Глава 4. Сумка

В четвёртый месяц она даже не пыталась.

Не потому, что не могла. В какой-то момент она поймала себя на том, что считает дни не до срока. В среду четвёртой недели вычеркнула число на календаре у холодильника, заметила, что вычёркивает с удовольствием, и положила ручку на подоконник так осторожно, будто та могла разбиться.

Кошек было пять: Муся, Рыжик, Соня, Графиня и котёнок. Котёнок на второй неделе получил имя, Флажок, из-за уха. Лариса назвала его не раздумывая, а потом сидела на краю кровати и понимала, что у вещи, которую собираешься отдать, имени быть не должно.

В ту ночь Павел не спал. Она слышала, как он ворочается у стены в трёх метрах от неё, между ними комод и стопка стульев.

— Лар.

— Что?

— Ты стала другой.

Она промолчала.

— Я не спрашиваю, куда ты исчезаешь раз в месяц. Просто... — он кашлянул. — У тебя лицо стало живое. Я хотел сказать.

— Спасибо, — сказала она в темноту. Больше ничего не придумала.

Она лежала и слушала, как он дышит, пока дыхание не стало ровным. Ему было пятьдесят три, он был тихий и добрый, подобранный так же, как она подбирала других, и она не помнила, когда в последний раз дотрагивалась до него хотя бы рукой.

В четверг вечером она написала Андрею: «Отчёт. Ничего. Не пыталась». Ответ пришёл через минуту: «Знаю. Пятница, 19:00, «Зарница», 604».

...

В тот же день, возвращаясь домой, она зашла на рынок у метро. Чокер лежал на лотке между шнурками и ремнями: чёрный бархат шириной в два пальца, с серебристым колечком спереди. Она торговалась за него пять минут, хотя стоил он триста рублей, и сама не понимала зачем. Дома заперлась в ванной, застегнула его на шее и долго смотрела в зеркало над раковиной. Бархат лёг плотно, как ладонь. Никто не велел ей это покупать.

В пятницу она начала собираться с обеда.

Из нижнего мешка за комодом, того, что она хранила отдельно, достала то, чего раньше не брала: комплект манжет из потёртого кожзама, четыре штуки, на липучках, с металлическими кольцами, и четыре ремня с карабинами. Купила давно, смеха ради, надевала дважды. Карабины пахли пылью. Рядом лежала маска для сна из самолёта, чёрная, с резинкой. На кухне она отрезала от бельевой верёвки три метра, сожгла концы зажигалкой, чтобы не лохматились, и сунула в сумку, не задерживаясь на мысли, что делает.

Сумка была спортивная, чёрная, с протёртой молнией. Укладывала она не комом, как раньше, а слоями, как в поездку. Лаковые туфли в пакете. Запасные чулки в отдельном пакетике, вдруг зацепятся. Красная помада и вторая, запасная, вдруг сотрётся. Влажные салфетки. Расчёска. Флакончик духов. Манжеты с ремнями. Верёвка. Маска. Молнию она закрыла с аккуратным, почти домашним удовольствием, как перед поездкой, которую ждёшь.

Одевалась тоже иначе. Чёрное кружевное бельё: лифчик с застёжкой спереди, трусики. Чулки до середины бедра, с кружевом по краю и силиконовой лентой изнутри. Сверху серая водолазка с высоким горлом и чёрная юбка до колен, в каких ходят на собеседования. Чокер скрылся под воротом. Пальто, шарф, ботинки. Перед зеркалом в прихожей она проверила, ничего ли не видно, и увидела обычную женщину, которая идёт в гости.

В лифте она подумала: в первый раз она ехала в отель как на казнь, во второй как на сцену, в третий как на работу. Сегодня как в гости.

...

Номер 604 был на шестом этаже, в торце коридора, окном на улицу. Кровать широкая, с кованым изголовьем: чёрные прутья расходились веером и заканчивались шариками. Зеркал не было. Штатив стоял у изножья, телефон на нём, объективом к постели. На кресле лежал рюкзак Андрея, расстёгнутый на треть. На тумбочке пачка презервативов, тюбик смазки, салфетки и бутылка воды. Розетка у изголовья была свободна.

Андрей открыл дверь и посмотрел на часы.

— Ты рано. Восемнадцать сорок восемь.

— Не хотела опоздать.

— Знаю.

Она повесила пальто на спинку стула, шарф сверху. Села в кресло, расшнуровала ботинки, достала из сумки туфли и надела: ремешок на щиколотке, пряжка. Сумку поставила рядом, на пол, расстёгнутой. Андрей посмотрел на неё и ничего не сказал.

Он дождался девятнадцати ноль четырёх.

— Запись пошла. Девятнадцать ноль четыре. Подтверждай.

Она заговорила раньше, чем он закончил:

— Подтверждаю. Я пришла добровольно, по нашему соглашению. Стоп-фраза «It’s too much for me» действует.

Выпалила одним духом, как объявление на вокзале. Он приподнял бровь.

— Выучила.

— Ты же просил.

— Я просил один раз.

Она не ответила. Он присел на подлокотник кресла напротив.

— Сегодня сценарий пишешь ты. Что ты хочешь?

Она ожидала этого вопроса и всё равно не была готова. Пальцы сжали край юбки.

— Связать. — Голос сел, она откашлялась. — Чтобы я не видела. И чтобы не я решала, когда это кончится.

— Привезла?

Она кивнула на сумку. Он достал манжеты, взвесил на ладони, отстегнул липучку, потёр кожзам пальцем. Кольца звякнули.

— Паттайя?

— Откуда ты...

— Штамп на внутренней стороне. Сама покупала?

— Смеха ради. Давно.

— Смеха ради. — Он поднял на неё глаза. — И лежали они у тебя десять лет в мешке, а ты помнила, в каком.

Она промолчала. Он положил манжеты на кровать.

— У меня тоже есть вещь. Ты о ней не знаешь, потому что я не хотел спрашивать заранее. Теперь спрашиваю.

Он достал из рюкзака массажёр: тяжёлый, с длинной ручкой и круглой головкой в белом силиконе, с шнуром в розетку. Положил на покрывало. Она смотрела на него и не понимала, что чувствует, пока он не сказал:

— Он гудит. Низко, ровно. Ты поймёшь, на что похоже.

Холод пошёл по спине. Она знала этот звук, не слыша его: ночью, над крышами, на одной ноте.

— Скажешь «нет», он останется в рюкзаке, и это не будет считаться провалом.

Она долго смотрела на круглую белую головку.

— Пусть лежит, — сказала она наконец. — Я скажу, когда.

— Хорошо. Раздевайся. Перед камерой.

...

Она встала перед штативом, лицом к объективу, и не знала, куда деть руки. Туфли добавили роста, и пол под ними стал уже, чем был.

— Боком. Ещё. Так.

Она скрестила руки, взялась за край водолазки и потянула вверх. Шерсть зацепилась за серёжку, пришлось замереть на секунду, с руками над головой и лицом, закрытым серой тканью. Потом водолазка упала на кресло, волосы рассыпались по плечам, и на шее, над кружевом лифчика, показалась чёрная полоска бархата.

— Это что?

— Купила вчера.

— Сама?

— На рынке у метро. За триста рублей. — Она не знала, зачем назвала цену.

Он подошёл, провёл пальцем между бархатом и кожей, проверяя, не давит ли. Колечко легло ей в ямку между ключицами, холодное.

— Не снимай.

— Не сниму.

Юбка застёгивалась на боку, молния шла туго. Она потянула, ткань скользнула по бёдрам, и воздух комнаты коснулся кожи над кромкой чулок. Юбка упала к щиколоткам, она переступила через неё. Он обошёл её по кругу, не торопясь, как обходят вещь, которую собираются взять.

— Руки за голову. Медленно повернись.

Она повернулась. Чувствовала его взгляд, как прикосновение: на кромке чулок, на тонкой полоске трусиков между ягодиц, на шраме от аппендицита, на мягком животе, который она больше не прятала. Пятнышко пота под грудью она всё-таки не смогла скрыть.

— Лифчик.

Застёжка была спереди, между чашками. Пальцы дрогнули, но расстегнули. Тяжёлая грудь вышла из кружева, соски сжались от прохлады и взгляда.

— Трусики. Сними и отдай мне.

Она стянула их вниз, до чулок, дальше они соскользнули сами. Она вышла из них. Повернулась спиной к камере и наклонилась за ними. Протянула. Он взял двумя пальцами, развернул, посмотрел на тёмное пятно на узкой вставке и положил на подлокотник кресла, так, чтобы она видела. Лицо загорелось до корней волос.

— Вот такая ты приезжаешь на встречу. Смотри на меня.

Из одежды на ней остались чулки, туфли и чёрный бархат на шее.

— Разувайся и залезай на кровать.

Она расстегнула ремешки и поставила туфли у кровати. Ступни в тонком нейлоне почувствовали каждую ворсинку ковра.

— Манжеты. Сама.

Она села на край кровати. Взяла первую, обернула вокруг правой щиколотки, поверх чулка, и прижала липучку. Треск разнёсся по комнате, как выстрел. Вторая, на левую. Потом запястья: манжету на левое, зубами и свободной рукой, и правую, дольше, потому что пальцы дрожали. Она готовила себя, как упаковывают вещь к отправке, ровно, чтобы потом не за что было стыдиться. Камера смотрела, не мигая. Андрей не помогал.

— Ложись. На спину. Руки вверх.

Простыня была прохладной и гладкой. Она легла, подняла руки над головой, и он продел короткие ремни в кольца манжет, обвёл вокруг прутьев изголовья и защёлкнул карабины. Щёлк, щёлк. Она дёрнула, проверяя. Ремни держали, но не врезались, и от этого было одновременно спокойно и страшно. Потом он взялся за ноги: развёл колени, продел ремни в кольца на щиколотках и закрепил за боковую раму в ногах кровати. Она лежала раскрытая, в чулках, с бархатом на шее, и каждая мышца знала, что уйти отсюда можно только с чужого разрешения.

— Пальцы.

— Тёплые.

— Сожми. Разожми. Теперь другую руку.

Он водил ногтем под липучками, проверяя, не врезаются ли. Руки у него были сухие, тёплые, спокойные. Это было хуже, чем если бы он торопился.

— Маска.

Резинка скользнула по волосам, мир погас. Остались шорох простыни, его дыхание и лифт где-то за стеной. Маска пахла пылью и её собственными волосами. Она вдруг поняла, что мелко дрожит.

— Девятнадцать двадцать четыре. Лежи.

...

Он молчал долго. Она слышала, как он отошёл, как шуршит рюкзак, как скрипнуло кресло, и каждая секунда без прикосновения растягивалась. Потом матрас рядом с бедром прогнулся.

Сначала была только ладонь: тёплая, сухая, на щиколотке, поверх нейлона. Она пошла вверх по голени, по колену, остановилась над кромкой чулка, на голой коже бедра, и замерла. Лариса втянула воздух. Ладонь убралась. Через секунду легла на живот, чуть ниже пупка, и снова ушла. Потом пальцы тронули чокер, колечко звякнуло, и она вздрогнула всем телом и сразу услышала свой же короткий звук, тонкий, как у щенка.

— Тихо.

Она перестала угадывать, откуда придёт следующее. Дыхание на соске, и только потом губы, тёплые и влажные. Язык медленно, по кругу, потом вторая грудь, потом снова первая. Соски стянуло до боли, спина сама выгнулась навстречу, насколько позволяли ремни. Ладонь на внутренней стороне бедра, выше, ещё выше, пальцы скользят по краю кожи и не идут туда, куда ей хотелось.

— Не двигайся.

— Не могу.

— Можешь. Ты привязана. Тебе нельзя ничего решать.

Слова вошли глубже, чем руки. Она замерла, и его пальцы наконец дошли: раздвинули её и скользнули внутрь так легко, что она услышала это, влажный, неприличный звук, по которому не ошибёшься.

— Ты мокрая с порога, — сказал он негромко. — Скажи камере.

— Я мокрая.

— Громче. И до конца.

— Я мокрая с порога. — Лицо горело под маской. — Я так пришла.

Два пальца вошли глубже, согнулись, и она застонала в голос, рванула ремни, и они откликнулись негромким железным звоном. Он двигал рукой медленно, с нажимом, и после каждого движения касался ладонью клитора, не задерживаясь, будто случайно. Три минуты, пять. Она потеряла счёт. Когда он вынул пальцы, ей захотелось заплакать от пустоты.

— Девятнадцать тридцать три, — сказал он. — Хочешь, чтобы я включил?

Что-то тяжёлое стукнуло о покрывало рядом с её бедром. Шнур прошуршал по простыне.

— Или убрать.

Она открыла рот, не нашла слов, закрыла.

— Ты сказала «я скажу, когда». Теперь когда?

— Включи, — выдохнула она.

Щелчок вилки в розетке. Потом гул.

Низкий, ровный, на одной ноте. Тело поняло раньше мысли: руки рванулись вверх, ремни поймали, ноги дёрнулись, она закричала, коротко, на выдохе, чужим голосом. Сердце ударило в горло. По спине потёк холодный пот. В голове осталось одно слово: бежать. А бежать было нельзя, она была привязана и слепа, и звук гудел совсем рядом.

Гул оборвался.

Тишина ударила по ушам. Она хватала воздух, и слёзы текли из-под маски. Стоп-фразы она не произнесла, он выключил раньше.

— Лариса. Я здесь. — Его ладонь легла ей на лоб. — Это в комнате. Я держу его в руке. Скажи фразу, и всё кончится.

Она дышала ртом, мелко и часто.

— Нет. Не фразу.

— Что тогда?

— Подержи... — она сглотнула. — Подержи рядом. Не на мне. Просто чтобы гудел.

Он не стал ни о чём спрашивать. Гул вернулся, тот же, но теперь где-то у её головы, слева, на расстоянии ладони. Она лежала и слушала. Каждый мускул кричал, что надо рваться, но ремни держали, ладонь на лбу не уходила, и постепенно, секунда за секундой, до неё дошло: звук идёт от руки, а не с неба. У него есть шнур. У него есть выключатель. Его держат.

— Ниже, — сказала она. — На живот.

Головка легла ей на живот, чуть выше лобка, и гул пошёл в тело. Он шёл по костям таза, по рёбрам, по зубам. Она всхлипнула и вдруг сквозь слёзы засмеялась, коротко и хрипло: гул, который раньше значил смерть, ничего не значил. Он просто был, тёплый и сильный, и внутри от него просыпалось что-то, чего она давно не слышала.

— Теперь на мне, — сказала она. — Пожалуйста.

Он передвинул головку между её ног.

Вибрация пошла сразу, плотная, глубокая, и тело отозвалось раньше, чем она успела подумать: бёдра дёрнулись, живот втянулся, спина оторвалась от простыни. Она закричала, на этот раз по-другому. Он водил головкой медленно, кругами, то нажимая сильнее, то почти отпуская, и каждое его движение она слышала собственным голосом: стоны, всхлипы, обрывки слов, которых не помнила, как произнесла.

— Не кончай.

— Что?

— Не кончай. Пока я не разрешу.

Он убрал вибратор. Гул остался в воздухе, но на ней его больше не было. Она лежала на самой грани, бёдра дрожали, мышцы живота сводило.

— Пожалуйста...

— Нет. Дыши.

Она дышала. Он вернул головку, снова кругами, по самому чувствительному, и она закусила губу так, что почувствовала вкус крови. Внутри всё стягивалось в тугой узел, и когда она уже набрала воздух, чтобы закричать, он снова убрал.

— Девятнадцать сорок.

Он повторил это раз, другой, третий. Она подбиралась всё ближе, он останавливал всё раньше. Мокрая маска прилипла к векам, простыня под ней стала скользкой, ремни звенели на каждом рывке.

— Что ты делала весь месяц? — спросил он. — Скажи камере.

— Считала дни.

— Дальше.

— Вычёркивала... в календаре. Выбирала чулки. — Она задыхалась. — Торговалась за чокер. Собирала сумку с обеда.

— Для кого?

— Для тебя.

— Для камеры.

— Для камеры.

— А для кого ещё?

Она не ответила. Вибратор лёг на неё всей плоскостью, сильно, и тут же ушёл. Она закричала от обиды, от неудержимой потребности.

— Для кого ещё, Лариса?

— Ни для кого, — выдохнула она, и голос сломался. — Ни для кого. Это единственное, что у меня есть.

Он помолчал.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Это честно. А теперь проси.

— Пожалуйста. Разрешите. Прошу вас.

— Кто я?

Она не сразу поняла вопрос.

— Хозяин, — выдавила она. Слово вылетело, повисло в комнате, и внутри что-то сдвинулось. Не унижение, а странное облегчение, как будто она назвала то, что давно знала.

— Громче.

— Хозяин. Разрешите мне.

— Теперь.

Гул лёг на неё всей плоскостью, плотно, на полную силу, и она закричала. Оргазм вышел из неё рывком, всем телом, с судорогой в животе, в бёдрах, в стиснутых пальцах. Запястья бились в ремнях, пятки скребли простыню, мышцы выкручивало, и она кричала, не слыша себя. Он не отнимал вибратор. Волна пошла на спад, а он всё держал.

— Хватит, — выдохнула она. — Слишком, хватит.

— Ещё одна.

— Не могу.

— Можешь.

Она не могла, и тело всё равно не слушалось. Вторая волна пошла почти сразу, тоньше, острее, на самой границе боли, но не боль. Она всхлипнула, дёрнулась, кончила снова, обессиленно, с длинным дрожащим стоном. Он выключил. Тишина упала, как занавес.

— Двадцать ноль три, — сказал он, и в голосе впервые слышалась хрипотца. — Хорошо.

...

Он освободил ей ноги. Щиколотки затекли, она не сразу смогла сдвинуть колени. Он растёр ей ступни и голени, сильно, по-бытовому, и от этой простой заботы захотелось плакать. Запястья оставил в ремнях на изголовье.

Потом снял маску. Свет в номере был приглушённый, но после темноты ударил по глазам, и она заморгала. Он стоял над ней голый до пояса, с бисеринками пота на висках, и взгляд у него был не насмешливый и не торжествующий, а тяжёлый и внимательный.

— Хочу, чтобы камера видела твои глаза.

Он перенёс штатив к левому боку кровати, на уровень её головы, и развернул телефон к её лицу. Встал на колени справа, возле плеча, расстегнул ремень, пуговицу, молнию. Она смотрела снизу вверх, на раскрасневшийся, твёрдый, тёмный от прилива крови член, и в животе опять потянуло.

— Рот.

Она открыла. Он провёл головкой по её губам, по размазанной помаде, оставляя блестящий след. Потом вошёл, медленно, на ширину ладони. Руки её были привязаны над головой, и впервые за вечер это не пугало, а освобождало: ей не надо было ничего делать, только принимать.

— Не двигай головой. Я сам.

Он положил ладони ей на виски, зафиксировал и двинул бёдрами. Сначала глубоко, мерно, потом быстрее. Головка упиралась в горло, она давилась, слёзы катились к ушам, слюна тянулась по подбородку и капала на чокер. Он говорил ровно, сквозь дыхание:

— Вот так. Смотри в объектив. Не закрывай глаза. Дыши носом.

Она дышала носом. Звуки получались мокрые, хриплые, постыдные. Он вышел, дал ей вдохнуть, вошёл снова. И снова. Её рот был сейчас вещью, у которой одна функция, и от этого между ног опять разливался жар, глупый и неудержимый, потому что тело не интересовалось, как это называется.

— Двадцать ноль девять, — сказал он, и голос сорвался. — Хорошо принимаешь. Ты рождена для этого.

Она хотела ответить, но во рту было полно.

Он вышел, и она вдохнула со всхлипом.

— Теперь на пол.

...

Он расстегнул карабины на её запястьях, растёр кисти, проверил пальцы, согнул и разогнул каждый. Она села, пошатнулась, и он придержал её за плечо.

— На колени. Лицом к камере.

Он вернул штатив к изножью, опустил его как можно ниже, развернул объективом к ней. Она опустилась на колени, спиной к кровати. Ковёр был жёсткий, колючий, и колени сразу заныли. Чёрный глазок смотрел ей в лицо с высоты её собственных глаз.

— Руки за спину.

Он взял верёвку, ту, что она отрезала на кухне и сожгла концы. Свёл ей запястья, обмотал, виток за витком, завязал узлом, который она бы сама не сумела. Продел два пальца между верёвкой и кожей.

— Не слишком?

— Нет.

— Скажешь, если онемеют.

— Скажу.

Он встал сбоку, так, чтобы камера видела её лицо и его в профиль, и взял член в руку. Она подняла голову. Волосы упали на лоб, он отвёл их одной ладонью, остальное оставил: чтобы было видно. Потом положил ладони ей на затылок и щёку.

— Рот.

Она открыла, и он вошёл сразу глубоко, на всю длину, без пауз. Она закашлялась, дёрнулась, он удержал, дал вдохнуть, вошёл снова. Теперь это был уже не ритм, а настоящая ебля в рот, жёсткая, ровная, без жалости: он держал её за голову двумя руками и брал её, как берут то, что принадлежит. Горло сжималось вокруг головки, слюна текла из углов рта, тянулась нитями и падала на грудь. Тушь потекла по щекам чёрными дорожками, и она знала, что камера видит каждую.

— Не закрывай глаза. Дыши. Глотай.

Она глотала, давилась, плакала. Руки её, стянутые за спиной, бессильно дёргались, и в этом бессилии было что-то, от чего хотелось стонать и не останавливаться. Ей не нужно было ничего решать, ничего выносить, никого оставлять. Её рот был сейчас единственным местом, где её хотели. Каждый толчок отдавался в груди, в животе, внизу, и она вдруг поняла, что мокрая опять, до бёдер, до чулок, и что она хочет, чтобы он не останавливался.

— Хорошая девочка, — сказал он, тяжело дыша. — Моя. Не смей отворачиваться.

Двенадцать минут, пятнадцать. Она потеряла счёт, потеряла ощущение рта и челюсти, остались только его руки, его ритм и чёрный глазок перед лицом. Когда он наконец вышел и отпустил, она осталась на коленях, с мокрым подбородком, растёкшейся тушью, красными, распухшими губами, тяжело дыша, и поняла, что не хочет, чтобы это кончалось.

— Двадцать двадцать восемь, — сказал он. — Встань. К кровати.

...

Он развязал верёвку, растёр запястья, на которых остались красные полосы. Поставил её лицом к постели, ладонями на покрывало, на прямых ногах, и она упала грудью на матрас, ноги остались на полу. Он передвинул штатив к боковой стороне, чтобы камера видела её профиль, бёдра и его, когда он встанет сзади.

— Ноги шире.

Она раздвинула. Чулки на бёдрах натянулись. Звук разрываемой упаковки был громким, чёрным, обещающим. Он встал за ней, положил ладони ей на бёдра, и она почувствовала, как головка, горячая и твёрдая, упёрлась между ног, и замерла, не входя.

— Скажи, чего хочешь.

— Тебя.

— Что?

— Чтобы ты меня трахнул.

— Громче. Камере.

Она повернула голову к объективу, щека на покрывале, мокрые волосы на лице.

— Трахни меня. Пожалуйста.

Он вошёл одним движением. Она закричала, потому что после вибратора каждый нерв был оголён, и он вошёл до конца, туго, глубоко, и замер на секунду. Потом начал двигаться. Не как раньше, мягко: резко, ровно, с тяжёлым хлопком кожи о кожу при каждом толчке. Одной рукой он держал её за бёдра, другой запустил пальцы в волосы, оттянул голову назад, не больно, настойчиво.

— Смотри в объектив.

Она смотрела. Чёрный глазок на боковом штативе, и в нём она сама, наверное: красное лицо, мокрые щёки, раскрытый рот, груди, раскачивающиеся в такт. Она не знала, красива ли. Она была вся здесь, до последнего вздоха.

Его ладонь съехала с её бедра, ногти зацепились за нейлон, и она почувствовала, как чулок на правой ноге рвётся: сначала тихо, потом с лёгким дребезжанием, и по бедру побежала холодная полоска воздуха. Стрелка пошла от кромки кружева вниз, к колену. Он этого не заметил. Или заметил и не остановился.

Запасные в сумке, мелькнуло в голове. И следом, острее: пусть.

— Двадцать тридцать пять, — сказал он сквозь зубы. — Не кончай.

— Не могу...

— Можешь. Держись.

Она держалась. Вцепилась пальцами в покрывало, кусала губу, сжимала всё, что могла, и слышала, как он дышит у неё над ухом, как стучит кровать о стену, как её собственный голос срывается на жалобные, бессвязные слова. Минуту, две, три. Он не давал ей поблажки, бил точно, глубоко, одним и тем же ритмом.

— Теперь.

Она закричала. Оргазм вырвался из неё снизу вверх, судорогой, от которой подогнулись колени, и она упала на кровать всей тяжестью. Он удержал её за бёдра, не дал уйти, продолжал двигаться, пока не отпустило, пока она не стала просто дышащей, дрожащей тряпкой.

Он вышел из неё, сорвал презерватив, бросил на пол.

— Не двигайся.

Она замерла. Услышала, как он снимает телефон со штатива, как делает шаг назад. Потом почувствовала на пояснице горячие, густые капли, одну, другую, третью, на ягодицах, на самом изгибе спины. Он кончил на неё, коротко выдохнув, и ничего не сказал. Он снимал крупно, и она знала, что в кадре сейчас её спина, блестящая, и белое, стекающее по коже к чулкам.

— Хорошо, — сказал он наконец, хрипло. — Теперь можешь лечь.

...

Она перевернулась на бок. Простыня под ней была мокрая и холодная. Он вернул телефон на штатив, налил воды в стакан, подал ей. Она пила жадно, привалившись к изголовью, голая, в чулках, один из которых был порван, и чокере, с размазанной тушью и красным ртом.

— Двадцать сорок девять, — сказал он, тяжело опускаясь в кресло. — Пятнадцать минут. Не будет ничего. Камера работает, ты лежишь. Я не командую.

Она кивнула. Её собственные салфетки лежали в сумке. Он нагнулся, достал пачку, протянул ей, и она вытерла спину, насколько дотянулась, бёдра, живот. Потом легла на бок, подтянула колени. Андрей сидел в кресле и смотрел в телефон, и в комнате было слышно только дыхание и шум улицы.

Взгляд её упал на сумку. Она стояла открытой возле кресла, и всё, что в неё было сложено, лежало аккуратно, слоями. Запасные чулки. Помада и ещё одна помада. Салфетки. Расчёска. Духи.

Она посмотрела на стрелку на бедре.

— Андрей.

— Да.

— Сколько в ней вещей?

Он оглядел сумку.

— Не считал.

— Десять, — сказала она. — Я сложила их с обеда. Для двух часов.

Он молчал.

— Запасные чулки. Запасная помада. Расчёска. Духи. — Она села, прижав колени к груди. — Я приехала на двенадцать минут раньше. Купила чокер. Отрезала верёвку. Я... — она засмеялась, и смех вышел странный. — Я собралась. Как на дачу.

— А это не дача?

— Это склад. — Слово выскочило само. — Ещё один склад. Я набила сумку всем, что может понадобиться, чтобы ни одна минута не прошла без страховки. И сижу в нём.

Он не помогал и не возражал. Она видела по лицу, что он понял раньше и ждал, пока она дойдёт сама.

— Я не боюсь этих встреч, — сказала она медленно. — Я их жду. Считаю дни. Готовлюсь. И больше ничего не делаю, потому что мне хватает этого. Вот этого я боюсь. Не камеры. Не тебя. Что это станет единственным местом, где я живая, и мне не захочется выходить.

— И что ты решила?

— Я больше ничего и никому не обещаю. — Она подняла глаза. — Но условия были твои, а теперь они мои.

Он кивнул один раз.

— Двадцать один ноль четыре, — сказал он. — Запись остановлена.

Он встал, выключил запись, убрал телефон в карман. Она долго сидела на краю кровати. Потом подтянула сумку, достала пакетик с запасными чулками, подержала в ладони. Достать их и надеть было минутой. Она посмотрела на пакетик, на стрелку, снова на пакетик.

— Ты чего? — спросил Андрей.

— Решаю.

Она положила чулки на тумбочку. Рядом положила запасную помаду, золотистый футляр, не распечатанный. Пусть горничная думает что хочет.

Остальное она убрала: ботинки, расчёску, духи, манжеты, верёвку, маску, помада и влажные салфетки. Восемь вещей. Оделась: водолазка, юбка, пальто, шарф. Под юбкой, на правом бедре, холодный воздух гулял в рваном нейлоне, и она не стала поправлять. В холле села на скамейку, сменила туфли на ботинки, и шнуровала, не торопясь.

...

В такси сумка лежала на коленях, лёгкая. Запястья под рукавами горели тонкими красными полосами. Через стекло плыл город, мокрый, чёрный, в жёлтых огнях. Где-то выше, над крышами, на одной ноте, жужжало что-то маленькое. Она слушала. Сердце не дрогнуло. Это просто звук, подумала она. И впервые поверила.

В квартире пахло кошками. Павел спал. Кто-то опять забыл выключить свет в коридоре, она выключила, постояла в темноте. На кухне, на подоконнике, спал Флажок, свернувшись в плотный серый комок. Ухо торчало вбок.

Она села за стол, не включая верхний свет. Достала телефон. Нашла в контактах номер учительницы из Ново-Переделкино, той, что забрала Тишку. Подержала палец над экраном.

Потом набрала:

«Здравствуйте. Это Лариса. Осенью я отдавала вам серую кошку. Простите, что так поздно. У вас, случайно, нет знакомых, кто взял бы котёнка? Серый, с кривым ухом, очень тихий».

Нажала «отправить».

Флажок открыл один глаз, посмотрел на неё и закрыл.

Она не стала проверять, прочитано ли. Положила телефон экраном вниз, взяла с подоконника котёнка, прижала к груди. Он заурчал, тихо, с хрипотцой.

— Я не обещаю, — прошептала она ему в ухо. — Я просто написала.

Сумку она оставила у двери, нераспакованной. До утра.