— Крупная порода, - сказал он. - Тридцать один с половиной.

Продавщица кивнула и полезла под прилавок, не выпуская из рук вязание: серый носок, бесконечный, как её смена.

Тридцать один с половиной. Я стояла у аквариума с гуппи и делала вид, что выбираю рыбок. Весной он попросил меня измерить шею: сантиметром, и цифру прислать. Я решила, что он хочет подарить мне цепочку. Сидела в ванной с маминой швейной лентой под подбородком и думала, какая будет цепочка. Тоненькая, наверное. С крестиком не надо.

Продавщица выложила на прилавок три ошейника. Он взял один, повертел, подёргал кольцо. Я смотрела на его руки. Он выбирал ошейник так, как выбирают подарок человеку, которого боятся не угадать. У меня от шеи вверх пошёл жар, и щёки горели так, что хоть рыбок подогревай.

— Худенькая у вас собака, - сказала продавщица, не поднимая глаз.

Худенькая. Меня только что назвали собакой, а я обрадовалась, что худенькая. Вот до чего дошло. Я зажала рот ладонью и затряслась от беззвучного смеха: смеяться вслух было нельзя, а не смеяться я не могла. Мне было так стыдно, что хотелось провалиться сквозь пол. И так тепло, что проваливаться не хотелось. Оба чувства лежали рядом и друг другу не мешали.

Триста сорок рублей. Продавщица сложила покупку в пакет и пожелала собачке здоровья. Мы вышли. Между аптекой и «Пивом разливным» я держалась за его рукав, как держатся дети, когда страшно, и не отпустила до самой машины. Он не сказал ни слова про рукав.

Вечером он поставил меня на колени посреди комнаты. Доски были тёплые от дневного солнца. За сеткой урчал козодой, ровно, как маленький мотор где- то за лесом. Он достал ошейник из пакета, и по комнате пошёл запах новой кожи: магазинный, резкий, ничего общего с запахом плети.

— Знаешь, что это?

— Ошейник, - сказала я. - Для крупных пород. - И не выдержала, фыркнула.

— Не смейся.

Смех сломался на вдохе. Я стояла на коленях без смеха и была голой сильнее, чем без одежды.

— Если наденешь, снимать его буду я.

Я думала три вещи сразу. Первая: беги. Вторая: он купил его за триста сорок рублей, значит, думал об этом давно. Третья: я хочу. Я хотела так, что у меня дрожали колени, и стыдилась этого больше, чем всего остального.

— Это навсегда? - спросила я тихо, глядя в доски.

— Пока я не сниму.

Я боялась двух вещей сразу: что это навсегда и что нет. Спросить, что он имеет в виду, я не решилась. Я подняла волосы обеими руками и наклонила голову. Это единственное, что я сделала сама: он застёгивал, но волосы поднимала я. Пряжка была холодной, и меня передёрнуло. Он просунул под кожу два пальца, проверил, не давит, и я почувствовала, как он нащупывает пульс. Пульс сбился: заколотился под его пальцами. Жетон звякнул.

— Моя.

— Ваша.

Я нашла жетон пальцами и перевернула. Гладкий, пустой.

— Тут ничего не написано.

— Потом выгравируем.

Я запомнила это «потом». Оно оказалось длиннее, чем я думала.

Как я оказалась на коленях в чужом коттедже, объяснить трудно. Начну с того, что в восемнадцать я вышла замуж.

После восьмого класса я нигде не училась: муж сказал, что мне больше и не надо, и я ему поверила. Он тогда казался взрослым и надёжным. Через год родился первый, через два второй, а муж к тому времени начал колоться. Телевизор он вынес в одну из ночей, обручальные кольца в другую, оба, своё и моё. Вместе с кольцами ушло то, что я о себе думала. Что именно, не помню.

Бил он без злости. Это я поняла не сразу, и это было страшнее всего. Злого можно переждать: он выдохнется. Этот бил так, как заколачивают гвозди: ровно, по делу, глядя в сторону. Я была доска.

На третьем месяце беременности я потеряла ребёнка. Ночью, в ванной, пока он был где- то за своим. «Скорую» вызвала сама. Врач в приёмном покое посмотрел на синяки у меня на рёбрах и ничего не спросил. Я была ему за это благодарна и ненавидела его за то же самое.

Через два дня я взяла детей, сумку с детскими вещами и ушла к родителям. Мама открыла дверь, посмотрела на нас и поставила чайник. Отец ничего не сказал и ушёл к телевизору. Я до сих пор не знаю, что из этого было добротой.

Мне было двадцать один. Двое детей, комната, в которой раньше стоял отцовский верстак, и пустое место там, где был третий. Тело стало для меня местом, где происходит плохое. Я смотрела на него в запотевшее зеркало в ванной, как на квартиру, из которой всех выселили, и не знала, кого туда пускать.

Анкету я завела в три часа ночи от тоски. Фотографию снимал брат на Новый год, у маминого ковра, в котором двенадцать оттенков красного: я считала в детстве. Он командовал: «Лицо матери- одиночки убери. Дай лицо человека, у которого праздник». Бокал мне сунули за секунду до щелчка. Шампанское было настоящее, и мне хватило глотка, чтобы выйти счастливой. Я выложила снимок и подумала: пусть хоть витрина будет.

Писали много. Каждый писал одно и то же с разной скоростью. Один спросил: «Ковёр ваш или фотошоп?» Из сорока человек он один посмотрел не на меня, а на то, что за мной. Я ответила за секунду, не думая, потому что давно никого не смешила:

ковёр мамин. шампанское моё. фотошоп у тебя в голове

Через минуту пришло «ха». Я смотрела на это «ха», как смотрят на купюру, найденную в зимней куртке.

Он жил в Израиле, я на Волге. Два моря и час разницы: у него ещё был вечер, когда у меня наступала ночь, и мне это подходило.

Я писала без заглавных. Заглавные - это когда тебя вызывают к доске, а строчные можно набирать лёжа, шёпотом, в темноте. Писала после полуночи, на кухне, при свете холодильника: верхний включать боялась, мама спала чутко. Писала про свои дни и писала смешно: только смешно о моей жизни можно было говорить вслух.

макароны третий день. я их уже по именам знаю

кофе опять остыл пока я его искала. он был в холодильнике. кто его туда поставил не знаю. я

в кармане опять детское печенье. откуда оно там берётся непонятно. может растёт

Он смеялся; я узнавала это по паузам. Сначала пауза, потом «ха». Мне хлопали из соседней комнаты.

Это были правдивые сообщения ровно настолько, насколько правдива фотография. Смешное я ставила в кадр, остальное оставляла за краем.

Про третьего я написала одной строкой и поставила точку. Он не стал переспрашивать. Я и это запомнила: у меня тогда была картотека всего, чего мужчины не делали.

Вечерами, уложив детей, я листала ленту знакомств и докладывала ему:

у всех машины. наверное напрокат. у одного тигр. наверное фотошоп. ты первый без тигра. это уже много

На свидания выбиралась редко, в единственном приличном платье, которое помнило выпускной.

один весь вечер рассказывал про карбюратор. второй полез целоваться в маршрутке. пахло пивом. от него. от маршрутки тоже но ей простительно

хоть бы один написал не «ты секси» а «ты наверное устала». я бы за такого... ну не замуж. но кофе бы с ним выпила. горячий

Через неделю, в начале второго ночи, телефон мигнул:

Ты, наверное, устала.

Я сидела на кухне в растянутой майке, и под рёбрами стало тесно. Я защищалась тем, что было под рукой:

так нечестно. это моя фраза

И через минуту, потому что остального удержать не смогла:

но да. очень

Он написал: Иди спать. Я пошла. Это был первый приказ в моей жизни, который я выполнила с облегчением.

О другом я ему не писала. От мужчин с сайта мне хотелось горячего кофе, и это была правда, но дневная. Была ещё ночная.

Телу хотелось другого. Оно знало это раньше меня и говорило на единственном языке, который у него есть: задерживало дыхание, когда мочалка случайно задевала живот; сводило бёдра в автобусе, когда на повороте чужая рука ложилась на поручень рядом с моей.

Ночью, когда за стенкой стихал телевизор, я запиралась в ванной и открывала воду на полную: шум прятал меня от родителей. Садилась на край ванны, холодный, как скамейка в апреле, и позволяла себе думать. Не о жадных руках. Не о мокрых поцелуях, после которых хочется вытереть рот. О верёвках.

Чтобы связали по- настоящему. Чтобы узел не просили, а делали, и чтобы больше нечего было решать: ни что на ужин, ни где взять денег на сапоги ребёнку, ни как жить дальше. Чтобы чья- то рука легла мне на шею и не душила, нет, а напоминала: вот шея, вот пульс, вот ты есть.

Голос разума говорил коротко: Тебе двадцать один. У тебя двое детей. Это болезнь. Голос тела не спорил. Он тёк, тёплый, тягучий, затекал в каждую фразу разума, как вода в след от каблука, и фразы переставали быть фразами. К концу я сидела, вцепившись в край ванны, а вода всё шумела вхолостую.

Самое странное было вот что. Меня били. Я знала, что это такое. После этого нормальный человек должен бояться рук, ремней и верёвок. Я проверяла себя: закрывала глаза и вспоминала мужа. Внутри делалось пусто и холодно, больше ничего. Вспоминала верёвку, и по животу шло тепло. Я не понимала, что со мной. Больная? Сломанная? Может, он мне что- то внутри так переставил, что теперь я люблю то, что надо ненавидеть. Спросить было некого. Маме? Я представила мамино лицо и закрыла эту дверь.

Иногда мне казалось, что я понимаю: муж бил, чтобы меня не было, а мне хотелось, чтобы меня держали и чтобы я была. Но звучало это гладко, как в книжке, и я не верила. Одно я знала точно: верёвки были у меня в голове раньше мужа.

Я стыдилась всё равно. Однажды, помешивая кашу, поймала себя на том, что тру запястье большим пальцем по косточке: проверяю, каково это, когда тебя держат. Каша пригорела. Дым стоял на кухне до вечера, и мама спросила: «О чём ты думаешь?» «Ни о чём». Мама посмотрела на кастрюлю, потом на меня и ничего не сказала. Она всегда умела молчать так, что слышно было всё.

По ночам, в режиме инкогнито, я разглядывала фотографии: строгие мужские руки с дорогими часами, кожаные ремни, аккуратно сложенные на столе. Мне нравилось, что на них ничего не происходит. Ремни лежат. Руки лежат на ремнях. Всё уже решено. Я краснела, представляя, что решено может быть про меня: что кто- то заставит меня просить, нет, умолять о каждом прикосновении, назовёт хорошей девочкой, и я наконец поверю.

Как- то в три ночи меня подняло плачем: младший. Я взяла его на руки, прошептала «мама здесь, всё хорошо», и это было правдой и ложью одновременно. Потом вернулась к себе, растрёпанная, в растянутой майке, и встала посреди комнаты, не зная, плакать мне или смеяться. Женщина, которая только что говорила «всё хорошо», хотела, чтобы её связали. Живот сводило так, что я согнулась пополам и засмеялась в ладонь, чтобы не разбудить дом.

Через несколько недель он написал ночью, без предисловий: прочитал про БДСМ, ему интересно, он хотел бы попробовать. Со мной.

Я прочла и перестала дышать. Сначала решила, что он смеётся. Потом, что он залез ко мне в голову, как админ в чужой компьютер. Потом испугалась по- настоящему: это были мои мысли, а теперь они лежали на экране чужими буквами.

Слово «эксперимент» в сообщении стояло, слово «подопытная» нет, но оно проступало между строк, как ярлык на новой кофте. Обиделась я ровно на секунду. Двадцать один год я прожила подопытной у жизни; впервые мне предлагали участие в эксперименте, у которого были условия.

Skype показывал ему, что я печатаю. Я набрала «нет» и стёрла. Набрала «да» и стёрла: так быстро не соглашаются. Набрала «вы с ума сошли» и стёрла тоже: в углу экрана сидела женщина с красными ушами, и она не сходила с ума, она приходила в себя.

Голос разума говорил: Незнакомый мужчина. Двое детей за стеной. Ты знаешь о нём только то, что он сам рассказал. И добавил то, чего я боялась больше всего: А если запишет? Если покажет? Город маленький. Мама. Голос тела молчал. Оно уже согласилось, ему нужно было, чтобы я нашла, как сказать «да» без красных ушей.

Минут десять карандашик появлялся и исчезал. Потом я отправила не «да», а вот что:

только без записи. совсем

Я не записываю. Можешь не верить.

Я не поверила. Но согласилась: он не стал клясться. Мой муж клялся всегда. Честный человек, по- моему, не клянётся, а пожимает плечами. Это была вся моя проверка. Другой у меня не было.

А ещё была причина, о которой я не говорила даже себе. Если не сейчас, то когда? Я себя уже похоронила. Это был, может быть, единственный шанс выяснить, что со мной не так. Или что со мной всё так.

И два моря. Мужчина, который не может дотянуться, - лучшая защита из всех, что я знала. Лучше любого слова.

а как это. по скайпу?

Включи камеру.

Он не спросил, готова ли я. Я была ему за это благодарна: спроси он, я бы ответила «нет». Тогда мне казалось, что это великодушие. Потом я поняла, что он ни разу не спросил, что я чувствую. Сначала это было подарком. Потом стало пустотой.

Я готовилась, как к врачу. Дети спали. Мама смотрела сериал, отец футбол, оба за стеной. Дверь я подпёрла стулом и хотела придвинуть ещё комод, но комод не двигался. Села и придумала: если мама войдёт, скажу, что учу английский. Старый ноутбук брата стоял на табуретке, на стопке «Роман- газет», чтобы камера смотрела прямо, а не снизу в подбородок. Жёлтая лампа. Тёмный квадрат окна за плечом. Я надела чистую футболку и джинсы, как на приём, и затянула хвост. Помаду не надела: подумает ещё, что я стараюсь.

Он позвонил в двадцать минут двенадцатого. Я нажала «ответить» и увидела в углу экрана себя: тёплое зернистое пятно, женщина, которая мне не понравилась. А на месте его окна был чёрный квадрат с серым значком.

— Я тебя вижу, - сказал голос. Негромкий, чуть хрипловатый, как у человека, который много молчит.

— А я Вас нет.

— Свою камеру я включать не буду.

— Почему?

— Так надо.

Я открыла рот, чтобы сказать что- нибудь едкое, и закрыла. Он видел меня, а я его нет. Это как стоять перед закрытой дверью, за которой кто- то смотрит в глазок. Я положила руку на крышку ноутбука. Это было моё первое стоп- слово, самое надёжное: крышка. Рука осталась лежать.

Почему я не закрыла? Мне было интересно. Это, наверное, главное: мне было до дрожи интересно, что будет дальше. Я всю жизнь делала то, что надо, и ни разу то, что интересно.

Он начал с правил.

— Нужно стоп- слово. Скажешь его, и всё прекращается. Сразу, что бы ни происходило.

Я задумалась. Три дня макароны: в кастрюле, на тарелке, в мыслях. Моё «хватит» никогда ничего не останавливало: ни мужа, ни деньги, ни дни. Мне нужно было слово, после которого действительно хватит. Я выбрала самое презренное из тех, что знала, и сделала его самым могущественным.

— Макароны.

— Почему макароны?

— В постели их никто не скажет случайно. И я их ненавижу.

Второе объяснение я оставила при себе.

— Сними резинку с волос.

Я стянула резинку, волосы упали на плечи, и я засмеялась от неловкости, как смеются, когда фотограф долго целится.

— Не смейся.

Смех оборвался сразу, на вдохе. Решить я не успела: тело ответило раньше. Два слога, а ощущение такое, словно в груди выдернули шнур и всё, что шумело, осталось без звука. Тогда я ещё не знала, что смехом защищаюсь. Он отобрал у меня броню, и под ней оказалась я: с голыми плечами.

— Руки на колени. Ладонями вверх.

Я положила руки. Ладони лежали на джинсах, как два чистых листа. Так сидят нищие, и так сидят люди, которым нечего скрывать; я не поняла, какая из этих двух поз моя. Он замолчал. Звук пропал совсем, ни шороха, и я решила, что он ушёл. Чёрный квадрат, серый значок.

Я сидела с открытыми ладонями перед пустым экраном, и мне делалось хуже с каждой секундой. Он ушёл пить чай, а я сижу, как дура. Или не ушёл. Или он там, за чёрным квадратом, смеётся, и не один. Или записывает. Я знала, что надо встать. Дверь подпёрта стулом, ноутбук не прибит. Я не встала. Я потом долго думала почему. Наверное, потому что если встану, то узнаю, что никто и не смотрел. А это хуже, чем если смотрят.

Остались звуки моей комнаты. Вентилятор ноутбука. Отцовский телевизор за стеной: кто- то забил гол, комментатор захлёбывался. Товарняк на мосту через Волгу, далёкий, ровный, как дыхание большого зверя во сне. И моё дыхание: сначала частое, через нос, потом реже. Я сглотнула, и в горле щёлкнуло, как поворачивается ключ.

Я пересчитала пальцы. Проверила, подпёрта ли дверь. Ничего не требовалось, и от этого у меня дрожали колени.

Минуты через две я спросила шёпотом, в пустоту:

— Что... что Вы хотите, чтобы я сделала?

«Вы» вышло само. Он меня об этом не просил. Слово вылезло так, как вылезает «мама» у ребёнка в темноте: не выбранное, а найденное.

Сначала скрипнул стул. Потом вернулся звук.

— Ничего. Сиди так.

Я выдохнула так, что закружилась голова. Он был там. Он смотрел. Всё это время.

Я сидела. Мне двадцать один год, я мать двоих детей, и вот я сижу, а от меня не требуется ничего: ни улыбки, ни решения, ни слова. Пять минут никто не ждал, что я что- нибудь сделаю. Тогда я поняла, чего мне не хватало на самом деле: чтобы можно было посидеть, а мир подождал.

Через пять минут он сказал, что я могу идти спать. Я не шевельнулась. Мне не хотелось возвращаться в свою жизнь. Я знала, что она там: сын проснётся в шесть, мама спросит про кашу, денег до пятницы нет. А здесь не было ничего. Я хотела остаться в этом «ничего» ещё немного.

— А можно ещё?

— Можно.

Когда он отключился, в чате появилось моё собственное сообщение, отправленное, кажется, до того, как я его набрала:

спасибо. не знаю за что

Объяснить я не смогла бы и сейчас. Пять минут тишины, которая была ко мне добра.

Два дня я думала, не ошибка ли это была. Говорила себе: не повторяй. На третий вечер сидела у ноутбука с чайником и смотрела на значок «в сети». Он не писал. Я написала сама:

вы сегодня будете?

Нажала «отправить» и поняла, что я не жертва. Я хотела.

Через неделю он велел раздеться. Первой мыслью было: нет. Голая, перед чёрным квадратом, в комнате, где на стене висят мои школьные грамоты. Потом я прикинула. Будь у него камера, я бы не смогла: тот, кто смотрит, и тот, кого видно, должны быть наравне. А так меня видел тот, кого нет. Как на исповеди: ты никого не видишь, тебя никто не знает. Я разделась. Сначала до белья, потом совсем. Руки сами прикрыли живот, где после трёх беременностей остались растяжки.

— Опусти руки.

Я опустила. Ждала, что он скажет про растяжки. Он промолчал. В этом молчании меня не осудили. Первый раз за много лет.

Дверь я подпирала стулом каждый вечер, и мама, кажется, что- то почувствовала: стала стучать, прежде чем войти. Это было хуже, чем если бы не стучала.

Называть его велено было «Господин». В первый раз я хихикнула, во второй сказала шёпотом, а потом перестала слышать, как это звучит. В телефоне он у меня был записан «Админ». Про это я ему не сказала.

Прищепки он велел надеть на соски. Я сняла их днём с маминой верёвки на балконе, пока она была на рынке: деревянные, потемневшие от дождей, с трещинкой на боку. Они сели и выпустили из меня короткий звук, в котором была не боль, а удивление. Потом пришла боль, а удивление осталось.

Я подождала секунду и сказала:

— Макароны.

Нарочно. Проверить.

— Принято, - сказал он. И замолчал.

Мне стало страшно, и не из- за прищепок. Я ждала злости. Так было раньше: скажешь «хватит», получишь вдвойне. Прошла минута. Другая. Потом он сказал тихо: «Можешь снять». Я сняла, руки тряслись. А он добавил: «Продолжим?»

Он спросил. Я сидела с красными следами на груди и не могла поверить: я остановила мужчину одним словом, и он не обиделся. В моей жизни такого не было.

— Продолжим, - сказала я.

Через неделю мама развешивала этими прищепками пододеяльники, а я стояла рядом, подавала по одной, и у меня горели уши.

Тогда же он попросил мерки: шея, грудь, талия, бёдра, запястья. Сантиметром, честно. Зачем, не сказал. Я думала, подарок. Талию я приврала на два сантиметра в свою пользу. Шею назвала честно: шею врать незачем.

— Трогай себя.

Пальцы скользнули вниз.

— Стоп.

Его «стоп» шло до Волги полторы секунды. Полторы секунды моя рука жила без приказа, и это были мои полторы секунды: комната размером в одно «ещё». Потом рука останавливалась, и я застывала на самой грани, глотая звук.

На следующий день пришла эсэмэска от провайдера: тариф изменён на более быстрый. Он оплатил мне скорость, не спросив. Задержка упала до трети секунды. Я проверила пинг и поняла, что у меня отобрали комнату. Подарок, от которого нельзя отказаться, - из той же области, что замки.

— Кончай.

Это слово он всегда говорил чуть заранее. Сначала я не успевала, потом успевала с запасом, а потом поняла самое неприятное: тело отвечало уже слову, а не руке. Достаточно было ему сказать. Я гордилась, что научилась, и пугалась, что научилась.

За час до сеанса он велел намазаться мёдом там, внизу. «Не вытирать». Банка стояла у плиты рядом с гречкой, цветочный, с дачи, холодный, и я долго грела его в ладонях. Когда я развела колени перед камерой, в наушниках тихо, влажно чмокнуло. Я зажмурилась.

— Не закрывай глаза.

Камера не отличала мёд от меня. Я отличала.

Утром пришло: Трусы снять. Под юбкой - ничего. Весь день. Я шла на остановку, ветер был апрельский, нахальный, и каждый шаг был рапортом: я иду, я голая, никто не знает. В маршрутке я смотрела на женщин с сумками и думала: знаете, что у меня под юбкой? Нет. Не знал никто. Это был единственный день за три года, когда я ехала и знала то, чего не знают другие. Я боялась, что ветер задерёт юбку. И хотела, чтобы задрал. Потом он запретил бельё совсем, кроме «тех самых» дней, и я привыкла.

В 3:14 ночи телефон вспыхнул на тумбочке. Админ. Проснись. Два пальца внутрь. Сейчас.

Три четырнадцать, число пи. Я заметила сразу и ему не сказала: это была его первая шутка, и мне не хотелось её отнимать.

Минут семь я лежала и смотрела в потолок. За стенкой спала мама, через коридор дети. Потом сделала. Почему? Потому что он написал бы «Хорошо». Я хотела, чтобы мной были довольны. Это стыдно, но так: мной не был доволен ни муж, ни отец, ни школа. Голосовое, которое я отправила, длилось одиннадцать секунд, и это был тринадцатый дубль: на двенадцати предыдущих одеяло шуршало так громко, что я ждала шагов в коридоре. Шорох, дыхание, одно слово шёпотом: «сделала».

Он ответил: Хорошо. И больше ничего. Я лежала в темноте и держала это «хорошо» в ладонях, как горячую чашку.

Неделю после этого я ложилась в одиннадцать, а засыпала в четыре: ждала. Телефон молчал. На седьмую ночь я поймала себя на том, что проверяю его под подушкой, как проверяют, не ушёл ли гость. Приказа я не боялась. Я боялась, что он не придёт.

От первого наказания я отказалась. Он придумал зубную щётку, ручкой внутрь, на весь вечер, пока я готовлю детям ужин, и во мне поднялось что- то древнее, не стыд, а материнское. Я написала:

нет. не при детях

Положила телефон экраном вниз на пачку гречки. Это было не «макароны», а обычное «нет», и мне нужно было узнать, есть ли между ними разница. Три минуты я сидела на табуретке и считала удары в висках. Мой муж на «нет» отвечал так, что слово становилось дорогим.

Телефон ответил: Хорошо. При детях - ничего.

Я сидела, пока в кастрюле не выкипела вода. Он согласился: не спорил, не торговался. С этого вечера я отдала ему всё остальное. Позже он считал, что правило придумал сам. Я не поправляла.

Вечера начинались после девяти, когда засыпали дети. В первый раз я плакала: не от боли, от унижения и ещё от чего- то, чему не нашла названия. К пятому разу слёзы кончились, остались выдохи, и я возненавидела то, как быстро научилась.

Магазин был лучшей из его выдумок, и я не сказала ему этого никогда. Я входила туда с вибратором внутри, на самом слабом режиме. Перед дверями звонила ему и клала телефон в нагрудный карман джинсовки. Автоматические двери шипели, сканер пищал, радио пело про любовь, гремели тележки. Он слышал, как я говорю кассирше «пакет не нужен» голосом на полтона выше обычного. Мне нравилось быть человеком среди людей, о котором один знает всё.

Он велел: до кассы и обратно. Я решила иначе. Обошла весь зал, встала в очередь в колбасный отдел и попросила двести граммов докторской, «потоньше, пожалуйста». Продавщица включила слайсер. Он жужжал, ломоть за ломтём, а я держалась за прилавок и дышала так ровно, как дышат те, кому трудно стоять на месте. На улице, минут через двадцать, я сказала в нагрудный карман:

— Это я сама придумала. Можно?

Мне нужно было, чтобы он разрешил то, что я уже сделала. Так я умела быть собой, не нарушая порядка: действовать первой, а разрешение просить потом. Он разрешил, задним числом. Не заметил, что весь наш порядок держится на этом «потом».

Тренера нашёл он: оплатил абонемент на год и велел ходить каждый день. Тренер, крепкая женщина лет сорока пяти, пахнущая табаком и сквозняком, считала вслух по- военному. «Мне велено: ягодицы, бёдра, пресс, грудь, - сказала она. - Бицепсы не надо». Я знала, для чего эти мышцы. И всё равно ходила каждый день, потому что впервые за три года тело отвечало, как я его просила. Через три месяца я присела с сорока килограммами на плечах и встала. Тренер сказала: «Спина как у балерины». Я сняла видео и приписала:

тренер говорит спина как у балерины. теперь хожу и держу. даже в маршрутке

Ещё он прислал мне книгу и велел читать. «Жюстина», какого- то француза, фамилия де Сад. Читала я по десять страниц: слова длинные, предложения тянутся, на одиннадцатой я засыпала. Книга шла полгода. Раз в неделю надо было снять страницу, до которой дошла. На одной я написала на полях карандашом: да беги ты уже. Жюстина дурочка, это я поняла сразу. Он засчитал главу.

Я выучила его по звукам. Скрип стула значил: он здесь и устроился надолго. Чашка о блюдце: пьёт чай и пока не торопится. В тишине я различала два вида: он думает, а не ушёл. Звуки я полюбила раньше, чем его самого, и признаться себе в этом было неудобно.

Он запомнил, что у младшего режутся зубы, и спрашивал про зубы. Про меня не спрашивал, а про зубы спрашивал, и я не умела сердиться на человека, который помнит про зубы. Однажды он услышал, что я шмыгаю носом, и велел накрыться пледом. Это был приказ. Я накрылась с радостью. А в другой раз он засмеялся там, где смеяться было нечему: я рассказала, что младший называет грелку «горячей собакой». Смеялся он коротко, по- мальчишески, и сам смутился. Я записала этот смех себе, как записывают номер телефона.

После каждого сеанса я благодарила его: «Спасибо, что контролируете». Он любил эти слова.

Через полгода после ковра он снял квартиру в моём городе. Маме я сказала, что ночую у Оли.

Оля появилась, когда мне было шестнадцать и нужно было выйти из дома в одиннадцать вечера. Она училась на медсестру, жила в Заволжье, и у неё то умирала бабушка, то котилась кошка, то уходил парень, и всякий раз требовалась я. Мама ни разу не спросила ни её фамилию, ни телефон. Думаю, она давно знала, что Оли нет. Сказать это вслух значило бы признать, что я лгу, а мы обе предпочитали Олю.

Ехала я смотреть на человека, голос которого знала лучше, чем голос мужа. Мне было любопытно до дрожи. Какой он? Рисовала я его сто раз: высокий, плечистый, подбородок, как у актёра из кино про разведчиков. А лицо ни разу не получалось: оно расплывалось, оставались одни руки.

Я опоздала на сорок минут. Он решил, что нарочно. Я стояла за углом, прижавшись спиной к стене, которая с утра грелась на солнце и жгла через платье, и пальцы у меня были ледяные. Голос разума: Развернись. Сядь в маршрутку. Позвони Оле. Голос тела молчал, и это было хуже всего: оно ждало. Двадцать минут я не могла сдвинуться. Десять ходила кругами вокруг одного дома, как кошка вокруг миски. Остальные десять купила в киоске воду и выпила всю, не заметив.

Под платьем было бельё. Новое, чёрное, кружевное, с неотрезанным ярлычком, который все эти сорок минут колол мне бок. Правило я знала. Надела нарочно. Не из бунта: я хотела войти туда с чем- то в руках, с виной, как с букетом. Мне было страшно прийти и оказаться привезённой; я хотела, чтобы на пороге уже что- то было решено, и решено мной.

Дверь открыл мужчина, которого я не узнала бы в толпе. Среднего роста, с мягким животом, который он давно перестал втягивать, с круглыми часами на ремешке. Не красавец, и совсем не герой из моих картинок. Я поймала себя на том, что считаю: плюс, минус, плюс. Потом он посмотрел на меня, и я перестала считать.

От него шла сила. Не та, что в мускулах: другая, от которой в комнате делается тихо. Говорил он негромко, и всё вокруг слушалось: я, дверь, чайник на плите. В нём было что- то нездешнее. Не наш запах, мыло дорогое, чужое; не наши ботинки; не наш взгляд, спокойный и прямой, как у человека, который приехал оттуда, где всё давно решено. Я разглядывала его без стеснения, как разглядывают зверя, которого знаешь по голосу: чистые руки с ровными ногтями, родинку у воротника, дыхание. Любопытство пересилило страх, и я подумала: ну вот, я пришла.

Тогда я наконец поняла, почему экран был чёрным. В темноте он оставался таким, каким я его придумала. Он это знал.

В квартире пахло чужим стиральным порошком: он был здесь так же чужой, как и я. Он взял меня за руку, ледяную в июльскую жару, когда асфальт под окнами плавился и пах гудроном, и ничего не сказал. И не отпустил. В эту секунду я простила ему всё, что будет.

— Простите... - прошептала я.

Он молчал. Я знала правило и знала, что за него полагается. Я ждала этого с восьми утра: всё остальное, маршрутка, киоск, асфальт, было дорогой к одной секунде, когда он поднимет флоггер.

Флоггер он не поднял. Он снял с меня платье, нашёл под ним ярлычок, повертел его в пальцах и достал из ящика маленькие ножницы. Щёлкнуло. Обрезок упал в мусорное ведро. Он не сказал ни слова. Я стояла в чужом кружеве, из которого только что вынули занозу, и мне хотелось плакать. Потом он взял флоггер.

Первым пришёл звук, потом боль: плоский мягкий хлопок, как во дворах выбивают ковры. Потом жар. Потом я поняла: бёдра. Я вскрикнула и сжала кулаки, ногти в ладони, чтобы не сказать «макароны». Слово было у меня на языке, как конфета. Я могла выплюнуть его в любую секунду. И не выплёвывала: мне хотелось узнать, что будет дальше. Мне всегда хотелось узнать, что будет дальше. Наверное, это меня и погубило, и спасло.

Он положил ладонь на кожу, и я почувствовала её всей поверхностью, прохладную и спокойную. Он не сердился: ни разу ни в голосе, ни в руке. Мой муж тоже бил без злости, но без счёта. Этот считал и мог остановиться. Разница была не в злости. Разница лежала между нами, как верёвка между двумя берегами, и называлась «макароны».

— Считай.

Приказ дошёл раньше, чем я его услышала: между его губами и моими ушами не было ни моря, ни полутора секунд. Я уже считала.

Сначала громко, потом тише. После тридцатого дыхание стало другим: длинным, с остановкой наверху, и кружево потемнело. Голос разума пытался: Стыдно. Ты возбуждаешься от ударов. Он говорил коротко, а тело отвечало длинной, текучей фразой, в которой каждое слово было «ещё». Мне было стыдно и хорошо, и это было одно чувство; я узнала его, как узнают песню, которую слышала в детстве из соседнего окна.

Он взял плеть. Я ахнула. Где- то на сорок третьем ударе что- то тронулось, и счёт пошёл тёплой водой. «Сорок три... сорок четыре... сорок три». Я повторяла одно число, и мне было всё равно. Потолок стал далёким. Голос, говоривший «Ещё. Держись. Ты заслужила», доносился из соседней комнаты. Щека лежала на чужом ковре, и я разглядывала ворсинки так подробно, как не разглядывала ничего в жизни: серые, и одна рыжая. Позже я прочла, что у этого есть название. Мне от этого легче не стало.

Что- то прохладное провело по животу: кончик плети. Волоски на коже поднимались ему вслед. Издалека спросили:

— Ты моя?

Ладонь легла на горячую полосу.

— Ваша... - голос сорвался, но сомнения в нём не было. Не потому, что не в чем было сомневаться. Сомневаться было нечем: думала не я.

— Моя игрушка? Моя вещь?

Я сглотнула.

— Да... Ваша игрушка. Ваша вещь.

— Хорошая девочка, - сказал он.

Эти слова я носила с собой с того дня, когда впервые подумала о них в автобусе, лбом к стеклу. Теперь они прозвучали, и я ждала, что поверю. И поверила. На полчаса. Это было самое долгое «верить», которое мне давали, и я расходовала его экономно.

Потом он лёг на меня, и я поняла, что у голоса есть вес. Восемь месяцев он жил у меня в наушниках, а теперь лежал на мне весь: мягкий тёплый живот, чужое мыло, пот. Моё ухо упиралось ему в грудь, и всё, что он говорил, гудело во мне, как в пустой бочке. Он не торопился. Он спрашивал «так?» только руками, а я отвечала дыханием. Рука на горле оказалась тяжелее, чем в моей ванне, когда я её придумывала, но тело ответило ей раньше, чем я успела подумать. Пробка, о которой я помнила каждой мышцей, смещала центр тяжести вниз и назад, и стон уходил не в воздух, а в его грудь. Природа обошлась с ним щедро, другим на зависть, как сказала бы Оля, если бы она существовала. Я кусала запястье, чтобы не разбудить соседей и, казалось, всю Россию. Закончили мы на рассвете, когда над крышами закричали стрижи. Я обвила его ногами и не отпускала. Не из страсти. Из страха: разожму, и наступит утро.

Перед такси я едва стояла. Он нёс меня по лестнице, и на четвёртом этаже у него дрогнули руки: я поняла, что вешу. Я прижималась лицом к рубашке, липкая, измятая, и она пахла чужим порошком и им. Я сказала «Спасибо...» ему в грудь, и это было единственное слово, которое у меня осталось. Он принял это за признание. Я не стала его поправлять.

Домой я добралась в восьмом часу, заперлась в ванной, открыла воду и нашла их. На белой коже полосы розовели, краснели, наливались багровым, а там, где плеть ложилась дважды, цвет был как у спелой сливы. Я разглядывала себя жадно, поворачиваясь, как перед примеркой. К вечеру не осталось ничего. Кожа у меня заживала с обидной скоростью, и я трогала бёдра, искала хоть что- нибудь. От собственного тела мне нужно было одно: чтобы оно помнило.

Коттедж мы сняли в сосновом бору в Заволжье: некрашеные доски, сетки от комаров на окнах, смола, от которой к вечеру воздух становился такой густой, что я чувствовала его нёбом. Детей взяла мама. Что я ей сказала на этот раз, не помню: Оля, видимо, выходила замуж.

Здесь мы никуда не торопились. Он захотел кулак. Первая попытка кончилась слезами, и я ни разу не заговорила об остановке. Я терпела не из стойкости, а из жадности: мне хотелось, чтобы во мне нашлось место для всего, что ему нужно. На второй день тело сдалось, как сдаётся замок: не под нажимом, а когда находят нужный наклон. Я смеялась и плакала сразу и сказала то, что было правдой: «Я такая пустая. И такая полная». И добавила: «Вами». В ту минуту это тоже была правда; потом стало привычкой.

Он придумал золотой дождь. Я вынесла его, как выносят долгую дорогу в поезде, не шевелясь и думая о другом. Мочалка в душе стёрла с меня всё, кроме запаха, который я носила в носу два дня. Он считал это меткой. Я считала запахом. Мы так и не сошлись в терминологии.

Иглы он привёз с собой и ставил сам, в перчатках, по рисунку, который я не видела. Я их не боялась. Стерильные, в бумажных конвертах, пахнущие спиртом, как больница, где мне в детстве зашивали бровь. Они входили с коротким уколом и оставляли у себя на память тёмные капли, как маковые зёрна. Я лежала на животе и слушала звуки: бумага, пинцет, перчатки, тихие, по- домашнему. «Красиво?» - спросила я, оглянувшись через плечо: мне хотелось, чтобы кто- нибудь сказал это вслух. Он показал снимок. Женщина на экране лежала лицом в простыню, спина в маковых зёрнах. Я смотрела долго. Она была красива и была чужая. Впервые я увидела себя со стороны и не отвернулась.

На второй вечер я достала из сумки пакет из «Пятёрочки». Достала с лицом ребёнка, который прячет дневник с двойкой.

— Это что?

— Моё, - сказала я. - Купила за полгода до Вас. В хозяйственном. Маме сказала - для дачи.

Верёвка была светлая, джутовая, смотанная аккуратными восьмёрками. Я готовила её по роликам: варила в маминой кастрюле, пока родители были на даче, сушила на балконе, натянув между перилами, опаливала зажигалкой ворс, натирала свечным воском. Всё ночами, шёпотом, одна. Когда я вела воском вдоль верёвки, мне казалось, что я глажу кого- то по спине.

Для кого? Сначала я думала: для того, кто придёт. К третьей ночи поняла: для себя. Тому, кто придёт, достанутся узлы. Верёвка - это объятие, которое можно взять на хранение.

Он не спросил, для кого я её готовила. Я была благодарна и обижена, как бывает.

Связывал он плохо: пара видео, листок со схемой, на который он украдкой поглядывал, честное лицо. Прежде чем он начал, я повернулась и положила два его пальца себе на запястье, так, как надо: вот столько. Он понял без слов. Я завела руки за спину, и он обвёл верёвкой запястья.

— Палец должен проходить, - сказала я, не оборачиваясь. - Два. Иначе руки онемеют.

Он ослабил. Ему не понравилось, что его поправляют, я слышала это по дыханию. Но ослабил.

Джут шёл по джуту с сухим шелестом и нагревался у него в руках. Он обвёл мне грудь выше и ниже, затянул, пропустил петлю под мышками, как на схеме. Узлы выходили кривые, и мне было всё равно: я слушала не узлы, а верёвку. Тело знало, как вести себя, когда его держат. Сначала затихли плечи. Потом дыхание: долгий вдох, остановка, долгий выдох, и на выдохе между лопатками раскрылось тёплое, как ладонь. Голос разума не умолк, а присел в углу, как гость, которому уже налили чаю. Я наконец села в поезд, идущий туда, куда давно собиралась.

За сеткой на окне заурчал козодой, ровно, на одной ноте, как маленький мотор где- то за лесом. Он что- то говорил мне. Я слышала его, как слышат радио на соседней даче, и ответить не могла: все слова остались снаружи, у двери, как обувь. Он повторил громче.

— М- м, - сказала я. Это было не ему.

Минут через двадцать он развязал меня и растёр мне запястья ладонями, пока в пальцы не вернулась кровь. Этому я его не учила. На коже остался узор: ромбы, витые полосы, отпечатки узлов, красивее, чем я ожидала. К утру не осталось и его. Я потянулась, как потягиваются после долгого сна, и сказала правду:

— Я выспалась. Первый раз за три года.

Он ждал «спасибо». Я чувствовала, как он ждёт. Но «спасибо» было не ему. Если кому- то в той комнате я задолжала это слово, то верёвке.

Я лежала и думала то, чего не смогла бы произнести вслух: то, чего я хотела всё это время, называется не «Господин». Оно называется «держат». И его, оказывается, можно получить от джута.

Утром был зоомагазин, вечером ошейник: с этого я начала.

Спала я в нём. Он не спал, я знала: спящий человек дышит иначе. Когда я поворачивалась, жетон тихо звякал о пряжку, и я поворачивалась осторожнее. Потом поняла, что ему нужен именно этот звук, и стала поворачиваться резче: чтобы ему было что слушать.

Сейшелы мне объявили, как объявляют диагноз: коротко, не оставляя места вопросам. Загранпаспорт мне сделали за три недели, и я держала его в руках и не могла вспомнить, как выглядит моя подпись. Отец не разговаривал со мной до самого отъезда; мама взяла детей молча. Эти два молчания были разными, и я различала оба.

В Индийском океане я обнаружила, что у воды нет задержки. Волна приходила в ту же секунду, что и толчок. Воздух пах жжёным сахаром и перезрелым манго, на губах была соль, шум прибоя глушил мои стоны, и три дня он забывал приказывать, а я забывала ждать приказов. Это были, возможно, самые честные три дня. Он смотрел на меня, не зная, что делать с руками, и держал меня за руку на пирсе неловко, как держат чужого ребёнка.

На Праслине нам показали коко- де- мер: пальму, орехи которой похожи на женские бёдра. Кто подсмотрит её любовь в грозовую ночь, говорят, ослепнет.

— Значит, отвернёмся, - сказала я и закрыла ему глаза ладонью.

Ладонь пахла солью и солнцезащитным кремом. Я стояла на цыпочках; он был теплее, чем я думала, и ресницы щекотали кожу. Мне хотелось, чтобы он не видел моего лица: на секунду оно стало нежным, а нежность была не по контракту.

Мы не говорили о будущем. Я не спрашивала: этот вопрос был как дверца холодильника, за которой мы оба знали, что там испортилось.

В октябре он сидел без работы, зато с деньгами, и мы виделись каждый вечер. Один из вечеров я запомнила. После сеанса я лежала на полу, под маминым пледом, голая и мокрая, с затёкшей рукой, и спросила то, что не собиралась спрашивать:

— А ты хотел когда- нибудь детей?

Я не знаю, зачем. Мне, наверное, хотелось выяснить, есть ли в нём место для двоих маленьких людей за стенкой.

Его голос завис. Я успела услышать «ни...», дальше шло протяжное, дрожащее «и- и- и», как у сломанной игрушки. Чёрный квадрат на экране не шевельнулся: лица его я в сети не видела никогда, только серый значок.

Семь секунд. Я их считала.

Я знала, как это выглядит с обратной стороны. У меня на его экране зависало лицо, с открытым ртом, с рукой на полпути, и он смотрел и ничего с этим не делал. Теперь зависло у него, а смотреть было не на что: чёрный квадрат, серый значок. Мне некуда было деться: ни стоп- слова, ни приказа. Мне стало его жалко: он не знал, что для меня он стоит на месте.

Слово шло ко мне по проводам, через два моря, как посылка с опозданием, и за эти семь секунд я поняла, что не знаю, какого ответа жду.

Связь вернулась. «...когда», - договорил он. Дальше шла какая- то фраза про планы, про работу, про то, что у него таких мыслей не бывает. Сказал он это легко, как говорят о рыбалке.

— Понятно, - сказала я.

— Что понятно?

— Что понятно.

Я захлопнула ноутбук. В ушах ещё минуту тянулось это «ни- и- и...».

В Москву я ехала ночным поездом, на верхней полке, и не спала: репетировала лицо. Помаду купила на вокзале, вишнёвую, сладкую; хотела, чтобы у моего лица был запах, который он запомнит. Холодный ветер сёк щёки. Он ждал меня у метро «Парк культуры», засунув руки в карманы, и озирался, как человек, у которого не открывается страница. Я смотрела на него с эскалатора, пока он не видел меня, и успела увидеть таким, каким видят только тех, кто себя ещё не показал.

Для начала клуб. Он называл его БДСМ- клубом, а это оказался свингерский балаган: дым- машина, дерматин, музыка, под которую нельзя ни бить, ни целовать. Мужчина в латексе хлопал плетью по пустому месту, а женщина рядом ахала с запозданием, через секунду после хлопка. Я слушала это «хлоп - ах» и думала, что в нашем скайпе задержка была честнее. Плеть он купил тут же, у человека по прозвищу Шорох: настоящая кожа, пахнущая потом. Единственное настоящее в зале. Мне было за него неловко.

Дальше была культурная программа: опера, балет. Я складывала программку веером и чувствовала себя экзаменом, который сдают за другого: он смотрел не на сцену, а на меня, дойдёт или нет. Третьяковку он оставил на последний день, для галочки.

В Третьяковке я перестала быть экзаменом.

Мы шли через залы, где поскрипывал паркет и тихо гудели увлажнители воздуха, смотрительницы провожали нас глазами со своих стульев. В залах икон мерцал золотой фон, и я замедлила шаг, а перед «Явлением Христа народу» остановилась совсем.

Сначала я увидела, какая она огромная: не висит на стене, а сама стена. Потом увидела людей. На каждом лице было своё дело: кто- то тянет шею, кто- то отворачивается, кто- то уже поверил, кто- то боится поверить. Я стояла и считала, на кого смотрю, а потом заметила, что считаю на самом деле, на кого смотрят они. Все смотрели в одну точку: на крошечную фигуру у самого горизонта, в голубой дымке. Христос был там точкой. И глаз возвращался к нему, как бы я его ни отводила.

Он ждал, что мне наскучит минут через пять. Я стояла. Он сел на банкетку, проверил почту, посмотрел на меня опять. Я стояла.

Мимо прошла экскурсия. Женщина в очках на цепочке рассказывала про раба на переднем плане, того, с верёвкой на шее. Рабам, говорила она, мазали лица зелёной краской, которая плохо смывается, чтобы не сбежали. Не знаю, правда ли. Мне запомнилось другое: что Иванов после долгих поисков дал этому человеку улыбку, робкую и недоверчивую. Группа ушла, и голос экскурсовода ещё бродил по соседнему залу.

Я подошла ближе. Смотрительница привстала: «Девушка, не подходите близко». Я отступила на шаг. Нижняя губа у меня дрожала, и я не стала её унимать.

— Они... живые, - выдохнула я и, не оборачиваясь, потому что обернуться значило потерять картину: - Смотри. Он улыбается. С верёвкой на шее - и улыбается.

«Смотри», не «смотрите». Я услышала это и не поправилась.

Скулы стали холодными. В постели у меня краснеет всё, а здесь кровь ушла внутрь, туда, где человек смотрит. Я стояла бледная и знала, что бледная. Он потом сказал, что никогда не видел меня такой. Я тоже.

Сколько прошло времени, я не знала. Он сказал: сорок минут. В тот день я узнала, что умею смотреть.

Потом был целый день в частном центре профориентации. Это была его идея; я не видела в ней его. Три часа женщина- психолог задавала мне вопросы, на которые у меня не было ответов. Любимый цвет? Что бы вы делали, если бы не надо было зарабатывать? Что вы любите? На последнем я споткнулась, и она не огорчилась. Она показала мне на экране квадраты и попросила расставить их так, как удобно глазу. Я расставила. Что- то во мне встало на место, как встаёт ключ в замке, который долго не поддавался. Психолог улыбнулась и сказала: «У вас глаз». Не «у вас ноги». У меня глаз. Я смеялась, чтобы не расплакаться, и он слышал за дверью только смех. А потом всё- таки расплакалась, по- глупому, и она подала салфетку и ни о чём не спросила.

Последний вечер в гостинице я помню по минутам.

Номер на седьмом этаже, окнами во двор: ковролин с вытертой дорожкой от двери к кровати, чайник на тумбочке, над кроватью репродукция - берёзы, река, закат, всё строго по центру. Утром мне на вокзал, ему в аэропорт. Чемоданы стояли у стены, как двое посторонних.

Открытку с картиной я купила в музейной лавке за сорок рублей и весь вечер не выпускала из рук: прислоняла к лампе, к чайнику, опять брала. Двадцать лет работы, метров пять на семь, а здесь с ладонь.

— Христос там точка, - сказала я. - У самого горизонта, в голубой дымке. А смотрят все на него. Я сорок минут считала: куда ни посмотришь, глаз возвращается к нему. Знаешь почему?

Он не знал.

— Потому что туда смотрят все остальные. Иоанн показывает рукой, сзади тянут шеи. После центра я читаю про композицию. Там пишут: человек смотрит туда, куда смотрят люди на картинке. Глаз идёт за глазом. - Я кивнула на берёзы над кроватью. - А тут глазу некуда идти.

— Понимаешь, он никому не приказывал смотреть. Он расставил всё так, что больше некуда.

Он встал и включил чайник. Чаю ему не хотелось, я видела.

— Тебя ведь раб зацепил, - сказал он, стоя ко мне спиной. - Тот, с верёвкой.

— Меня зацепила улыбка. У него такая, какой больше ни у кого. Иванов её, говорят, долго искал. Я всё думала: чему он улыбается? Верёвке? Нет. Верёвка - это то, что есть. А улыбка - тому, что идёт к нему издалека.

— Это ты сейчас про себя.

— Нет. - Я посмотрела на него так, как смотрят на человека, открывшего не ту вкладку. - Про него. Не всё на свете про нас.

Он повернулся, и по лицу было видно, что он не решил, обидеться или сделать вид, что не слышал. Я вспомнила верёвку: палец должен проходить. Два.

Чайник щёлкнул. Он достал из внутреннего кармана куртки ошейник, сам, хотя сеанса не было, и сказал:

— Иди сюда.

Я замолчала на полуслове, подошла, подняла волосы, наклонила голову. Дала застегнуть и не сказала ни слова. Пряжка была тёплой: ошейник весь день пролежал у него у груди. Это тронуло меня больше, чем я хотела: он носил его у сердца, как носят письмо, которое не решаются отправить. Жетон звякнул, и за стеной включили телевизор.

— На колени.

Я опустилась на вытертую дорожку, с открыткой в руках, и выпрямила спину, как учил тренер.

— Позвольте договорить.

«Вы» вернулось в мой голос вместе с ошейником. Просила я так, как просит человек, который знает, что получит.

— Договаривай.

— Он двадцать лет писал одну секунду. Ту, в которую ещё можно отвернуться. Они ничего не решили, понимаешь? Поэтому они живые.

Просила я на «Вы», объясняла на «ты». Склеить это не получалось, и я не пыталась: пусть видит, что в одном человеке бывает две вежливости.

Я видела, как он смотрит на женщину на коленях, в его ошейнике, которая объясняет ему Иванова. Он говорил, что прочитал всё: про узлы, про аптечку, про то, что делать, если нижняя заплакала. Про такой случай, думаю, не писали. Я протянула ему открытку:

— Подержите, пожалуйста.

Он взял её, как держат чужое пальто, пока хозяин ищет номерок. Потом прислонил к лампе: чтобы освободить руки.

— Руки на колени. Ладонями вверх.

Те же слова, что в первый вечер, по скайпу. Тогда я спросила шёпотом: «Что... что Вы хотите, чтобы я сделала?» Теперь не спросила. Слова были те же, а значили они теперь другое. В тот вечер он выключил и звук, и камеру, и я сидела перед чёрным экраном. Здесь выключать было нечего.

Верхний свет был белый и плоский, как в поликлинике.

— Можно выключить? - спросила я. - Так лучше будет видно.

— Выключи.

Я не знаю, зачем спросила про свет. Глаз во мне не выносил плоского белого: хотелось, чтобы тёплое было рядом, а холодное в глубине, как на картине. Я встала, щёлкнула выключателем, вернулась на то же место, на колени. Остались лампа у кровати и синий квадрат окна. Стало красиво. Я видела, что ему не нравится, что стало красиво.

Он поставил меня лицом к зеркальной дверце шкафа, встал сзади и взял за волосы.

— Смотри на себя. Не закрывай глаза.

Эту строчку я когда- то отдала ему сама, ночью, не подумав. Теперь он возвращал её мне, как возвращают прочитанную книгу. Но я смотрела не на себя. С собой я была знакома хорошо: восемь месяцев в углу экрана. Я смотрела на него. В зеркале нас было двое: женщина на коленях, в ошейнике, и мужчина в серой футболке за её спиной, с рукой в её волосах. Рука дрожала. Я видела, как у него поднимается кадык, как он набирает воздух, чтобы сказать «ниже», и успела опустить глаза раньше. Не потому, что угадала: так отводят взгляд, чтобы не смущать собеседника.

Плеть он достал из чемодана, ту, с клубного вечера. Стены были тонкие, за стеной смотрели футбол, и бил он тихо: кончиком по лопаткам, вдоль ошейника по затылку, потом плашмя по бёдрам, коротко и весомо, чтобы звук выходил глухой, как по подушке. Я считала шёпотом, ровно, не опережая и не отставая. На десятом я знала, что он ждёт, когда счёт поплывёт, как тогда, на сорок третьем. Я могла: сбить счёт, закатить глаза, уплыть, тридцать секунд актёрской работы, и он получил бы своё «сорок три». Я не стала. Не назло. Из честности: впервые тело ему ничего не должно было. Я была здесь, с первого удара до последнего, и отвечала на каждый выдохом, как отвечают в разговоре. Мне было жарко, мне было больно, и каждое из этих состояний принадлежало мне, а не утекало в тёплую воду. Это было новое: быть здесь, а не растворяться.

На пятнадцатом он остановился. Ему нужен был сбитый счёт, а я его не давала.

Он положил ладонь мне на шею, над ошейником, туда, где пульс, и не сжал. Именно этого я хотела, сидя на краю ванны при открытой воде, ещё до него: чтобы рука не душила, а напоминала. Вот шея. Вот пульс. Вот ты. Я ждала, что у меня собьётся дыхание, как в тех мечтах. Пульс был ровный. Он принёс это с опозданием, как приходит поезд, на который ты уже купила другой билет. Мне было жаль и его, и девочку в ванной.

— Кончай.

Это слово он всегда говорил чуть заранее. В этот раз я его опередила: всё случилось, пока он набирал воздух, тихо, одним долгим выдохом. Глаза я не закрыла. Я смотрела на него в зеркале, и ему пришлось смотреть в ответ.

Потом я повернулась, взяла со стула полотенце и вытерла ему ладони: обе, по очереди, не спеша. Ладони у него были мокрые, и ему было неловко. Мне показалось, что после всех этих сеансов кто- то должен был сделать так для него хотя бы раз.

— Спасибо, - сказала я.

Я услышала, как слово изменилось у меня во рту. Оно стало вежливым, как «спасибо» человеку, придержавшему дверь. Он тоже услышал. Я видела, как он услышал.

Ночью жетон молчал. В коттедже я поворачивалась осторожнее, чтобы он звякал реже; здесь не шевелилась, потому что шевелиться было незачем. Я лежала на спине, повернув голову к лампе. Он не спал, я слышала. Открытка стояла у выключенной лампы, где мы её оставили, и когда во дворе кто- то разворачивался и свет фар проходил по стене, на ней на секунду проступала крошечная фигурка у самого горизонта.

Глаз идёт за глазом. Я лежала и ждала следующую машину и знала, что он ждёт тоже. Мы смотрели в одну точку. Это была самая близкая минута за всё время: двое лежат рядом, не касаясь, и смотрят в одну точку.

После Москвы он вернулся к работе: новая должность, зарплата вдвое больше и ни одного свободного вечера. Он оплатил мне курсы компьютерной графики, «чтобы занять тебя». Я пошла. Сидела за вторым столом справа, училась кернингу, трекингу, модульной сетке, и это было как учить язык, на котором ты всю жизнь говорила без слов.

Через пару месяцев я отправила ему первую работу: логотип несуществующей студии. Белый лист, тонкая линия и одно слово: «Явление». Линия была горизонтом. Христос там был точкой. Мне казалось, это видно.

Он ответил: Мило. И спросил, когда я буду онлайн.

Три недели я потратила на одну линию. Я улыбнулась в ответ, как улыбаются на «мило»: ртом.

Осенью, через год без малого после Москвы, он вырвался из круговорота дел, и мы провели две недели в Египте, в Шарм- эль- Шейхе. Я старалась разжечь в нём интерес, как разжигают печку сырыми дровами: дразнилась, капризничала, нарывалась. Спрятала его рабочий телефон в мини- бар, между колой и арахисом. Он смотрел в этот телефон чаще, чем на меня, и мне нужно было выяснить, что будет, если телефона не станет. Полдня он не мог ответить шефу. Полдня он смотрел на меня. Это были лучшие часы той поездки.

Потом я уплыла за буйки. Плыла, пока не стало глубоко, перевернулась на спину и легла на воду; небо было плоское и синее. На берегу кто- то звал и махал руками, а ветер сносил слова в сторону пустыни. Я слышала. Не сразу: сначала только море, потом слова. Так бывает, когда человек, который зовёт, перестаёт быть тем, кто тебя зовёт. Мне было хорошо. Это было страшно: мне было хорошо без него, в глубокой воде, где никто не знал, где я.

К флагелляции он всегда относился серьёзно и не жалел сил на разогрев, но следы на мне не держались. В тот вечер я вывела его из равновесия, и он ударил сильнее. Я лежала и принимала, и впервые за много месяцев чувствовала каждую полосу как отдельное слово. Утром спина была в чётких полосах, розовых, красных, багровых. Я рассматривала их в зеркале ванной с вниманием, какого заслуживает чужая картина. Они держались до самого отъезда, самые долгие мои следы за всё время.

И в тот же день у бассейна мы столкнулись с моими знакомыми: две пары из нашего города, загорелые, громкие, с пивом в пластиковых стаканах. Одну пару я знала по школе, другую по маминому подъезду. Они посмотрели на мою спину, потом на мужчину рядом со мной. Я покраснела до шеи, до ключиц. Но не прикрылась. Я стояла с багровыми полосами на спине перед людьми, которые знали мою маму, и смотрела им в глаза, и это было самым трудным упражнением той поездки. Он стискивал зубы: ему было неловко за них. Мне было неловко за него.

Дома мама поставила чайник и ни о чём не спросила. Значит, донесли.

Вскоре я закончила курсы лучшей в группе. Лучшим выпускникам школа обещала стажировку в студиях- партнёрах, и через неделю мне позвонили с незнакомого номера: женский деловой голос спросил: «Вы можете подойти во вторник?» Я стояла на кухне с половником и кивала в трубку, хотя меня никто не видел.

Он сказал: «Как удобно». В этом «удобно» я слышала то, что вкладывал он: теперь у моих дней появилась расстановка. А я слышала другое: у моих дней появилась работа.

Платила я за это ночами. Днём бегала по детям, ночью сидела над макетом, и к утру в глазах стоял песок. Младший заболел в день сдачи, и я отправила работу с ребёнком на руках и градусником в зубах, на два часа позже срока. Мне заплатили вполовину. Я не заплакала: посчитала, на сколько хватит гречки.

А потом хозяин магазина запчастей велел сделать ему логотип «поярче, чтобы глаза резало». Я нарисовала тонкий, серый. Он посмотрел и спросил: «Это что, некролог?» Я сказала: «Это магазин, где находят то, что ищут, а не то, что мигает». Он смеялся минуту. Потом заплатил и заказал каталог.

Наши переписки превратились в сухую формальность:

- Как дела?

- Всё хорошо.

«Всё хорошо» было заглушкой, как «ни о чём» над кашей. Настоящий ответ, длинный, не помещался в Skype. Я писала ему про сетку, про кернинг, про заказчика, который хочет «чтобы было дорого, но недорого». Он пролистывал: я видела это по тому, что он не задавал вопросов.

Мне не хватало его вопросов. Я думала об этом без злости, как о недостающем зубе.

Первый гонорар я потратила на шторы в детскую. Ткань с жирафами, сама выбрала, на свои. Разглаживая её утюгом, я заметила, что глажу уже ладонью, и стояла посреди комнаты и гладила жирафов, как дура. Я написала ему:

первый гонорар. купила шторы в детскую. сама выбрала. на свои. стою глажу ткань как дура

Он ответил через два дня: «Молодец». Так хвалят собаку и подчинённого, а мне хотелось услышать «покажи».

Однажды вечером я нашла вакансию в Тель- Авиве: дизайнер в небольшую студию, русский язык приветствуется. Я не собиралась её отправлять. Я собиралась положить её рядом, как кладут записку под дверь. И всё- таки отправила: без подписи, одной ссылкой. Это был вопрос, который я не умела задать словами: а если я буду рядом, а не на экране?

Он молчал одиннадцать дней. Я считала. Одиннадцать дней - это не молчание, а ответ, только написанный не словами.

Как- то вечером я вышла на связь и обнаружила, что забыла ошейник. Не нарочно: забыла, как забывают ключи.

— Ошейник?

— Ой. Забыла.

Я сходила за ним и застегнула при нём. Жетон звякнул, тонко, пусто. Гравировку он так и не заказал.

Через неделю пришло сообщение, которое я прочла на работе, в чужом туалете, на закрытой крышке, под гул вытяжки. Адрес. Фотография мужчины: грубого, с пивным брюхом и тяжёлыми руками. И сценарий:

Ты зайдёшь. Разденешься. Не посмеешь поднять на него глаза. Будешь делать всё, что он скажет. Телефон поставишь на полку - пусть снимает. А потом опишешь мне каждый вздох, каждый стон, каждый предательский отклик своего тела.

Я смотрела на фотографию и ждала, что скажет Голос тела. Он молчал. Голос разума тоже. Впервые они молчали вместе.

Два часа я не отвечала. За это время я поняла две вещи. Первая: это ответ на мою ссылку. Не «нет», а «не спрашивай». Вторая: он вручил мне ключ и не заметил. Он выпускал меня сам, не зная об этом: человек открывает дверь, чтобы вынести мусор, а ты выходишь.

Не «да» и не «макароны». Две двери, обе хлопают, а мне нужна была приоткрытая. Я написала:

...я поняла

Многоточие вышло случайно. Или нет.

Я пошла не за наказанием и не за его глазами. Мне хотелось тепла: чтобы руки были рядом, а не на экране. И ещё мне хотелось выяснить, где кончаюсь я и где начинается он.

Мужчина открыл дверь в тапках. Маленький, пузатый, с руками тяжелее, чем он сам. В квартире пахло жареным луком и средством для мытья стёкол. Он предложил чаю, и я так удивилась, что сказала «да». Телефон поставила на шкаф. Ракурс выбирала долго, как выбирают кадр: всё, что нужно Господину, должно было попасть в объектив, а всё остальное нет. Угол шкафа, кусок потолка с жёлтым пятном, половина кровати. Кадр - это решение. Когда- то я просила: без записи, совсем. Теперь просили записать, и этот разворот я заметила. Но кадр выбирала я. Двенадцать минут мы пили чай. Он сказал, что не съест меня: у него изжога. Я засмеялась так, что пролила чай на колени, и он подал мне салфетку. Эти двенадцать минут были мои. Остальное было для Господина.

Дальше было то, что должно было быть. Руки у него были тяжёлые, потные, пахли луком и табаком. Я смотрела на жёлтое пятно на потолке, похожее на Австралию, и ждала омерзения. Оно пришло. И пришло ещё кое- что: тело откликнулось. Не от доверия: за двенадцать минут чая я не доверилась никому. Оно откликнулось на всё сразу: на тепло, на изжогу, на салфетку, на Австралию. Я вцепилась в простыню так, что побелели костяшки, закусила губу, и бёдра поднялись сами. Так вот что значит «моё», подумала я. Откликнулось тело. Согласие я дала утром, в туалете на работе. А желание у меня было к чаю.

Первым я отправила: я кончила. простите. Извинилась по привычке, как извиняются перед тем, кому ты не принадлежала целый вечер. Это была единственная часть правды, которую удобно было уложить в три слова. Видео ушло под утро. Отчёт я написала ровно такой, как он просил: каждое прикосновение, каждый стон, каждую искру удовольствия, которой я не стала стыдиться. Голосом протокола. Мне казалось, что я пишу объяснительную самой себе.

Следующую встречу я попросила сама. «А можно ещё?» - тем же голосом, каким когда- то просила пять минут тишины. Сначала шёпотом, пряча глаза от камеры. Потом со слезами: я понимала, что прошу разрешения уйти и прошу его у того, у кого есть право отказать. В третий раз просила спокойно, но уже из вежливости.

Протокол он ввёл после первого раза: адрес и время ему до выхода, «дошла» с порога, «вышла» с улицы, отчёт в течение часа. «Макароны» действовали на любом расстоянии. Мне, как ни странно, это понравилось: протокол - забота, переодетая в правила. «Дошла». «Вышла». Несколько слов, и на другом конце света кто- то знает, что я цела. Мама в этом не участвовала лет десять.

Второго выбрал он, на этот раз дочитав анкету до конца: сорок два года, хозяин автомастерской, «без лишних слов». Лишние слова у него нашлись. Он пришёл с гвоздиками.

гвоздики. я не знала куда их девать. он сказал так положено. поставили в банку из- под огурцов

После второго раза мои отчёты ожили. В них появилось лишнее: банка из- под огурцов, кот, севший мне на платье, обои с ромашками, на которые я смотрела весь вечер («кажется, это тоже была часть сессии»). Я писала это, потому что мне нужно было кому- то рассказать, а он был единственным, кому я рассказывала. Лишнее он пролистывал, как условия лицензии. Я видела, что пролистывает. И стала писать короче.

Третьего выбирала я. Новая работа ела его с утра до ночи, письма с анкеты он велел разбирать мне: присылай троих, выберу я. Я прочла сорок анкет. На сорок первой споткнулась о строчку: «Опыт - пятнадцать лет. Ищу женщину, а не игрушку». Перечитала три раза. Слово «игрушка» стояло там, где его не ждёшь: кто- то заглянул ко мне в карман и вернул на место то, что там лежало. Про себя я стала звать его Опытным.

Я прислала одну анкету. остальные не подошли. Через двадцать секунд пришло: Годится. Он, видимо, прочёл одну строчку. Мне тоже хватило одной.

К семи вечера я пришла к Опытному. Он открыл, и мы пили чай. Я не допила, и он не стал торопить: убрал свою чашку, мою оставил. Спросил только, не холодно ли мне. Мелочи, а я чуть не заплакала. Потом он спросил:

— Что ты любишь?

Не «что тебе можно» и не «чего нельзя». Что ты любишь. Я открыла рот и закрыла. Весь мой список состоял из слов «выдержу», «стерплю», «выполню», «приму». Слова «люблю» в нём не было.

— Подумай, - сказал он и разлил чай.

Вышла я в десять, как положено. Отчёт отправила на двадцатой минуте, ровным голосом, как зачитывают накладную: время, место, что делал он, что делала я. Накладная - такая бумага, по которой ничего о себе не отдаёшь. Сорок минут из положенного часа остались моими. Я шла по улице и никуда не торопилась. Незнакомое чувство; у меня не нашлось для него слова. В конце, по ритуалу: Простите.

В чате остались три строки, как в казённом журнале:

дошла.

вышла.

отчёт: пришла 19:00. чай. вышла 22:00. замечаний нет.

Я перечитала ленту вверх: «ковёр мамин», «макароны третий день», «фотошоп у тебя в голове». Внизу стояло «замечаний нет». Голос потерялся где- то между.

На следующий вечер, после девяти, когда дети уснули, я вышла на связь без ошейника. Он лежал на тумбочке, жетон на крышке крема, как монета, которую не на что потратить. Три объяснения я заготовила. Ни одно не понадобилось.

— Ошейник?

— Не надела.

Не «ой». Не «забыла». Я слушала его тишину и слышала, как он достаёт заготовленную речь и не произносит её.

— Рассказывай.

Я рассказала: пришла в семь, он открыл, чай, потом как положено, вышла в десять. Безупречно. Ни одного лишнего слова.

— А обои? - спросил он.

Раньше он о таком не спрашивал. Я подняла брови:

— Какие обои?

— У него.

— Обычные.

И улыбнулась. Не ему, а чуть в сторону, в угол комнаты, как улыбаются про себя. Потом растёрла запястье: большим пальцем по косточке, там, где вечером лежала рука Опытного, тёплая, сухая, не стискивающая, державшая так, как держат птицу, которая вольна улететь. Тело сделало это само. Этот жест я когда- то описала ему, над кашей, и теперь делала его у него на глазах и ничего не рассказывала.

Мне хотелось, чтобы он спросил, что я чувствую. Он ни разу этого не спрашивал. На секунду мне показалось, что спросит: он вдохнул, я слышала. Я ждала. Он выдохнул.

— Что- то ещё? - спросила я вежливо.

— Нет.

— Тогда я пойду. Завтра рано.

Я нажала красную кнопку. В тёмном экране отразилась я: женщина с мокрыми волосами и без ошейника. Лицо было знакомое, и я впервые не гадала, что он в нём видит.

Отчёты становились короче. После четвёртой встречи, всё с тем же, я написала: потом расскажу. Потом не наступило: «потом» - это место, куда складывают то, что не собираются доставать. Skype булькал, когда я появлялась в сети, и я научилась выходить из него за секунду до того, как он успевал позвонить. Звонила я всё реже. Чаще звонил он.

И однажды я написала ему:

Я ухожу. К Нему.

С заглавных. Эти четыре слова я набирала минут десять, и каждая заглавная была ступенькой вверх. Я никогда не писала ему с заглавных. Заглавные - это когда тебя вызывают к доске. В этот раз вызвала я.

Он ответил через три минуты: Хорошо.

Тем же словом, которым когда- то согласился на «не при детях». Я заплакала так, как плачут над кастрюлей, из которой убежало молоко: нелепо и всерьёз. Лучше бы он написал «ты не посмеешь». Лучше бы написал «макароны». С «хорошо» уйти труднее, чем со скандалом.

Через неделю он спросил, что значит «женщина, а не игрушка»: дочитал анкету. Я не сразу придумала, как ответить.

он спросил что я люблю. я неделю думала. оказалось не знаю. но мне понравилось что он спросил

Я не хотела его обидеть. Я хотела, чтобы он понял. Он ответил: Рад за тебя. Это была правда наполовину, и я оценила, что наполовину.

Опытный умел задавать вопросы. Через неделю я пришла и сказала: не знаю. Он не обиделся. «Тогда будем узнавать», - сказал он, и мы узнавали: он спрашивал, как лучше, так или так, и ждал ответа. Я отвечала, и каждый раз выходило, что я кое- что люблю: когда тепло, когда не торопят, когда не надо смеяться. Он повторял это вслух, чтобы я слышала. Первый месяц так и было.

В первый раз я сказала «нет» на третьем месяце. Он хотел проколоть мне соски. Я сказала: нет. Он улыбнулся, как улыбаются ребёнку, который отказывается от каши: «Ты стесняешься. Посмотришь, как красиво». И записал меня на пятницу. Я пошла. Спорить оказалось тяжелее, чем терпеть.

Потом я сказала «макароны». Один раз, дома, в постели. Он засмеялся: «Ну что ты, ещё чуть- чуть». И я осталась. Лежала и слушала, как слово, которое останавливало мир, превращается в звук. Оно работало не само по себе, а только у того, кто слушал. Это я выучила дорого.

Остальное рассказывать не буду.

Были синяки, которые не были ни красивыми, ни заслуженными. Проколотые соски, которые не заживали месяцами. Клеймо на бедре, какого не бывает у тех, кто выбирает. Нет: выбирала я. Я говорю себе это каждый раз, когда вижу его у края купальника. Я выбрала, не зная, что выбираю.

Я писала Админу. Не за помощью: за свидетелем. Присылала фотографии без подписи. Мне нужно было, чтобы кто- то знал, что это происходит со мной.

Ты в порядке?

Да.

Я написала «да» так же, как когда- то над кашей сказала маме «ни о чём».

Потом я забеременела. Опытный сказал: аборта не будет. Не позволит. Я кивнула лицом человека, которому приказали. Приказ совпал с тем, чего я хотела; это бывает реже, чем кажется. Я думала о третьем месяце, о том ребёнке, которого не смогла сберечь. Этого я сберегу.

Рожала я одна: он сказал, что у него дела. Когда я лежала в палате с сыном на животе, пришла медсестра с бланком: «Кто отец?» Я смотрела на сына. У него были мои уши. Я сказала: «Прочерк». Она не удивилась.

«Жюстина» лежала у меня в сумке, я так и не дочитала. Я достала её, открыла наугад, и там, на полях, моим почерком: да беги ты уже. Я прочла это как чужое письмо и поняла, что оно мне.

Опытный позвонил на третий день: спросил, когда выписка и что приготовить. Голос у него был тёплый. Я сказала в трубку: «Макароны». И положила. Он перезвонил один раз. На второй раз не перезвонил. Так он и исчез: я ему помогла.

В тот год я научилась тому, чему не учат ни на курсах, ни на форумах: быть собой без инструкции. Это оказалось похоже на кернинг: расстояние между буквами, которое никто не измеряет, а глаз чувствует. У меня появился клиент, потом три, потом пятнадцать. Появилось «Явление»: вывеска, под которой я сама себе начальник.

Мужа я встретила на работе. Он пришёл заказывать сайт для своей компании и, прежде чем показать бюджет, спросил: «Вам удобнее, чтобы я сначала назвал сумму или чтобы вы назвали свою?» Я засмеялась так, что пришлось объяснять. Через полтора года я вышла за него.

Про прошлое я рассказала ему через год, не всё. Про верёвку через полтора. Достала её из нижнего ящика, развернула на кровати, и он смотрел на неё, как на неизвестное животное.

— Это из- за них? - спросил он. - Из- за того, что с тобой было?

— Нет, - сказала я. - Это моё. Это было у меня раньше.

Он помолчал. Потом спросил, как это держат. В ванной он потом долго мыл руки, я слышала: испугался, когда меня рядом не было. Утром принёс мне чай и сказал: «Я хочу попробовать, но мне страшно сделать тебе больно». Я сказала: «Это нормально. Говори, когда страшно».

Раз в год, в день рождения, в девять утра по Москве, я писала Админу пару строк. Из вежливости: двери закрывают тихо.

В этом году я написала про стабильное соединение и про «никогда».

с днём рождения! желаю стабильного соединения. и чтобы «никогда» занимало не семь секунд, а одну. я засекала

Он ответил: Спасибо! Помню, конечно.

Помнит он или нет, мне было всё равно. Я закрыла окно и пошла делать детям завтрак.

Сегодня мне тридцать три. Среда, и дети едят макароны. Старший, от первого брака, спрашивает, почему я смеюсь каждый раз, когда зову к столу. Я говорю: «Вспомнила анекдот». Сын с моими ушами раскладывает пробки от бутылок по цветам, и если кто- то сдвинет красную, он молча кладёт её на место. Младшая тянет к себе жирафа: шторы в детской у нас до сих пор те, с жирафами, и она считает, что жираф только её. Муж стоит в дверях с папкой и не знает, куда себя деть: с банками он договаривается, а с тремя детьми сразу нет. Я руковожу агентством «Явление» и зарабатываю больше него, и мужа это не обижает. Весь день я решаю, а вечером умею не решать: это разные навыки, и они друг другу не мешают.

Клеймо у края купальника - моё. Я его не вывожу. Это не гордость и не память: зарубка на косяке, где меряют рост.

Ошейник лежит в коробке из- под обуви, в нижнем ящике комода, рядом с верёвкой. Жетон так и пуст.

Он сказал тогда: «Пока я не сниму». Снимать пришлось мне. Навсегда продержалось два года.

Раз в месяц, когда дети у мамы, я достаю верёвку. Она с тех времён: джутовая, смотанная восьмёрками, ворс давно сел, воск выветрился.

С узлами мой муж неловок. У него руки человека, который всю жизнь держит ручку и руль: большие, тёплые, влажные у основания пальцев, когда он волнуется. Верёвку он берёт осторожно, как кошку, которая может поцарапать.

— Так? - спрашивает он после первого витка.

Я не отвечаю сразу. Мне нравится, что он ждёт.

— Левее. Палец должен проходить. Два.

Он проверяет и ошибается: левую затягивает сильнее. Я говорю: «Левая». Он тут же отпускает и вдыхает, как человек, наступивший кому- то на ногу в метро.

— Прости. Больно?

— Нет. Ослабь.

Вторая попытка выходит ровнее. Джут шелестит и нагревается у него под пальцами. Он дышит мне в затылок, громко, как всегда, когда сосредоточен, и я знаю этот звук лучше, чем собственное имя. Когда он доходит до груди, пальцы у него чуть дрожат, и от этой дрожи у меня сводит живот. Он не командует. Он спрашивает. Каждый раз, когда у меня меняется дыхание, он останавливается и ждёт, пока оно вернётся.

В какой- то момент я замечаю, что слово лежит у меня на языке. «Макароны». Оно лежит там, как конфета, и я могу его выплюнуть: он остановится, развяжет и ничего не спросит. Я держу его во рту и решаю: не скажу. Мне хорошо, и это решение принимаю я.

Тёплое раскрывается у меня внизу живота, и оно другое, чем раньше. Это не стыд и не «меня держат». Это я держу: свой отклик, своё дыхание, его. Он весь у меня за спиной, большой, с мягким животом, прижатым к моим лопаткам, и его сердце стучит мне в позвоночник. Я могла бы остановить всё одним словом, и он знает об этом, и поэтому может не торопиться.

— Скажи, если...

— Не скажу.

Бёдра поднимаются сами, и я не прошу прощения. Мы оба смеёмся: я забыла дышать, а он забыл спросить «так?».

Потом он развязывает меня и растирает мне запястья, пока в пальцы не возвращается кровь. Я лежу и слушаю, как гудит холодильник.

Слово «макароны» у нас дома двойного назначения. По средам дети едят макароны, и я каждый раз улыбаюсь. Муж понимает, почему. В другом смысле оно нужно нам редко: он слушает раньше, чем слово успевает понадобиться.

Предложение он сделал на кухне, пока я варила макароны. Между делом, как спрашивают про соль: выйду ли я за него. Я ответила вопросом, который когда- то задавала на других досках, в другой жизни:

— Это навсегда?

Он не стал клясться. Он пожал плечами, как пожимают честные люди, и сказал:

— Пока ты не скажешь «макароны».

Я смеялась так, что выкипела вода.

106   72246  57   +10 [1]