо сказал он, будто оправдываясь. — Просто громкий. Как моторка. Сначала пугает, потом привыкаешь.

Вика посмотрела на него и вдруг улыбнулась — искренне, без напряжения.

— Я не испугалась, — сказала она. — Просто… слишком много солнца. И слишком много людей. После города всё словно сразу навалилось.

Помолчали. Потом она всё-таки спросила — глядя на воду, чтобы вышло между делом:

— А чем он занимается? Мне любопытно, откуда он про мою спину узнал.

Николай вздохнул и посмотрел на неё.

— Массажистом был. Профессиональным. Со спортсменами работал, — он помолчал. — Потом бросил. Что там было — он не рассказывает, и ты не спрашивай. Люди к нему теперь ездят редко, но довольны. Особенно бабы довольны, — он усмехнулся одними глазами. — Так что руки у него не застаиваются. Руки — единственное, что ему и нужно.

Он внимательно посмотрел на Вику:

— Ты не лежи долго на солнце, кожа у тебя нежная, можешь и обгореть. Иди посиди в тени. Там, за соснами, скамейка. Или на лодке покачайся — она привязана.

Он встал, отряхнул штаны, посмотрел на озеро, будто проверяя, всё ли на месте, и пошёл вдоль берега, не оглядываясь.

Вика смотрела ему вслед. Ей нравился этот человек. Не так, как нравятся мужчины, а по-человечески, надёжно. От него не исходило угрозы, только глухая, устоявшаяся тоска, которую он давно перестал прятать. Ей стало его жалко — до замирания сердца. Подумать только: столько лет один, у воды, где каждый день одно и то же. Сейчас, глядя на его широкую, обветренную спину, она почувствовала внезапный прилив доверия. С ним не нужно было притворяться городской, лёгкой, весёлой. Ей можно было просто быть — уставшей, колючей, настоящей. И впервые она подумала, что, может быть, эта поездка — что-то вроде лечения.

Когда он ушёл, снова наступило то время, когда слышно всё — и своё дыхание в первую очередь. Сергей вернулся с водой, сел рядом, оперся на локти, посмотрел на Вику — на то, как солнце рисует светлые линии на её коже, как она вздыхает, расслабляясь, как её пальцы чуть сжимаются и разжимаются, будто она только сейчас отпускает что-то, что держала весь год.

— Знаешь, — тихо сказал он, — я рад, что мы сюда приехали.

Вика приоткрыла один глаз, улыбнулась уголком рта.

— Даже если тут пауки?

— Даже если пауки.

Она засмеялась — коротко, легко, как смеются, когда напряжение наконец уходит.

— Тогда я официально объявляю: это наш медовый месяц. Пусть и без пальм.

— Зато с ухой, — улыбнулся он.

Они посидели ещё немного, слушая озеро. А солнце уже неторопливо шло к вечеру, день ещё держался, щедрый на свет, и казалось, что впереди у них теперь не неделя отдыха, а целая маленькая жизнь, та, которую они давно хотели себе позволить.

Конец 1 главы.