Дождь ровно топотал по шиферу. Катя стояла в люке, сложив локти на край и пристроив на них подбородок, и смотрела на них притворно скучающим взглядом. Алина спокойно встряхнула его, нашла горловину, стала надевать через голову. Максим сидел, прикрыв пах шортами, и изучал балку над головой.

— Ну? — сказала Алина, когда голова прошла в вырез. — Говори, чего пришла.

Катя наконец влезла на чердак. Отряхнувшись, обошла комнатку, выглянула в окно, будто боялась, что их могут подслушать снизу, потом посмотрела на брата.

— Слушайте, мне пофиг, что вы трахаетесь. Но вот что скажет дядя Гена? Тётя Тамара? Мама с папой? Им на ваш маленький инцест будет не всё равно.

— Ты чего хочешь? — снова спросила Алина спокойно.

— Деньги.

Максим повернул голову.

— Какие деньги?

— Твои. Заначка. Думал, я не в курсе? Сколько там, тыщ пятнадцать?

— Двенадцать.

— Значит двенадцать.

Деньги были с продажи старого объектива, с подработок, он хотел ещё подкопить, и, может, даже обновить камеру — до недавнего времени единственную дорогую ему вещь. Он посмотрел на Алину. Алина посмотрела на Катю, потом опять на него, и Максим увидел, что она уже всё решила.

— Отдай, — сказала она. — Папа не должен узнать, никто не должен.

Они вместе спустились с чердака. Максим долго шарил в чемодане, пока не достал аккуратные купюры. С поникшей голой протянул Кате. Та, не считая, сунула в карман джинсовых шорт.

— И второе, — сказала она. — Я теперь с вами. Куда вы, туда и я. И чтоб никаких секретов, ясно? А то доложу дядя Гене обо всём.

Алина кивнула. Максим кивнул следом, с опозданием.

Катя сама не знала, зачем ей это второе. Да и деньги тоже, куда их тут тратить? Просто... Мама ушла ночью к чужому мужику и вернулась на ватных ногах. Про папу и говорить нечего. Эти двое друг с другом, на грядках, на чердаке, где угодно. А она одна, в чужом доме, где её заперли.

— Дождь кончится, куда пойдёте?

— Никуда, — сказала Алина. — Дома сидим.

***

Дождь кончился к двум, и почти сразу в зале зазвонил телефон. Ольга сняла трубку, послушала и позвала через весь дом:

— Алина! Мама твоя звонит.

Тамара забыла на столе обед и просила занести на почту, пока не сменилась, а то до шести она с голоду умрёт. Алина завернула чеплашку в полотенце, сунула в пакет. Максим надел камеру на шею. Катя уже стояла в сенях и зашнуровывала кеды.

— Мы на почту и обратно, — сказала Алина.

— Я с вами.

— Там идти десять минут.

— Я с вами. — Повторила она безаппеляционно.

Городок после дождя парил. С крыш капало, в лужах плавало проиявшее небо. Дома, заборы, столбы, всё стояло немного размытое, как на старой фотографии. У колонки двое мужичков набирали воду и спорили, как лучше доехать до Сосновки по размытой дороге. Толстая собака перебралась из дорожной пыли на крыльцо ПВЗ, легла на мокрые доски. Девчонки в спортивках курили над ней и смотрели на троих через дорогу, и одна что-то сказала второй, и обе засмеялись.

Мозаичная ткачиха на фасаде старого ДК глядела единственным глазом на пустую площадь. Максим поднял камеру и снял её, ткачиху, снизу, с лужей на переднем плане. Катя шла и смотрела себе под ноги, но у ДК остановилась и тоже посмотрела вверх.

— Чего она такая страшная?

Алина пожала плечами.

— В детстве красивая была. А теперь везде разруха.

Почта помещалась в кирпичной пристройке к бывшему универмагу. Занеся маме обед, Алина остановилась на крыльце и посмотрела в небо. Просвет расходился, за облаком обозначилось солнце, пока ещё белое и без тепла.

— Пошли на запруду. — сказала она.

— Я с вами.

— Вот же прилипала, — выдохнула Алина, и все трое двинулись к запруде.

***

Дом остался Ольге и Дмитрию. Впервые за неделю в нём не было никого, кроме них двоих.

Ольга чистила картошку за кухонным столом. Из-за тупого ножа и отсутствия сноровки кожура сходила неровно, с кусками мякоти. Но Ольга не сердилась, чистила медленно, потому что торопиться было некуда. Дмитрий пришёл с огорода. Посидел тихо на диванчике, потом сделал чай, две чашки. Одну поставил перед женой и тихо так сказал:

— Я знаю про тебя и Гену.

Нож замер. Ольга выпрямилась с картофелиной в руке. Внутри закипало: ты не имеешь права, сам довёл, да что ты за мужик, почему ты...

— И про себя скажу, — добавил вдруг Дмитрий и отвернулся. — У меня тоже было. С Тамарой.

Вместо слов Ольга выдохнула, отложила картофелину и нож. Посмотрела ему в спину. Спина была сутулая, в мокрой на лопатках майке, и Ольга вдруг заметила, что он не вжимает голову в плечи, как обычно, стоит прямо.

— Вот как, — сказала она. — То есть сразу, как мы приехали.

— Почти.

— Ясно.

Она ждала, что внутри поднимется злость на измену, захочется мужа ударить, но нет. Слёзы тоже не шли. Она понимала, что полагается заплакать, хотя бы обидеться, но нет. Для приличия она попыталась огрызнуться.

— Ну хорошо, — сказала она. — Хорошо. Давай тогда уж всё. Ты хочешь мне сказать, что я виновата?

— Нет.

— Нет? А я вот хочу. — Она встала, не зная зачем, и снова села. — Я тебе знаешь, почему изменила? Да потому что я устала, потом что за-е-ба-лась. Мне мужик нужен, настоящий, а ты... ты...

Дмитрий повернулся к ней, поднял руку и спокойно сказал:

— Помолчи. Я понимаю.

Она открыла рот и закрыла. Ссора заглохла, не успев разогнаться.

— Тебе с ним хорошо? — спросил Дмитрий.

Она хотела сказать «не твоё дело», как сказала бы вчера. Вместо этого услышала свой голос:

— Так, как с тобой не было никогда.

Он кивнул. Не вздрогнул, не отвернулся.

— Он тебя... Он с тобой как?

— Грубо. — Она сказала это и почувствовала, как горят уши, и не опустила глаз. — Он со мной так, что я себя не узнаю. И мне от этого легко, Дим. Хорошо.

— Мне с ней тоже хорошо, Оль. — сказал он. — Легко.

Они посмотрели друг на друга. И оба вдруг поняли одно и то же, и это было так странно, что Ольга едва не засмеялась. Оба одновременно понял, чего им не хватало, и что они оба нашли, только не друг в друге.

— Нам же лучше так, — сказала она тихо. — Обоим.

— Лучше.

— И что теперь?

Он не знал. Она видела, что он не знает, и ей не хотелось, как раньше, решать самой. Мысли крутились вокруг этой странной ситуации: Тамара была при муже, Геннадий при жене. Геннадий был его братом, в конце концов.

— С ними говорить надо, — сказал Дмитрий. — С Геной и с Томой. Начистоту. Иначе мы тут все друг от друга по ночам прятаться будем, как тараканы. Глупость какая-то.

— Когда?

— Как можно скорей.

Ольга отпила дымящийся чай. Повисла тишина.

— Спасибо, Оль.

Она кивнула и продолжила чистить картошку.

***

На запруде было пусто. Трава стояла мокрая, тяжёлая, и местные после дождя сюда не ходили: ноги вымочишь, купаться холодно. Вода лежала гладкая, с паром по краям у камышей, и над ней из-за облака выходило солнце, низкое, жёлтое, уже тёплое.

Максим фотал: воду, иву, капли на старых досках, пар над камышом. Катя прошла по мосткам до самого конца, села, свесила ноги над водой и уставилась на другой берег, брату и сестре.

Алина стояла под ивой и смотрела на неё. Ещё когда шли по городку Алина ловила взгляды девчонок у ПВЗ, мужиков у колонки, старухи на почте. Все будто знали, что у неё под сарафаном ничего нет, и от этого делалось тепло.

Алина взялась за подол и стянула сарафан через голову. Бросила на траву.

Максим опустил камеру.

— Алин. Она же здесь.

В ответ Алина улыбнулась и пошла в воду. Холодная после дождя, по колено, по бёдра, по пояс, и соски сжались, и она оттолкнулась и поплыла, и плыла, а потом перевернулась на спину и лежала, глядя в небо, и знала, что её видно с мостков всю.

Катя обернулась на плеск. Увидела белую спину, расходящиеся по воде волосы, груди, бритый лобок. Откровенно пялилась, но только вполоборота головы.

Алина вышла из воды не торопясь. Встала на берегу, мокрая, вода бежала по грудям, по животу. Она выжала волосы двумя руками, повернувшись к мосткам лицом, не прикрываясь ничем. Катя смотрела.

Максим стоял с камерой на шее, с красными ушами, и не знал, куда деть руки. Алина подошла к нему.

— Алин, не надо.

Она опустилась перед ним на колени в мокрую траву. Взялась за пуговицу его шорт.

— Нет, — сказал он сипло и перехватил её руку. — Не при ней.

— Она уже смотрела, какая разница?

— Это не... Алин, это же...

— Если не хочешь, скажи. — Её рука остановилась. — Просто пойдём домой. Скажи.

Он не сказал. У него стояло с той секунды, как сарафан упал на траву. Он посмотрел на мостки, встретился взглядом с Катей и отпустил руку Алины.

Она расстегнула пуговицу, стянула шорты вместе с трусами до колен. Хуй вывалился ей в ладонь, твёрдый, с мокрой блестящей головкой. Алина обхватила его пальцами, посмотрела снизу на Максима. Потом повернула голову, посмотрела на Катю и открыла рот.

Катя увидела, как она берёт. Не сразу. Сначала языком, широко, по головке, собирая каплю. Потом по стволу, снизу вверх, прижимаясь щекой к члену её брата. Потом губами, медленно, так медленно, что было видно, как он уходит в неё сантиметр за сантиметром, пока нос не ткнулся ему в живот. Она держала так, не дыша, и Максим застонал, запрокинув голову. Отпустила. Взяла снова, уже быстрее. Щёки впали, по подбородку потекла слюна, упала на грудь.

— Ты ебанутая, — сказала Катя.

Алина не ответила, только глянула на Катю, улыбнулась с членом в рту и продолжила сосать, причмокивая, давясь. Максим вскрикнул и положил руку на её мокрые волосы, глядя сверху вниз. Алина взяла его у основания и стала работать ртом и рукой сразу, глубоко, с хлюпаньем, и смотрела, смотрела на Катю.

Надо было встать и уйти. Обозвать их обоих, пройти мимо по мосткам, не глядя, и идти домой по размокшей дороге. Но она осталась, сидела и смотрела, как Алина сосёт, как у неё двигается горло, как блестит слюна на стволе брата, как Максим дрожит и держит её за волосы. Катя сдвинула колени и сжала их.

Максим что-то сказал, хрипло, вроде «сейчас», и Алина не отпустила. Наоборот, взяла глубже и замерла, и Катя увидела, как его согнуло, как он вцепился в её плечи, как у Алины дёрнулось горло раз, другой, третий. Она глотала, не отрываясь. Потом медленно выпустила его изо рта, опавшего, блестящего, и облизала губы.

— Ебанутая, — повторила Катя тише.

Максим сел в траву, как подкошенный, и закрыл лицо локтем. Алина осталась на коленях. Потом легла на спину, лицом к мосткам, и развела ноги.

Между ног у неё блестело. Розовое, открытое, с набухшими губами, и она подтянула колени и раскрыла себя пальцами, чтобы видно было всё.

Положив ладонь на клитор, она стала тереть. Открыто, не торопясь, глядя на Катю.

И тут пришло непрошеное. Она смотрела на Катино лицо, красное, с открытым ртом, и вдруг увидела его другим. Увидела, как эта стерва стоит на коленях вот здесь, в мокрой траве, а Максим, её брат, держит её за выбеленные волосы с тёмными корнями, и она берёт его в рот, ругаясь, щурясь, и всё равно берёт, и слюна течёт у неё по подбородку, и она давится и не отпускает. А Алина сидит на мостках и смотрит.

От этой картинки её прошило насквозь. Два пальца сами вошли внутрь, ладонь заходила быстрее, и она застонала в голос, не сдержавшись.

— Смотри, — сказала она.

Катя смотрела. Как пальцы хлюпают в мокром. Как она кончает, с открытым ртом, с трясущимися ляжками, глядя Кате в лицо, долго, волнами, и стонет в небо, и опадает в траву.

Максим лежал, не убирая локтя с лица. Слышал всё, но отказывался смотреть.

Алина лежала и смотрела в ветки ивы. Картинка не уходила. Катя на коленях, Катя с хуем брата во рту. Нет. Не сейчас. Она закрыла глаза и перевернулась на бок.

Катя встала. Прошла по мосткам, подобрала с травы сарафан, бросила Алине на живот.

— Оденься. Домой пора.

Голос у неё был чужой, и она сама это услышала.