Глава 2. С твоего разрешения

Воскресенье. Назло

Утро

Проснулся я от того, что Катя гремела посудой. Не готовила, а именно гремела: ставила тарелки так, будто хотела их разбить.

Я вышел на кухню. Игорь сидел за столом над чашкой чая, ссутулившись, и смотрел в неё. Катя стояла у раковины спиной к нему. Спина была прямая, как линейка.

— Доброе утро, — сказал я.

— Доброе, — бросила Катя, не оборачиваясь. — Садись. Каша на плите. Сам положи, я тебе не официантка.

Я положил. Сел. Игорь глянул на меня и едва заметно пожал плечами: мол, не знаю, что с ней.

Я знал. Вчера ночью, после того как я кончил... после тех пяти минут, она долго лежала, не двигаясь, а потом встала и ушла в ванную на полчаса. И когда вернулась, ничего не сказала. Утром она проснулась раньше меня и ушла на кухню, ни разу не посмотрев в мою сторону.

Катя выключила воду. Вытерла руки. Повернулась.

— Так, — сказала она. — Раз уж мы все здесь. Я хочу кое-что сказать. И хочу, чтобы меня услышали. Оба.

Игорь отставил чашку. Я положил ложку.

— Игорь. То, что было вчера и в пятницу, — это было неправильно. Я это поняла. Я была пьяная, ты был расстроен, я пожалела. Это эмпатия. Но эмпатия не означает, что я теперь твоя... — она запнулась. — Твоя медсестра. У тебя проблема, я понимаю. Но это твоя проблема. Ты взрослый мужчина. Тридцать два года. Справляйся сам.

— Кать, я ж не прошу...

— Ты попросишь. Я знаю, что попросишь. Вечером выпьешь и начнёшь. Так вот: нет. Закрывай дверь. Щеколду ты, слава богу, починил. Спасибо тебе. Вот и пользуйся.

Игорь опустил глаза, улыбнувшись. Вид у него был такой, будто его отругала мать.

Катя повернулась ко мне.

— А ты, Саша. Ты вообще... — она махнула рукой, не договорив. — Ты хоть понимаешь, что ты муж? Что ты должен был меня остановить? В первый раз. Во второй. А ты что? Ты стоял в дверях и смотрел.

— Ты сама пошла, — сказал я.

— Я пошла, потому что никто меня не остановил! — она повысила голос. — Женщине нужно, чтобы мужчина ставил границы. Это я тебе как женщина говорю. Это психология, Саша, это базовые вещи!

— А может, женщине нужно, чтобы её не поучали каждые пять минут, — сказал я.

Получилось громче, чем я хотел. Катя замерла. Игорь поднял брови.

Я сам от себя не ожидал. Но внутри что-то накопилось за эти десять дней, за все её «я тебе как женщина говорю», за то, как она смотрела на Игоря, за вчерашнюю ночь, за её молчаливую спину утром.

— Ты всех поучаешь, — продолжил я. Голос дрожал, но я не остановился. — Меня. Его. Ленку его, которую ты в глаза не видела. Как целоваться, как цветы дарить, как двери закрывать. А сама?

Катя открыла рот. Закрыла. Щёки у неё пошли красными пятнами.

— Сама, — повторил я. — Ты сама в пятницу полезла. Ты сама вчера руку протянула. Ты сама. Не надо теперь меня перекатывать наездами.

На кухне повисла тишина. Игорь смотрел на меня с каким-то новым выражением. Не то с уважением, не то с удивлением.

Катя медленно сложила руки на груди.

— Ну надо же, — сказала она тихо. — У Саши голос прорезался. Наконец-то. Где ж ты раньше был, такой смелый?

Она развернулась и вышла из кухни. Хлопнула дверь спальни.

Игорь присвистнул.

— Ну ты даёшь, Санёк.

— Отвали, — сказал я и уткнулся в кашу.

День

День прошёл в холодной войне.

Катя заперлась в спальне и вышла только к обеду. Молча разогрела суп, молча поставила на стол три тарелки, молча ушла обратно. Со мной не разговаривала. С Игорем перекинулась парой фраз про квартиру, которую он смотрел на Циане, и всё.

Игорь почти весь день просидел в своей комнате. Звонил кому-то по поводу Прадо, потом долго говорил с юристом про развод. Голос за стенкой был глухой, усталый.

Я впервые за неделю не сел играть. Ходил по квартире. Починил наконец кран в ванной: съездил в хозяйственный, купил правильную прокладку, полчаса возился, но починил. Помыл машину во дворе. Вынес мусор, который копился с четверга.

Когда я вернулся, Катя стояла в коридоре и смотрела на сухой кран.

— Ты починил, — сказала она.

— Починил.

Она посмотрела на меня. Долго, внимательно, будто видела впервые.

— Спасибо, — сказала она, обняла меня и ушла.

Это было первое слово за день, которое она сказала мне без раздражения.

К шести я купил в Пятёрочке пиво. Много пива. Потом подумал и взял ещё водки. Сам не знаю зачем. Наверное, потому что днём, когда я на кухне сказал Кате всё, что думаю, у меня внутри что-то сломалось. Или наоборот, срослось. И мне хотелось продолжения этого ощущения. Хотелось быть смелым.

Игорь, увидев пакеты, вышел из комнаты.

— О, Санёк. Ты чего это?

— Выпить хочу.

— С горя?

— Не знаю. Просто хочу.

Катя вышла на голоса. Посмотрела на бутылки. Потом на меня.

— Саша, ты же не пьёшь водку.

— Сегодня пью.

Она хотела что-то сказать, наверняка про культуру пития. Но промолчала. Пошла на кухню резать закуску.

Вечер. Поспорили

Сели в восемь. Сначала молча. Потом Игорь рассказал про юриста. Про то, что Лена хочет половину квартиры. Про то, что он отдаст...

— Пусть подавится.

Катя слушала, но уже не поучала. Просто слушала.

Я пил. Рюмку за рюмкой. Водка шла легко, гораздо легче, чем я думал. К десяти комната поплыла. К одиннадцати я уже плохо чувствовал ноги.

— Санёк, притормози, — сказал Игорь.

— Не учи меня, — сказал я. — Тут и так все учат.

Катя фыркнула. Не зло. Почти с улыбкой.

Потом Игорь налил себе ещё и сказал, глядя в рюмку:

— Слушай, Кать. Я понимаю, утром ты всё сказала. Я понял. Но...

— Нет, — тут же сказала Катя.

— Я ещё ничего не спросил.

— Я знаю, что ты спросишь. Нет.

— Кать, ну правда. Я весь день сидел. Пробовал. Не выходит ни хрена. Ты ж сама говорила, это вредно. Простатит там. Ну один раз. Последний. Честно.

— Ты в пятницу говорил «один раз».

— Ну и вчера...

— Вот именно, — отрезала она. — Вчера тоже был «один раз». Нет, Игорь.

Игорь повернулся ко мне.

— Санёк. Ну скажи ей.

— Что сказать? — я с трудом сфокусировал взгляд. — Она сказала «нет».

— Ну ты ж муж. Разреши.

— Я не разрешаю. И не запрещаю. Она сама решает. Она ж у нас умная. Всё знает. Как женщина.

Катя посмотрела на меня. Глаза сузились.

— Ты пьяный, Саша.

— Пьяный, — согласился я.

Они спорили ещё минут двадцать. Игорь уговаривал, Катя отказывалась, я молча пил. Игорь говорил, что ему больно, что он не спит ночами, что после Лены у него вообще всё в голове перемешалось. Катя говорила, что это манипуляция, что она видит его насквозь, что она не дура. Игорь говорил, что она права, что он манипулятор, но больно ему по-настоящему. Катя говорила, что это не её проблема.

А потом вдруг сказала, глядя на меня:

— Саша. Если ты сейчас скажешь «нет», я не пойду. Скажи «нет».

Я посмотрел на неё. На Игоря. На свою пустую рюмку.

— Делай что хочешь, Кать, — сказал я. — Мне всё равно.

Это была неправда. Мне было совсем не всё равно. Но я хотел, чтобы ей было больно. За утро. За вчерашнюю ночь. За «ты ничего не можешь решить сам».

Катя долго смотрела на меня.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Как скажешь.

Она встала и взяла Игоря за руку.

— Пошли.

Они ушли в его комнату. Дверь закрыли. На щеколду.

Я остался на кухне. Сидел, смотрел на бутылку. Потом взял телефон, открыл ютуб, включил какое-то видео. Обзор новой видеокарты. Громкость на максимум.

Не помогло.

Сквозь голос обзорщика я слышал всё. Тонкие стены. Сначала поцелуи: влажные, громкие, долгие, те самые звуки, которые я слышал в пятницу. Потом скрип дивана. Ритмичный, монотонный, как метроном. Потом их голоса.

— Ты так и будешь каждый раз просить? — это Катя. Хрипло, с придыханием.

— Буду, — это Игорь. — Пока не надоест.

— Мне уже надоело.

— Ага. Вижу, как надоело.

Её тихий смех. Скрип. Пауза.

— Знаешь, что, Кать, — голос Игоря стал ниже, ленивее. — Мне кажется, Санёк бы разрешил и большее.

— Что большее?

— Ну. Ты поняла. Другой поцелуй

— Ты офигел?

— Да не, правда. Ты видела его сегодня? Пьяный, злой. «Делай что хочешь». Он разрешит.

— Не разрешит. — Голос Кати стал твёрже, учительским. — Ты его не знаешь. Он только с виду такой. Он никогда не разрешит такое. Он ревнует, просто показать не умеет. Я его пять лет знаю.

— Спорим?

— Да на что угодно.

— На желание?

— Хоть на два.

Скрип прекратился.

Я сидел на кухне, сжимая телефон так, что побелели пальцы. Видео про с хайлайтами мажора между Спиритов и Фалконов закончилось, началось следующее. Я его не выключил. Я даже не заметил.

Внутри у меня было всё сразу: злость, стыд, ревность, тошнота от водки и ещё что-то. Что-то горячее, тёмное, стыдное. От чего я сам себя ненавидел. От чего сжималось в животе, как перед прыжком с высоты.

Щеколда щёлкнула.

— Санёк! — голос Игоря из коридора. — Иди-ка сюда на минуту!

В зале послышался легкий смех Кати.

Я встал. Ноги не слушались. Прошёл по коридору, держась за стену.

Дверь в комнату была открыта. Ночник горел. Игорь сидел на разложенном диване, накрытый по пояс пледом. Катя лежала рядом, подставив сжатые в фалангу пальчики под голову, в той же светлой ночнушке, волосы растрёпаны, губы красные и припухшие. Она выжидательно смотрела на меня с вызовом, улыбаясь. С полной уверенностью, что сейчас выиграет.

— Санёк, — сказал Игорь. — Мы с Катей поспорили. Вопрос к тебе. Только честно. Можно, чтоб она... ртом? Один раз. Ты как?

Я, опешив, стоял в дверях и смотрел на Катю.

Она чуть улыбалась. Ждала. Знала. Пять лет брака. Она меня знает. Сейчас я скажу «нет». Скажу «Игорь, ты охренел». Скажу «Катя, пошли спать». И она выиграет спор, и будет права, как всегда, и завтра утром будет читать мне лекцию о том, какой я молодец, что поставил границы, но нужно было это сделать раньше.

А я стоял и чувствовал то горячее и тёмное внутри. И понимал, что она не права. Что она меня совсем не знает. Что я сам себя не знаю.

— Если Катя не против, — сказал я.

Улыбка у неё на лице застыла.

— Что? — сказала она.

— Если ты не против, — повторил я.

Катя медленно поднялась с дивана.

— Саша. Ты понимаешь, что ты сейчас сказал?

— Понимаю.

— Ты. Понимаешь. Что ты. Сейчас. Сказал?! — голос у неё сорвался почти на крик. — Ты что, совсем?! Ты разрешаешь такое?! Отсасать твоему брату? Мне? С ним?! Чего это ты такое разрешаешь вообще?!

— Ты сама спросила, — сказал я.

— Я спорила, что ты откажешься! Я ему сказала, что ты меня любишь! Что ты будешь ревновать! Что ты мужик! — она уже почти скулила, но злость была сильнее. — А ты... ты стоишь и говоришь «если Катя не против»! Да что с тобой такое?!

— А что с тобой? — спросил я тихо.

Она замолчала.

— Ты сегодня утром сказала, чтобы я ставил границы, — сказал я. — Вот я и ставлю. Я решаю, что ты решаешь. Сама. Без меня. Ты ж у нас умная. Ты ж всё знаешь. Как женщина.

Катя стояла посреди комнаты и смотрела на меня. Губы дрожали. Грудь ходила ходуном.

Игорь сидел молча. Даже он не ухмылялся.

Потом что-то в Катином лице изменилось. Злость не ушла. Она стала другой. Холодной. Решительной. И что-то ещё...

— Ах так, — вспыхнула она. — Хорошо. Хорошо, Саша. Значит, ты разрешаешь. Значит, тебе всё равно. Тогда смотри.

— Катюша... — начал Игорь.

— Ни слова, — бросила она ему. И снова мне: — Ты не уйдёшь. Ты будешь стоять тут и смотреть. Раз ты такой смелый сегодня. Раз ты такой... понимающий.

Она повернулась к Игорю. Опустилась над его пахом.

И посмотрела на меня через плечо. Долго, в упор, с такой злостью и таким вызовом, что я не мог отвести глаз.

Я не ушёл.

Я стоял в дверях, привалившись плечом к косяку, потому что ноги не держали. И смотрел.

Катя сначала чмокнула в головку налитый кровью крупный член Игоря. Потом снова. И снова. Затем открыла широко рот и послышался слюнявый характерный звук.

— Гх-х-х! – Катя вобрала его толстую головку и половина ствола в свой крупный рот.

Затем всасывала обратно потёкшие слюни в рот, поднимая голову.

— Сл-л-л-л...

Затем снова.

— Гхалк-гхалк-гхалк-гхалк.

— Пф-ф-ф-ф... - закряхтел Игорь, и его ладонь легла моей супруге на голову.

Я смотрел на её покрасневшие щёки и шею, на растрёпанные волосы, на плечи, открытые тонкими бретельками ночнушки. На ладонь Игоря, которая сначала нерешительно, а потом всё увереннее зарылась в волосы Кати. На его лицо: он запрокинул голову к стене и закрыл глаза, и на лице у него было что-то, чего я никогда не видел у взрослого мужика. Почти благоговение.

— ГХ-О-О-О-ОЛК!!

Катя иногда поднимала на меня глаза. Злые, блестящие, мокрые. Будто спрашивала: «Ну? Доволен? Этого ты хотел?» И снова опускала.

А потом, через какое-то время, перестала поднимать. Совсем. Будто забыла, что я стою в дверях. Будто меня там больше не было. Только послышались стоны и тяжелое дыханье жены.

И это было хуже всего.

Я слышал, как Игорь дышит. Как тикают часы на стене. Как у соседей сверху работает телевизор. Как стучит у меня в висках. И стоял, держась за косяк. И внутри у меня было то горячее, тёмное, стыдное, что я не смог бы объяснить никому. Ни себе, ни ей, ни психологу, к которому она так любила всех отправлять.

— Гхулк...

— Сл-л-л-л...

— Омн-мном-мном...

— Уф-ф-ф-ф... да-а-а-а... саси этот хуй бля-я-я... - Игорь глухо задышал, сжал пальцы у неё в волосах.

Потом медленно обмяк.

Катя медленно выпрямилась. Весь рот и шея были в слюнях и в сперме. Она вытерлась тыльной стороной ладони. Затем привстала.

Глаза у неё были красные. Часть спермы размазана по подбородку. Но она подняла голову и улыбнулась. Широко, в тридцать два зуба, как она умела.

— Фух! Как много её у тебя... - засмеялась Катя, обращаясь к Игорю.

— Ну что, Саш, — сказала она, повернувшись ко мне. — Я выиграла или проиграла?

Я не ответил. У меня в штанах всё камнем окрепло и горле стоял ком.

Она прошла мимо меня в коридор. Не задела. Специально обошла.

Ночь

Она долго была в ванной. Я лежал в спальне, глядя в потолок, и потолок медленно кружился.

Потом она пришла. Легла. Не отвернулась. Легла на спину, рядом, плечом к плечу.

— Ты на меня злишься? — спросила она тихо.

— Не знаю.

— А я на тебя злюсь.

— Знаю.

Она помолчала.

— Знаешь, что самое ужасное? — сказала она. — Я думала, ты меня остановишь. – С поучающей интонацией начала она свою предъяву.

Она повернула ко мне голову.

— До последнего думала. Даже когда... когда уже... когда уже в рот взяла. Думала, ты сейчас ворвёшься, оттащишь меня, ударишь его. Я этого так хотела, Саш. Чтобы ты меня остановил.

— Почему тогда сама не остановилась?

Она не ответила. Долго молчала. Потом повернулась ко мне. Глаза блестели в темноте.

— Потому что ты смотрел, — прошептала она. — И мне... мне понравилось, что ты смотрел.

Я ничего не сказал.

Она снова легла на спину.

— Спор, кстати, проиграла я, — сказала она в потолок. — Теперь я должна Игорю ещё одно желание. Он сказал, что придумает. Ещё не знает, что.

Пауза.

— Саш. А ты бы что загадал? На его месте?

Я не ответил. Сделал вид, что сплю.

Но не спал до утра. Лежал и слушал, как за стенкой ворочается на диване Игорь, придумывая, что он загадает.

Баня

Понедельник

Перед сном, уже за полночь, я кое-как попал пальцами по буквам и написал начальнику: «Беру отгул, плохо себя чувствую». Потом Кате: «Не буди меня утром. Я дома».

Она не ответила. Она лежала рядом и, кажется, спала. А может, просто не хотела отвечать.

Проснулся я ближе к двенадцати. Голова раскалывалась, во рту будто ночевала кошка. В спальне было пусто, Катина половина кровати холодная, одеяло скомкано.

Я встал, натянул шорты и вышел в коридор.

В квартире было тихо. Только в ванной шумела вода.

Комната Игоря стояла распахнутой, диван не застелен, внутри никого. На кухне две пустые чашки из-под кофе и тарелка с недоеденным бутербродом.

Я пошёл к ванной. И остановился.

На полу перед дверью валялись Катины лосины. Чёрные, те самые, домашние. Скинутые прямо на ходу, вывернутые наизнанку. Рядом футболка Игоря.

Дверь была не заперта. Новая щеколда, которую он сам же починил, висела открытой. Сквозь щель тянуло паром.

И из-за двери доносились голоса.

Катин смех. Тихий, сдавленный, будто она пыталась не смеяться. Шёпот Игоря, низкий, неразборчивый. Потом её голос, уже громче, сердито-весёлый:

— М-м-м-м... Я же сказала, только одно желание! Одно!

— Пф-ф... А я и загадал одно. Пф-ф-ф... Просто оно из двух частей.

— Так не бывает! ГХ-Л-Л-ЛК...

— Бывает, Катюх. Ф-ф-ф... Ты ж спорила. Ф-ф-ф... Ты проиграла. Ф-ф-ф... Долг платежом красен, сама говорила.

Снова смех. Потом шорох, плеск воды, и какие-то звуки, от которых у меня похолодело в животе. Мокрые, влажные. Невнятные. Те самые, которые я слышал вчера стоя у дверного косяка.

Я стоял перед дверью, глядя на её вывернутые лосины, и не мог пошевелиться.

Потом толкнул дверь.

Ванная была полна пара. Зеркало запотело. Шторка душа сдвинута наполовину. Игорь стоял огромный, сочился каплями пота нагромождая свой объект спереди. Спиной ко мне, упершись одной ладонью в кафель. Кати я сначала не увидел. Потом понял, что она там, внизу, перед ним, голая на коленях, и только её мокрые волосы под струями воды, прилипшие к плечам, и пальцы, вцепившиеся в его бедра, были видны из-за его спины.

Игорь услышал скрип двери. Повернул голову. Ухмыльнулся.

— О. Санёк. Проснулся.

Катя вздрогнула. Выглянула из-за него. Лицо красное от пара, тушь потекла, волосы облепили щёки. Глаза поначалу немного туманные, резко обрели округлость, возвращая себе тот поучающий светский величественный отлив.

— Саша! — она попыталась прикрыть свою крупную тяжелую грудь руками, но в такой тесноте прикрываться было некуда. — Ты... ты же спал! Ты же написал, что тебя не будить! Ты не спишь?

— Я проснулся, — сказал я.

Повисла пауза. Вода шумела. Игорь даже не попытался повернуться или прикрыться. Просто стоял, как стоял, и смотрел на меня с ленивым любопытством, при этом украдкой пытаясь просунуть обратно свой повисший толстый член моей жене в рот.

Катя выпрямилась, стоя на коленях в поддоне душа. Вытерла лицо мокрой ладонью. И вдруг, к моему удивлению, заговорила своим обычным учительским тоном. Как будто ничего не происходило. Как будто она объясняла мне, почему надо сортировать мусор.

— Саша. Послушай меня. Это второе желание Игоря. Второе и последнее. Помнишь, мы вчера поспорили? Я проиграла. Он загадал. Вот это, — она рукой указала на свою обнаженную грудь, выступавшую вперёд, взявшись второй рукой за член своего деверя, — это часть желания. Всё. Больше ничего не будет. Мы сейчас закончим, оденемся и поедем смотреть машину. Как и собирались.

— Ага, — сказал Игорь. — Как и собирались.

— Омн... Гхлк-Гхлк-Гхлк... снова, как ни в чём не бывало, жена приступила к минету.

— Пф-ф-ф... - Задышал мой брат, крепко взявшись за её волосы.

Затем Катя достала член Игоря изо рта, плюнула на него, взяла свою грудь в охапку под локоть и просовывала его туда.

— Да-о-о-о... — Будто нахваливая действия Игоря, проговаривала жена.

Я смотрел на неё. На её мокрые плечи, на покрасневшее лицо и шею. На её грудь, по гулял слюнявый член Игоря и стекала отливом вода. На то, как она стоит на коленях перед ним, сосёт ему член, а говорит со мной так, будто стоит у доски.

— Закрой дверь, — сказала Катя, снова обратившись ко мне. — Тут сквозняк.

Я закрыл.

Постоял немного под дверью. Услышал, как Игорь что-то сказал, а Катя прыснула со смеху. Снова плеск воды. Снова те влажные слюнявые звуки.

Я ушёл на кухню, налил себе воды и выпил три стакана подряд.

Через полчаса они вышли. Одетые, свежие, Катя с уложенными феном волосами и накрашенными губами. Игорь в своей лучшей рубашке.

— Саш, мы поехали, — сказала Катя, целуя меня в щёку. Губы были прохладные, пахли мятной пастой. — К вечеру вернёмся. Суп в холодильнике.

Хлопнула дверь.

Неделя

А потом наступила обычная неделя. Совсем обычная. Будто ничего и не было.

Игорь машину не купил: тот «Прадо» оказался битым, перекрашенным, он психанул и сказал, что будет искать дальше. Каждый вечер сидел с ноутбуком, листал Авито, Дром и Авто.ру, созванивался с перекупами. Вставал в шесть, уезжал на новый объект, возвращался затемно.

Катя ходила на работу. Готовила ужин. Смотрела сериалы. Одевалась снова в растянутые футболки. Красилась только по утрам перед офисом.

Никто ни о чём не говорил. Никто ни о чём не просил. Двери в ванную и в комнату Игоря были закрыты на щеколду.

Только в среду вечером, когда Игорь уехал на ночную приёмку и мы остались вдвоём, Катя села напротив меня на кухне и сказала:

— Саш. Нам надо поговорить.

Я отложил телефон.

— Я много думала, — сказала она. Голос ровный, спокойный, но пальцы мяли салфетку. — Про всё это. Про то, что было. И я хочу тебя спросить. Только честно.

— Спрашивай.

— Если Игорь в следующий раз попросит... ну... переспать со мной. Ты тоже разрешишь?

Я молчал.

— Ты тоже скажешь «если Катя не против»? — её голос дрогнул. — Ты скажешь это, да? Ты же всегда так говоришь. Тебе же всё равно.

— Мне не всё равно.

— Тогда почему ты это позволил?! — она ударила ладонью по столу. — Почему, Саша? Я тебе давала возможность это сделать. Каждый раз. Я ждала, что ты скажешь «нет». Ты муж. Ты должен был! А ты... ты стоял в дверях. Ты смотрел. Ты в ванную зашёл и просто дверь закрыл, когда я попросила! Кто так делает?! Какой мужик так делает?!

Я смотрел на неё. Глаза у неё были мокрые.

— Прости, — сказал я.

— «Прости»! — передразнила она. — Это всё, что ты можешь сказать?

— Прости меня, Кать. Правда. Я не знаю, что на меня нашло. Я был пьяный. Я... я не знал, как ему возразить. Он старший, он всегда... с детства... Я не знаю. Я сам себя не понимаю.

— Ты должен понимать! Мужчина должен понимать, чего он хочет!

— Я понимаю, — сказал я. — Я не хочу, чтобы это повторялось. Больше никогда. Если он попросит... если попросит такое... я не позволю. Слышишь? Не позволю.

Катя долго смотрела на меня.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она кивнула. Вытерла глаза. Встала, обошла стол и обняла меня, прижав мою голову к своей груди.

— Вот и хорошо, — прошептала она. — Вот и правильно. Я в тебя верю, Саш. Ты мужчина. Просто ещё не научился это показывать.

И я почему-то вспомнил, что она говорила точно так же, когда учила меня целоваться пять лет назад.

Пятница

В пятницу вечером Игорь ворвался в квартиру с таким лицом, будто выиграл в лотерею.

— Санёк! Катюха! Собирайтесь! Гуляем!

Оказалось, сразу три новости.

Первая: он купил машину. Не «Прадо», а «Ленд Крузер 200», чёрный, двадцатого года, в идеальном состоянии. Взял у знакомого, учитывая цену, почти даром. Стоял под окнами, сверкая полировкой.

Вторая: Лена ушла к своему новому мужчине и оставила Игорю квартиру. Сама. Без суда. Просто позвонила и сказала: забирай, мне ничего не надо, у него свой дом.

— Но я там жить не буду, — сказал Игорь, мрачнея на секунду. — Там всё ею пропахло. Сдал уже. Риелтор за день нашёл жильцов.

А третья новость была такая: он снял однушку. В соседнем доме. Через двор от нас.

— Будем соседями, — сказал он, хлопая меня по плечу. — В гости ходить буду. Каждый день.

Катя смеялась. Но я заметил, как она быстро взглянула на меня.

— А сегодня, — объявил Игорь, — баню снял. На Ленинградке, тут рядом. С парилкой, бассейном, караоке, всё как положено. Я угощаю. Отказы не принимаются.

Баня была хорошая. Деревянный сруб, внутри тёплый свет, запах эвкалипта и берёзовых веников. Большая комната отдыха с длинным столом и кожаными диванами. Караоке-станция в углу. Бассейн с холодной водой. И парилка, огромная, на три полка.

Мы переоделись: я и Игорь в полотенцах на бёдрах, Катя в длинном белом полотенце, обёрнутом подмышками. Волосы она подколола наверх, и шея у неё казалась тонкой, беззащитной.

Пили много. Игорь привёз ящик пива, две бутылки водки и вино для Кати. Закуски на целый полк: шашлыки, рыбу, сыры, солёные огурцы.

— За «Крузак»! — поднимал рюмку Игорь.

— За новоселье! — подхватывала Катя.

— За свободу! — и Игорь чокался со мной так, что водка выплёскивалась.

Я пил больше всех. Сам не знаю почему. Может, из-за среды. Из-за обещания. Мне казалось, если я буду пьяным, мне будет легче его сдержать. Или легче нарушить. Я не знал.

Катя тоже пила. Много, больше обычного. Сначала вино, потом Игорь уговорил её на водку, «за Крузак, Катюх, за Крузак нельзя вином». После третьей рюмки она раскраснелась, полотенце начало сползать, она поправляла его и смеялась.

Игорь шутил без остановки. Рассказывал байки со стройки. Изображал прораба-армянина, который плакал на сдаче торгового центра. Катя хохотала до слёз, падала ему на плечо, он ловил её и держал.

Потом я пошёл к караоке.

— Санёк, давай «Шери-Шери»! — заорал Игорь.

Я поставил «Cheri Cheri Lady». Как тогда, в караоке. Почему-то.

Заиграли синтезаторы. Я взял микрофон.

За спиной Игорь поднял Катю с дивана.

— Пошли, Катюх, потанцуем.

— В полотенцах? — засмеялась она.

— А чё? Баня ж.

Я пел и смотрел на экран. А когда отрывался от него, видел их в отражении тёмного окна.

Они танцевали, как тогда. Дурачились, кружились. Катино полотенце сползало, она хваталась за него, смеялась. Игорь подхватил её на руки, покрутил. Поставил обратно.

Потом под второй куплет они остановились. Стояли близко, лицом к лицу. Игорь что-то шептал ей. Она слушала, прислонив свою голову к его груди.

А потом он наклонился, и она подняла лицо. И я увидел в отражении, как их губы на секунду встретились. Не поцелуй, а что-то другое. Быстрое, влажное, жадное. Кончики языков. Секунда, две. Затем она отпрянула от него, будто обожглась.

Катя бросила быстрый взгляд в мою сторону. Я смотрел на экран и пел. Сделал вид, что ничего не видел.

Она отвернулась. Лицо у неё было пунцовое, до самых ключиц.

Песня закончилась.

— Саш, ты так мило поёшь, — сказала Катя. Как тогда. Слово в слово.

В парилку ходили по очереди и вместе. Игорь парился, как зверь: на верхнем полке, при ста десяти градусах, с веником, хлестал себя так, что брызги летели. Я пересидел там три минуты и вылетел в бассейн. Катя заходила ненадолго, сидела на нижнем полке, обмахиваясь.

После очередного захода она вышла, села на диван и поморщилась.

— Ой. Поясница опять тянет. На работе сижу целыми днями, вот и результат.

Игорь вышел из парилки, красный, как рак, с веником в руке.

— Поясница? Так это, Катюх. Я тебе массаж сделаю. Я в спорте знаешь, сколько массажа получал? Нам массажист каждый день мял перед соревнованиями. Я всё знаю. Где что нажать, где растереть. Сначала веничком тебя пропарю, а потом руками. Как новенькая будешь.

Катя глянула на меня.

— Саш?

Я подумал про среду. Про обещание. Про то, что я сказал: «Не позволю».

Но это же массаж. Просто массаж. Это же не то, о чём мы говорили.

— Массаж можно, — сказал я.

Катя вздёрнула брови. Потом засмеялась и шутливо стукнула меня кулачком по плечу.

— Саш, ну ты что такой добрый? Всё разрешаешь. Ну хоть бы раз сказал «нет». Для приличия.

— Нет, — сказал я.

— Поздно, — засмеялась она. — Уже разрешил.

Игорь сначала сильно отхлестал веником меня. Потом Катю, через полотенце, осторожно. Потом они ушли в маленькую комнату отдыха, за деревянной дверью, где стояла массажная кушетка.

Дверь закрылась.

Я остался в большой комнате. Сел на диван. Налил себе водки. Выпил. Налил ещё.

Из-за двери доносились голоса. Сначала Катины охи и ахи, когда он нажимал на поясницу: «Ой, вот тут, да... ой, больно... ой, м-м-м... хорошо». Его низкий смех. Обычные звуки обычного массажа.

Я сидел и пил. Включил караоке без звука, просто чтобы смотреть на мелькающие клипы. Не помогало.

Двадцать минут. Тридцать.

Потом звуки изменились.

Скрип. Другой, ритмичнее. Катин смех, приглушённый, грудной. Потом отчётливый звук поцелуя, влажный и громкий. Потом её шёпот, который я не разобрал.

Я встал. Подошёл к двери. Постоял.

Не решился.

Вернулся на диван. Выпил ещё.

Скрип продолжался.

Я снова встал. Подошёл. И на этот раз приоткрыл дверь. И началась какая-то суета.

В комнате горел приглушённый свет. Катя лежала на кровати лицом вниз. Голая. Красная. Без полотенца. Полотенце валялось на полу. Игорь в этот момент присел на жену верхом, на её бёдрах, тоже совсем голый, и начал мять ей поясницу большими ладонями. Медленно, сильно, от позвоночника к бокам, положив свой полустоячий член на ягодицу моей жены. Катя дышала тяжело, часто, уткнувшись лицом в сложенные руки.

Я замер в дверях.

Игорь поднял голову. Посмотрел на меня. Брови у него недовольно сдвинулись.

— Санёк, блядь. Ты чего не стучишься? Я и не слышал, как ты подошёл. Мог бы и постучать вообще-то. Мы тут массажем вообще-то занимаемся.

— Извини, — сказал я.

Катя приподняла голову с рук. Посмотрела на меня через плечо туманным взглядом. Как тогда. И засмеялась. Тихо, почти нежно.

— «Извини», — пьяно передразнила она. — Саша-Саша...

Игорь хмыкнул. Он тоже сильно пьян был в этот раз.

— Извинения не приняты, Санёк. Закрой нахуй дверь с той стороны, сквозит.

Катя замерла, но продолжала улыбаться, выжидая что будет дальше. Я тоже на оцепенел.

Не зная что ответить, я вышел из комнаты и закрыл дверь.

— Грубо ты... — фыркнула Катя, затем залилась смехом.

Я сел обратно на диван. Руки тряслись. Налил водки. Выпил. Налил ещё. Выпил.

Двадцать минут. Может, больше. Я потерял счёт времени.

Потом звуки изменились снова.

Уже не скрип. Не смех. Не поцелуи. Тихие, влажные, ритмичные звуки, от которых у меня перехватило дыхание. И его тяжёлое дыхание. И его голос, хриплый, что-то бормотавший.

Я налил полный стакан водки и выпил залпом. Горло обожгло. Встал. Подошёл к двери.

На этот раз постучал. Два раза. Костяшками.

И открыл.

Игорь сидел на кровати, откинувшись к стене, широко расставив ноги. Катя лежала на кушетке перед ним, лицом к нему, головой между его колен, выполняя поступательные движения головой.

— Гхлк-Гхлк-Гхлк-Гхлк!!

— Да-а-а-а... саси этот толстый хуй шлюха... — проговаривал Игорь, наминая ей руками тяжелую грудь.

— Гхлк... остановилась Катя. — Грубиян!

— Обожаю твои здоровые потные сиськи!

Жена засмеялась и продолжила свои действия.

Волосы рассыпались по его бёдрам. Его ладонь легла ей на затылок.

Она меня не видела. Даже не обернулась.

Игорь посмотрел на меня. Совершенно безразлично. Пожал плечами.

— Ну стучишь, молодец. Только чего зашёл-то, Санёк? Катюша мне немного помогает по-медицински. Ты ж всё равно разрешишь. Ты ж мужик нормальный, понимаешь меня.

Я стоял и смотрел.

Потом закрыл дверь.

И остался стоять за ней.

Не ушёл к дивану. Стоял, прислонившись лбом к тёплому дереву. Слушал.

Звуки за дверью не прекращались. И сквозь них я услышал его шёпот. Тихий, довольный, совсем не для меня, а для неё:

— Голубушка моя. Тогда был последний раз, что я спрашиваю разрешения. Ты ж сама видишь. Буду просто брать... ох... ф-ф-ф.. да вот-т-т-та-а-а-к... саси блядь... Буду... ох... Брать... твой рот... Когда захочу... ф-ф-ф-ф... Ты ж не против, да-х-х-х?

Её ответ я не расслышал. Только звуки не прекратились.

Я стоял под дверью, в одном полотенце, пьяный, с горящим лицом. И внутри у меня было то самое горячее, тёмное, стыдное. Сильнее, чем когда-либо. Сильнее, чем в ванной утром в понедельник. Сильнее всего на свете.

Я и сам не понял, как полотенце оказалось на полу. Я начал агрессивно наяривать свой член, стоя за дверью, прислушиваясь к звукам. И стыдился этого так, как не стыдился ничего в жизни. Всё кончилось почти сразу, за минуту, пока за дверью ничего не менялось.

Потом я долго стоял, привалившись к стене, тяжело дыша. Поднял полотенце. Ушёл в душевую. Стоял под холодной водой, пока не перестали трястись руки.

Потом всё было как обычно. Будто ничего не случилось.

Катя и Игорь вышли из комнаты отдыха минут через пятнадцать. Катя снова была замотана в полотенце, волосы мокрые, глаза блестят. На её подбородке остались липкие следы спермы. Она села рядом со мной на диван и положила голову мне на плечо.

— Саш. Поясница прошла, — сказала она. — Совсем. Игорь волшебник.

— Ага, — еле слышно проговорил я.

Ещё два раза сходили в парилку. Игорь отхлестал меня веником так, что я чуть не потерял сознание. Катя плескалась в бассейне и визжала от холода. Игорь спел какой-то незнакомый реп. Я спел ещё раз «Шери-Шери». Катя пела Земфиру, обнимая микрофон, путая слова.

В час ночи вызвали такси. Ехали молча. Катя сидела посередине, положив голову мне на плечо, а руку Игорю на колено.

Дома Игорь сразу ушёл к себе. Завтра у него переезд в новую квартиру, через двор.

Катя была очень пьяна. В спальне она пыталась снять платье и запуталась в рукавах. Я помог. Она плюхнулась на кровать и посмотрела на меня мутными глазами.

— Саш, — сказала она. — Ты такой добрый. Слишком добрый. Ты ж обещал. В среду. Помнишь? Ты обещал, что не позволишь.

— Это должен был быть просто массаж, — сказал я.

— Массаж, — повторила она и засмеялась. Потом перестала смеяться. — Ты дурачок, Саш. Добрый дурачок. Как я тебя люблю, дурачка.

Она закрыла глаза. Через минуту уже спала.

Я лёг рядом. Смотрел в потолок. Потолок кружился.

Уже почти засыпая, я услышал её голос. Тихий, сонный, невнятный. Она говорила во сне. Как когда-то, в первый год, когда я ещё смеялся над этим.

— Какой он... — бормотала она во сне. — Господи... какой же у тебя... большой и красивый... намного больше и аккуратнее...

Затем снова послышались сопения.

Я лежал в темноте и слушал, как она дышит. А за стеной, в последний раз в нашей квартире, ворочался на скрипучем диване Игорь.

Я посмотрел на свой член. Вроде средних размеров, четырнадцать сантиметров где-то, может в обхвате немного тоньше. Я вспомнил что обрезан, причём немного неаккуратно, часть кожицы соединялась между головкой и стволом. Член немного кривой, уходит влево, по причине неправильной мастурбации в глубоком детстве. Нажимал на него. Но в сексе я всегда был страстным, чувственным. И я знаю, что Катя никогда не жаловалась на мой подход, только иногда на краткосрочность.

Затем я задумался о случившемся и злился на себя.

Завтра он переедет. Через двор. В соседний дом.

Будет приходить в гости. Каждый день.

Две недели

Утро

Утро после бани было серым и тихим. Голова у меня гудела, как трансформаторная будка, и я лежал, не открывая глаз, слушая, как Игорь в коридоре гремит сумками, как шуршит скотч, которым он заклеивал коробки, как Катя что-то говорит ему вполголоса на кухне.

Когда я вышел, всё уже было собрано. Спортивная сумка, три коробки и пакет с обувью стояли у двери, как солдаты перед отправкой. Игорь, свежий, будто и не пил вчера, допивал кофе стоя.

— О, Санёк, — сказал он. — Живой. А я уж думал, ты в бассейне утонул.

Он сгрёб меня в охапку, похлопал по спине так, что у меня перехватило дыхание, и сказал в ухо:

— Спасибо, брат. За всё. Ты настоящий мужик.

Потом повернулся к Кате.

Она стояла в дверях кухни в своём шёлковом халатике, с убранными волосами и без косметики, и смотрела на него снизу вверх. Он обнял и её. Дольше, чем меня. Дольше, чем нужно для прощания с невесткой. С женой брата. Большие ладони легли ей на спину, на поясницу, ту самую, которую он вчера мял, и задержались там. Потом он наклонился и коротко чмокнул её в губы. Быстро, будто случайно. Будто так и надо.

Катя не отстранилась. Только порозовела.

— Ну всё, ребят, — сказал Игорь, подхватывая коробки. — Я через двор. Если что, свистите.

Дверь закрылась.

Мы с Катей остались стоять в прихожей, глядя на неё. Квартира вдруг показалась огромной и пустой, как вокзал после отхода поезда. Никто не гремел на кухне в шесть утра. Никто не скрипел табуреткой. Никто не заполнял собой каждый метр.

— Ну вот, — сказала Катя, коротко улыбнувшись. — Теперь снова мы вдвоём.

Она сказала это так, что я не понял, рада она или нет.

Катя

Катя работала методистом в отделе обучения персонала крупного банка. Это значило, что большую часть рабочего дня она учила других людей. Учила кассиров улыбаться клиентам, учила менеджеров по продажам «закрывать сделки», учила новых руководителей «давать обратную связь». Вела тренинги, составляла программы, писала методички толщиной с телефонный справочник.

Я всегда думал, что эта работа нашла её, а не она её. Катя родилась, чтобы стоять у доски. Если бы не банк, она стала бы учительницей, лектором, психологом, кем угодно, лишь бы перед ней сидели люди и записывали.

В понедельник и среду она ездила в офис на Павелецкой. Вставала в шесть сорок, полчаса стояла под душем, потом сорок минут перед зеркалом. Каждое движение было отточенным, как у хирурга: тон, консилер, пудра, тушь в два слоя, губы. Потом костюм, всегда строгий, всегда облегающий, всегда на полразмера меньше, чем следовало, отчего пуговицы на блузке держались будто из последних сил. Потом каблуки. Потом последний взгляд в зеркало, тот самый, которым она одаривала мир: важная леди, которая знает, как правильно, и милостиво готова этим поделиться.

В те две недели она готовила большой тренинг для региональных руководителей. «Эмоциональный интеллект в управлении командой». Шестнадцать часов, два дня, сорок человек из филиалов. Она сидела над ним вечерами, обложившись книгами и распечатками, и иногда, увлёкшись, начинала проговаривать вслух:

— Понимаешь, Саш, руководитель должен уметь распознавать эмоции подчинённых. Это ключевая компетенция. Если ты не видишь, что человек выгорает, ты его теряешь.

— Угу, — говорил я.

— Ты вот, например, видишь, когда мне плохо?

Я поднимал глаза. Она смотрела на меня поверх очков для чтения, и в её взгляде был не упрёк, а что-то другое. Вопрос. Настоящий.

— Стараюсь, — говорил я.

— Старайся лучше, — улыбалась она, и улыбка у неё была широкая, как река в половодье, и такая же неудержимая.

По вторникам и четвергам она работала из дома. Сидела за кухонным столом в лосинах и свободном свитере, в наушниках, проводила созвоны, и я, возвращаясь вечером, иногда заставал её в разгаре: она жестикулировала перед камерой ноутбука, обращаясь к невидимой аудитории, и голос у неё был поставленный, звонкий, уверенный. Голос человека, который ни разу в жизни не сомневался в собственной правоте.

Я стоял в коридоре и слушал. И думал: эта женщина три недели назад стояла на коленях в нашем душе.

И не мог совместить две эти картинки в одну.

Я

Я работал в отделе закупок дистрибьюторской компании, которая возила в Россию бытовую технику. Пылесосы, мультиварки, кофемашины. Моя работа состояла в том, чтобы сводить таблицы и следить за страховыми запасами: сколько у нас на складе, сколько в пути, сколько продали, сколько нужно заказать у китайцев, чтобы через три месяца хватило и не осталось лишнего. Цифры, графики, прогнозы. Звонки поставщикам в Шэньчжэни и Гуанчжоу, письма на ломаном английском, бесконечные согласования с логистами.

Я был хорош в этом. Не блестящ, но хорош. Внимателен, аккуратен, не ошибался. Начальник, Виктор Палыч, грузный и вечно потный мужик лет пятидесяти пяти, ценил меня за то, что я никогда не спорил и всегда сдавал отчёты вовремя.

«Санёк у нас надёжный, — говорил он на планёрках. — Санёк не подведёт».

Я никогда не подводил. Я просто делал, что говорят. Как всегда. Как везде.

Теннис

Перемена случилась сама собой, тихо, как меняется погода.

В первую же неделю после отъезда Игоря я как-то вечером сел за компьютер, запустил КС, чтобы переключиться от работы, зашёл в лобби с пацанами и вдруг понял, что не хочу. Совсем. Смотрел на экран, на знакомую карту, на прицел, слушал, как пацаны в дискорде орут что-то про раскидку на мид, и чувствовал только усталость и пустоту.

Я вышел из игры. Потом удалил её. Насовсем. Пацаны написали мне в чат: «Саня, ты там умер?» Я не ответил.

В субботу я пошёл на теннисный корт в парке у нас за домом. Зачем, сам не знаю. Просто проходил мимо сто раз и сто раз думал: надо бы попробовать. Взял напрокат ракетку, записался на пробное занятие с тренером, худым жилистым дедом лет шестидесяти, который когда-то играл за сборную Союза.

Через час я был мокрый, как мышь, с мозолью на ладони и в каком-то диком, детском восторге.

— Неплохо, — сказал дед. — Руки есть. Ноги никакие. Приходи во вторник.

Я пришёл во вторник. И в четверг. И в субботу.

Катя сначала смотрела с недоумением.

— Теннис? Саш, ты серьёзно? Это же спорт для... для аристократов.

— Ну вот, — сказал я. — Буду аристократом.

Она засмеялась. Но в следующую субботу пошла со мной. «Просто посмотреть». Сидела на лавочке у корта в больших тёмных очках, в белом спортивном костюме, и смотрела, как я гоняюсь за мячом. А потом дед-тренер подошёл к ней и сказал:

— Барышня, а вы что сидите? Берите ракетку. С вашей фигурой грех не играть.

И она взяла.

Играла Катя плохо. Мазала, ругалась, топала ногой, швыряла ракетку. Но через три занятия начала попадать, и в её глазах появился тот же огонёк, что и у меня. По субботам мы стали ходить вдвоём. Потом и по воскресеньям. После тренировки шли в кафе напротив парка, пили лимонад, и она объясняла мне, что я неправильно держу ракетку при ударе слева, потому что так ей объяснил тренер, и я слушал и не спорил, потому что впервые за долгое время мне нравилось, как она меня учит.

Зал

А в понедельник, после первого тенниса, я пошёл в зал.

Тоже сам не знаю почему. Может, потому что на корте у меня через двадцать минут отказали ноги. Может, потому что вспомнил Игоря на турнике во дворе, тридцать подтягиваний без остановки, и свои шесть, болтаясь как сосиска. Может, потому что перед глазами стояли его плечи в душевой, и Катина ладонь, скользящая по его члену.

Зал был через дорогу от работы. Я купил абонемент на три месяца, нашёл тренера, плотного весёлого парня Диму, который смотрел на меня с сочувствием, как на бездомного котёнка.

— Ну, — сказал Дима, — работы много. Но ничего, сделаем из тебя человека.

Я ходил три раза в неделю, после работы. Приседал, жал, тянул. Первую неделю не мог поднять руки, чтобы почистить зубы. Вторую неделю перестал умирать после каждой тренировки. В конце второй недели посмотрел на себя в зеркало в раздевалке и вдруг увидел: плечи. Не Игоревы, конечно. Даже не близко. Но плечи. Которых раньше не было.

Катя заметила первой.

— Саш, — сказала она как-то вечером, когда я выходил из душа. Остановилась в дверях спальни, прислонившись к косяку, и окинула меня долгим, оценивающим взглядом. — А ты... ты что, подкачался?

— Немного.

— Немного, — повторила она. Подошла, положила ладонь мне на грудь, провела вниз, к животу. Так же медленно, как когда-то вела ладонью по Игорю. — Мне нравится.

И улыбнулась. Не по-учительски. По-другому.

Разговоры

Всё вернулось на круги своя. Почти.

Мы жили, как жили раньше. Завтракали, уходили на работу, возвращались, ужинали, смотрели сериалы. Спали в одной кровати. Занимались любовью, иногда, пару раз в неделю, и у меня получалось теперь дольше, чем пять минут, и Катя, кажется, это ценила. Но больше всего она любила, когда я целовал её снизу.

— Да, мой хороший... да-а-а-а... саси этот клитор... да-а-а-а... — Постанывала она, сжимая пальчиками комок волос на моей голове и запрокидывая ногу мне на ключицу.

Она впервые при мне так грубо выразилась. Она была не похожа на себя. Её аристократичная манера куда-то растворилась в нашем сексе. Я старательно обсасывал ей клитор, и Катя двигалась тазом мне навстречу.

— Ты хороший сасун... — снова услышал я новую фразу. И это знакомое «Саси», через «А» — саси пизду... саси-саси-саси... а-а-а-а...

Когда она кончила, быстро убежала в душ и вернулась ко мне прежней Катей.

И пока мы лежали в темноте, она вдруг начинала говорить. Не о работе, не о теннисе. Не о нашем сексе. О том.

— Саш, — говорила она тихо, глядя в потолок. — Ты спишь?

— Нет.

— Ты часто об этом думаешь?

Я знал, о чём она. Не нужно было переспрашивать.

— Иногда.

— Я тоже, — говорила она. И молчала. А потом: — Я до сих пор не понимаю, как это произошло. Как я могла. Сначала рукой. Потом... потом ртом. В душе. В бане. Я же не такая, Саш. Ты знаешь, что я не такая. Я ведь всегда... я всегда всех учу, как правильно.

— Знаю.

— Ты ревновал?

Была пауза. Я долго молчал.

— Ревновал, — сказал я наконец и резко выдохнул. — Очень. Мне было больно, Кать. Мне хотелось его убить. Хотелось тебя придушить. Хотелось уйти. Хотелось всего сразу.

— И что тебе мешало?

Я снова замолчал. Она повернула голову ко мне. Я чувствовал её изучающий взгляд в темноте.

— Скажи честно, — сказала она. — Пожалуйста.

— Была ещё другая часть, — закряхтел я, голос у меня сел. — Другая. Которая... которая смотрела. И которой это... волновало. Возбуждало. Понимаешь? Я стоял в дверях и ненавидел себя, и ненавидел его, и тебя, и... и не мог уйти. Не мог перестать смотреть.

Катя молчала.

— А утром, — продолжил я, — когда протрезвею, я себя ненавижу. За это. За то, что не остановил. За то, что смотрел. За то, что мне... понравилось. Это какой-то бред, Кать. Я не понимаю, что со мной.

Она долго лежала молча. Потом нашла мою руку под одеялом и сжала её.

— Это не бред, — сказала она тихо. — Я читала. Это бывает. У мужчин. Это называется...

— Не надо, — сказал я. — Не надо мне сейчас лекций. Пожалуйста.

И впервые за пять лет брака она замолчала, не договорив. Просто держала мою руку. И мы лежали так в темноте долго, пока оба в какой-то момент не уснули.

Повышение

В конце первой недели после отъезда Игоря Виктор Палыч вызвал меня в кабинет.

Я шёл к нему, перебирая в голове, где мог ошибиться. Не мог вспомнить. Значит, где-то очень серьёзно.

Виктор Палыч сидел за своим огромным столом, вытирал платком лоб и смотрел на меня с каким-то странным, почти виноватым выражением.

— Садись, Санёк, — сказал он. — Тут такое дело. Я ухожу.

— Куда?

— На пенсию. Ну, почти. Тесть дачу оставил под Тулой, хозяйство там, яблони. Жена давно пилит, говорит, хватит уже, сердце не железное. Ну и вот. Месяц ещё доработаю, потом всё.

Я молчал, не понимая, при чём тут я.

— На моё место хотят тебя, — сказал Виктор Палыч. — Я им тебя предложил. Директор согласился. Ты, Санёк, лучший в отделе. Аккуратный, внимательный, всё знаешь. Справишься.

— Я? — сказал я. — Руководить? Виктор Палыч, я не умею руководить. Я никогда...

— Научишься, — сказал он. — Все учатся. Подумай до понедельника. Но я бы на твоём месте не думал.

Вечером я рассказал Кате.

Она стояла у плиты, помешивая соус. Застыла с ложкой в руке. Повернулась. И на лице у неё расцвело такое выражение, какого я не видел, кажется, с нашей свадьбы.

— Саша, — сказала она. — Сашенька. Дорогой. Ты понимаешь, что это значит?

— Что?

— Это шанс! — она бросила ложку в кастрюлю, вытерла руки о фартук и схватила меня за плечи. — Это твой шанс, Саш! Расправить крылья! Тебе надо расти. Развиваться. Ты слишком долго сидел в своих таблицах. Слишком долго делал, что говорят. Ты же умный. Ты же способный. Тебе просто нужно поверить в себя. Стать тем мужчиной, которого я в тебе вижу. Понимаешь?

— Каким?

— Галантным, — начала она перечислять, загибая пальцы, и глаза у неё горели, как у проповедника. — Добрым. Ты и так добрый, но доброта должна быть со стержнем. Ответственным. Решительным. Щедрым. Мужчина должен быть щедрым, Саш, это я тебе как женщина говорю. И главное: со стержнем. Чтобы ты знал, чего хочешь. И умел сказать «нет». Когда надо.

Последние слова она сказала тише. И посмотрела мне в глаза.

Я понял, о чём она.

— Я соглашусь, — сказал я.

— Конечно, согласишься, — сказала Катя и поцеловала меня. Крепко, с напором. Так, как её научили. — Ты у меня лучший!

В понедельник я пришёл к Виктору Палычу и сказал: да.

Ресторан

В пятницу вечером Катя повела меня в ресторан.

Не в кафе у парка, не в пиццерию у метро. В настоящий ресторан возле гостиницы Radisson Collection, с белыми скатертями, хрустальными бокалами и официантами в жилетах, которые наливали вино так, будто совершали священнодействие. Катя заказала столик сама, за неделю, и сама выбрала платье.

То самое, чёрное.

Когда она вышла из спальни в тот вечер, я на секунду забыл, как двигаться и дышать.

Платье облегало её так, как облегает статую мраморный покров у скульпторов эпохи Возрождения, обрисовывая каждую линию, каждый изгиб, щедро, без стыда и без извинений, будто сама природа, вылепив эту фигуру, пожелала, чтобы её видели. Высокая, тяжёлая выступающая грудь, чуть приподнятая вырезом, вздымалась при каждом вдохе с той величавой неторопливостью, с какой вздымаются волны в штиль. Талия, тонкая, неожиданно тонкая для такой груди, переходила в широкие округлые бёдра, плавно, как переходит холм в долину. Ноги, длинные, в тонких чёрных чулках, на высоких каблуках, которые делали её походку медленной и значительной, как у королевы, восходящей на трон.

Волосы она уложила волнами, тяжёлыми и блестящими, и они падали ей на плечи, обнажённые, белые, гладкие. Губы накрасила тёмно-красным, почти вишнёвым, и они, большие, полные, с капризным изгибом, казались созданными для того, чтобы улыбаться, говорить, поучать. И целовать.

А глаза. Глаза у неё были самым поразительным. Тёмные, чуть прищуренные, подведённые стрелками, они смотрели на мир с тем выражением, с каким смотрят дамы на старых портретах. Важно, снисходительно, немного устало. Будто всё в этом мире было ей давно известно, понятно и чуть-чуть скучно, и только иногда, когда что-то её задевало, в них вспыхивала та самая искра, от которой у меня всегда сжималось сердце.

— Ну? — спросила она, медленно поворачиваясь передо мной. — Как?

— Ты... — сказал я и не нашёл слов.

Она улыбнулась. Широко, как умела только она. Улыбка у неё начиналась с уголков губ и разливалась по всему лицу, до самых глаз, обнажая ровные белые зубы, и на щеках у неё появлялись ямочки, и всё лицо её, только что такое важное, такое надменное, вдруг становилось девчоночьим, озорным, почти детским.

— Я поняла, — сказала она. — Пошли.

В ресторане она сидела напротив меня за маленьким столиком у окна, и свет от свечи падал на неё снизу, золотил кожу, играл в волосах, отражался в глазах. За соседними столиками сидели мужчины: в дорогих пиджаках, с часами, стоившими, наверное, как моя годовая зарплата. И все они, я видел это, время от времени бросали на неё взгляды. Короткие, жадные, украдкой от своих спутниц.

Катя замечала это. И улыбалась, будто, и так знала, эти взгляды, и этих мужчин. Конечно, знала. Она сидела, чуть откинувшись на спинку стула, держа бокал за тонкую ножку двумя пальцами, и чуть приподнимала подбородок, будто позировала художнику. Важная леди. Госпожа вечера.

— Я хочу поднять тост, — сказала она, когда нам принесли вино. Подняла бокал. — За тебя, Саша.

— За меня?

— За тебя, — кивнула она. — За то, что ты наконец-то решился. За твоё повышение. За теннис. За зал. За то, что ты удалил свою дурацкую игру. Ты знаешь, как давно я об этом мечтала?

Она отпила вина и поставила бокал.

— Я тобой горжусь, Саш, — сказала она серьёзно. Без улыбки. — Правда. Ты за эти две недели изменился больше, чем за пять лет. Ты стал... другим. Уверенным. Ты на работе теперь начальник. Ты в зале. Ты со мной разговариваешь. По-настоящему разговариваешь, а не «угу». Ты даже ходишь по-другому, знаешь? Я вчера смотрела, как ты идёшь от метро, и не сразу тебя узнала. Дорогой, серьёзный, статный мужчина, в толпе серых душ.

— Это хорошо или плохо?

— Это прекрасно, — сказала она. И снова улыбнулась. — Ты становишься тем мужчиной, которого я в тебе всегда видела. Галантным. Сильным. Ответственным. Я же говорила. Я всегда говорила, что в тебе это есть. Нужно было только...

Она замолчала. Опустила глаза в бокал.

— Только толчок, — договорила она тихо.

Я понял, о каком толчке она говорит. И она поняла, что я понял.

Мы помолчали. Официант принёс горячее: утиную грудку для неё, стейк для меня. Катя взяла нож и вилку, отрезала маленький кусочек, положила в рот, медленно прожевала. Каждое движение было исполнено той грации, с которой, наверное, ели при дворе французских королей.

Я смотрел на неё. Не мог оторваться.

И думал.

Я думал о том, что люблю её. По-прежнему. Всем сердцем, всей душой, всем, что во мне есть. Люблю её поучительный голос, её важный взгляд, её широкую улыбку, её привычку загибать пальцы, когда она что-то перечисляет. Люблю её грудь, её бёдра, её губы. Люблю, как она топает ногой на корте, когда промахивается. Люблю, как она спит, уткнувшись носом мне в плечо.

И думал о том, что она позволила себе лишнее. Много лишнего. Слишком много. Что эти губы, которые сейчас так изящно касаются края бокала, три недели назад облизывали чужой член...

Нет. Не думать.

Но я думал. Не мог не думать. И эти мысли были как заноза, вонзившаяся глубоко под кожу: не вытащить, не забыть, только привыкнуть и жить с ней, чувствуя её при каждом движении.

Я думал о том, что виноват и я. Что я разрешал. Что я стоял в дверях. Что я смотрел. Что я дрочил. Что она давала мне шанс, каждый раз, и каждый раз я его упускал.

И думал о том, что она сидит сейчас напротив меня. Не напротив Игоря. Меня. Что она привела меня в этот ресторан. Что она гордится мной. Что она надела это платье для меня.

Или нет?

— Саш, — сказала Катя. — Ты где?

— Здесь, — сказал я. — Я здесь.

— Ты так на меня смотришь.

— Как?

Она подумала.

— Как в первый раз, — сказала она. — Помнишь? В том кафе на Арбате. Ты так же смотрел. Будто не веришь, что я сижу с тобой.

— Я и сейчас не верю, — сказал я.

Катя улыбнулась. Медленно, мягко, тепло. Протянула руку через стол и положила свою ладонь на мою.

— Глупый, — сказала она. — Я же твоя жена.

И я смотрел на неё неотрывно до конца вечера. До десерта, до кофе, до того момента, когда официант принёс счёт, и я, впервые в жизни, не глядя на сумму, положил сверху щедрые чаевые. Катя заметила. И посмотрела на меня так, что у меня потеплело в груди.

— Вот, — сказала она. — Вот это мужчина.

Домой мы шли пешком, по ночной Москве, под руку, и она прижималась ко мне плечом, и её каблуки стучали по мостовой. И я думал, что, может быть, всё правда позади. Что Игорь, баня, кухня, ванная остались там, в прошлом, как дурной сон. Что теперь будем только мы.

Мне очень хотелось в это верить.

Две недели спустя

Прошло две недели моего начальствования.

Было тяжело. Тяжелее, чем я думал. В отделе семь человек, и каждый со своим характером, своими обидами, своими амбициями. Галя из бухгалтерии, которая считала, что повысить должны были её. Молодой Артём, который опаздывал каждый день и смотрел на меня с усмешкой: «Ты ж вчера ещё с нами сидел, Сань». Звонки поставщикам, которые раньше делал Виктор Палыч и которые теперь висели на мне. Совещания с директором, на которых я сидел, вспотев, и пытался вспомнить цифры.

Катя помогала. Каждый вечер. Садилась со мной на кухне, слушала, как прошёл день, и учила. Как говорить с Галей, чтобы та не обижалась. Как ставить на место Артёма, чтобы тот перестал опаздывать. Как держаться на совещаниях. «Плечи расправь. Голос ниже. Смотри в глаза. Не оправдывайся. Руководитель никогда не оправдывается».

Я слушал. И, к своему удивлению, у меня начало получаться. Галя перестала дуться. Артём на третий день опоздания получил выговор и с тех пор приходил вовремя. Директор на последнем совещании сказал: «Неплохо, Александр. Продолжайте в том же духе».

В тот вечер я задержался на работе дольше обычного: доделывал квартальный отчёт. Вышел из офиса в девятом часу. Уже стемнело: ноябрь, рано смеркалось. Шёл от метро к дому, думая о цифрах, о Гале, о том, что надо бы завтра позвонить в Шэньчжэнь.

И, подходя к дому, увидел машину.

Чёрный Ленд Крузер, огромный, блестящий, припаркованный у нашего подъезда. Я узнал его сразу. Другого такого во дворе не было.

Игорь жил через двор. Его подъезд был на другой стороне. Почему машина стояла здесь?

Я замедлил шаг.

Фонарь у подъезда горел тускло, жёлтым светом, и в этом свете я различил в машине силуэты. Двое. На передних сиденьях. Один огромный, за рулём. Второй поменьше, с волосами, уложенными волнами. Катя.

Я остановился в тени у мусорных баков, метрах в двадцати. Сердце колотилось так, что я слышал его в ушах.

Окно со стороны водителя было приспущено. До меня долетали голоса. Неразборчиво сначала, потом, когда я сделал несколько шагов ближе, отчётливее.

— Ф-ф-ф-ф-ф... ну так как вы вообще? — это Игорь, низко, лениво выдыхал. — Санёк-то как?

— Хорошо... его повысили на работе. — это Катя. Голос странный, чуть сбитый. — У нас всё хорошо... Он молодец... Он очень изменился.

— Ф-ф-ф-ф... Да? Это хорошо-о-о...

— Спасибо... Спасибо что подвёз, — сказала она. — Правда. Я бы под этим дождём...

Дождя не было. Был сухой, морозный вечер. Иногда насыпало мелкими каплями.

— Ф-ф-ф-ф-фда-а-а... Да ладно, — сказал сбивчиво Игорь. — Еду, ф-ф-ф... смотрю: Катюха идёт... Хох-х-х... Ну как не подбросить.

Я подошёл ещё ближе. Теперь я стоял почти у самого багажника, в тени, и видел их сквозь заднее стекло, подсвеченное фонарём. Видел Катин профиль. Видел, как она сидит, чуть повернувшись к нему. Видел, как её правая рука протянута в сторону его ног. И как она двигается.

Медленно. Ритмично.

Я замер.

— Ф-ф-ф-ф-ф... Кать, — голос Игоря стал ниже, тяжелее. — Ну ты ж понимаешь, ф-ф-ф-ф... это не измена. Рукой-то. Ты сама говорила.

— Говорила, — тихо сказала она.

— Ну вот. Я ж никого не нашёл ещё. Ты же знаешь, дорогая. Мне ж никто... так, как ты не дрочит и не сасёт елду.

— Молчи, — чуть громче постанывая, сказала она. — Просто молчи.

Рука двигалась.

Я стоял у багажника. Не дышал. Не двигался. Не мог.

Потом Игорь вдруг шумно выдохнул, протянул руку, обхватил Катю за затылок своей огромной ладонью и притянул к себе. И поцеловал.

Это был не тот быстрый чмок, которым он попрощался в прихожей. И не тот жадный, смазанный слюнявый поцелуй в нашей спальне, когда я сидел спиной в наушниках. Это было что-то другое. Медленное. Глубокое. Тягучее, как патока. Как будто он не целовал её, а пил, неторопливо, долгими глотками, как пьют воду после долгой жажды.

— М-м-мнах... ещё... — простонала скуляво Катя.

— Любишь играться с моим хуём, да шлюха? М-м-м...

— М-м... ещё...

Катины губы, широкие, большие, раскрылись ему навстречу сразу, без колебаний, будто только этого и ждали. Его рот накрыл её рот целиком. Я видел в тусклом свете фонаря, как движутся их челюсти, как её голова запрокидывается назад, на подголовник, под тяжестью его поцелуя, как его пальцы скрываются в её декольте и сжимаются. Слышал через приоткрытое окно звуки этого поцелуя: влажные, протяжные, чавкающие, неприличные, как будто они не целовались, а ели друг друга. Будто где-то голодные свиньи дорвались до своей трапезы. Видел, как блестит её подбородок от слюны в жёлтом свете.

— М-м-м... Ты любишь мой хуй... я знаю... м-м-м... хочешь его посасать...

— М-м-мнох... заткнись!

Грудь у неё вздымалась. Тяжело, высоко, часто. Под тонкой тканью блузки, под расстёгнутым пальто, она поднималась и опускалась, как будто Катя бежала, как будто тонула и хватала ртом воздух, которого не было, потому что весь воздух у неё забрал он. Пуговицы на блузке натягивались. Казалось, ещё один вдох, и они не выдержат.

А её рука на его коленях не останавливалась. Только ускорилась.

Поцелуй длился долго. Минуту. Две. Вечность. Я стоял и смотрел, как моя жена, моя Катя, важная леди, которая две недели назад в ресторане говорила мне, что я становлюсь настоящим мужчиной, сидит в машине моего брата под фонарём у нашего подъезда и целуется с ним так, как никогда, ни разу за пять лет не целовалась со мной и дрочит ему.

Потом Игорь вдруг напрягся всем телом, глухо, сдавленно застонал, схватил Катю за голову и накрыл ею свой член так резко, что она пискнула. И обмяк.

Катя откинулась на сиденье, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном. Волосы растрепались. Помада размазалась вперемешку со слюной и спермой Игоря. Она смотрела перед собой, в лобовое стекло, остановившимся взглядом.

— Всё, — сказала она хрипло. — Всё, Игорь. Это последний раз.

— Фу-у-у-ух... А? Ага, — сказал он, басисто выдыхая. — Конечно. Сасалку такую отпущу. Да-а-а...

Она полезла в сумочку за салфетками.

Я развернулся и пошёл прочь. Тихо, в тени, вдоль дома. За угол. На улицу.

Я шёл и не понимал, куда иду. Ноги несли сами.

Через квартал было узбекское кафе. Маленькое, тёплое, с запахом плова и лепёшек, где мы с Катей иногда брали еду навынос по пятницам, когда ей было лень готовить. Я зашёл, сел за столик у окна. Подошла официантка, молоденькая, в платке.

— Бешбармак, — сказал я. — Навынос.

— Двадцать минут, — сказала она.

— Хорошо.

Я сидел и смотрел в окно на тёмную улицу. Двадцать минут. Ровно столько, сколько нужно.

В голове было пусто. Совсем. Как после контузии. Только иногда, вспышками, всплывали картинки: её рука. Его ладонь у неё в волосах. Её грудь, вздымающаяся под блузкой. Тот звук.

И снова пустота.

Самое страшное было не то, что я увидел. Самое страшное было то, что я почувствовал, когда увидел. То же, что и тогда. То горячее, тёмное, стыдное. Под всей этой болью, обидой, ревностью. Оно было там. Тлело, как угли под пеплом.

Я ненавидел себя за это.

Принесли бешбармак в пластиковом контейнере, горячий, пахнущий бараниной и луком. Я расплатился, взял пакет и пошёл домой.

Машины у подъезда уже не было.

Я поднялся на наш этаж, открыл дверь своим ключом. Катя была дома. Сидела на кухне в домашнем, в свитере и лосинах, с чашкой чая. Волосы собраны в хвост, лицо умыто, ни следа от произошедшего. Будто ничего не было.

— О, Саш, — она улыбнулась. — Ты поздно. Я уж волноваться начала.

— Отчёт доделывал, — сказал я и поставил пакет на стол. — Бешбармак взял.

— Ой, класс. Я как раз голодная.

Она встала, достала тарелки. Разложила. Мы сели ужинать.

Ели молча. Потом она сказала, как бы между прочим, не поднимая глаз от тарелки:

— Кстати. Меня сегодня Игорь подвёз.

— Да? — сказал я.

— Ага. Я от метро шла, он мимо ехал. Остановился, говорит, садись, подброшу. Ну я и села. Холодно же.

— И что?

— Ничего. Поговорили. Он спрашивал, как мы. Как ты. Я сказала, что тебя повысили. Он обрадовался.

— И всё?

Катя подняла глаза. Посмотрела на меня. Внимательно.

— Да. Всё. А что?

Я положил вилку.

— Кать, — сказал я. — Было ещё что-то?

Она замерла. На секунду. Потом улыбнулась, слишком широко.

— Саш, ну что могло быть? Он меня подвёз от метро до подъезда. Три минуты.

— Вы стояли у подъезда дольше трёх минут.

Улыбка медленно сползла с её лица.

— Откуда ты знаешь?

— Кать, — сказал я. — Ответь мне. Пожалуйста. Было что-то ещё?

Она смотрела на меня долго. Очень долго. Потом отложила вилку.

— Он попросил, — сказала она тихо. — Он стал жаловаться, буквально ныть, что ему плохо, что он никого не нашёл. Что ему больно. Что он без меня уже сам не может... И я... помогла. Рукой. Всё. Больше ничего не было.

— И поцелуй? И сперму принять в рот? Это ничего?

Она вскинула глаза.

— Ты видел?

Я ничего не ответил.

Катя побледнела. Потом покраснела. Потом в глазах у неё вспыхнуло что-то, и я узнал этот огонь: так она смотрела, когда собиралась защищаться. Когда собиралась читать лекцию.

— Знаешь что, Саша, — сказала она, и голос у неё стал твёрдым, звонким, учительским. — Не надо на меня так смотреть. Не надо. Ты знаешь, почему это случилось. Потому что ты это всё разрешал. Постоянно. Мне и ему. Каждый раз. «Если Катя не против». «Массаж можно». «Делай что хочешь, мне всё равно». Это ты так говорил, не я. Ты приучил меня к этому. Ты приучил его к этому. Это стало... это стало привычкой, понимаешь? Привычкой! Как курение. Ты бы сразу сказал «нет», и ничего бы не было.

— Я сказал. В среду. Я обещал.

— Ты обещал, что не позволишь, если он попросит. А ты где был? Тебя не было. Он меня спросил. Не тебя. Меня. А я... — голос у неё дрогнул. — Я не умею ему отказывать, Саш. Уже ведь разрешали. Он такой... он так просит. Он одинокий. Он никого себе так и не нашёл. Мне его жалко. Я из добрых побуждений. Я просто хотела помочь. Это не измена. Это рука. Это ничего не значит.

— А поцелуй? А сперма во рту?

— Это... — она запнулась. — Это он сам. Я не просила.

— Ты не отстранилась.

Катя замолчала.

Мы сидели над остывшим бешбармаком и смотрели друг на друга.

— Ты злишься, — сказала она наконец. Не спросила. Сказала.

— Да.

— Я понимаю. Ты имеешь право.

Она встала, обошла стол, и я ждал, что она обнимет меня, прижмёт голову к груди, как тогда, в среду. Но она не обняла. Остановилась рядом. Положила ладонь мне на плечо.

— Но я же тебе всё рассказала, — тихо проговорила она. — Сама. Ты спросил, и я сказала. Я могла соврать. Могла сказать, что ничего не было. А я сказала правду. Это же что-то значит, Саш?

Я не ответил.

Она постояла ещё немного. Потом убрала руку и ушла в спальню.

Я долго сидел на кухне. Потом долго стоял под душем. Потом долго лежал в темноте рядом с ней, слушая её дыхание.

Она не спала. Я знал, что не спала. Но мы оба молчали.

Мне было обидно. Очень обидно. Обидно так, что сжималось горло. Не потому даже, что она это сделала. А потому, что за моей спиной. Втайне. Пока я сидел на работе над квартальным отчётом, стараясь стать тем мужчиной, которого она во мне видит, она сидела в машине у нашего подъезда и дрочила моему двоюродному брату.

Две недели. Две недели я верил, что всё позади.

А с другой стороны... точно я в это верил, когда каждый день об этом думал...

С другой стороны, она призналась. Сама. Я спросил, и она не стала врать. Она могла что-то придумать. Что мне показалось и всё было не так. Я бы, может, и не узнал никогда, если бы не спросил. А она сама сказала.

И я не знал, что из этого важнее. Что она сделала или что она призналась.

Я лежал и смотрел в потолок. За окном, через двор, в доме напротив, горело одно окно на четвёртом этаже. Я знал, чьё это окно.

Около трёх ночи Катя вдруг повернулась ко мне в темноте и прошептала:

— Саш. Ты не спишь?

— Нет.

— Я тебя люблю. Ты же знаешь?

— Знаю.

— Тогда скажи мне, — прошептала она. — Скажи, что мне делать. Если он снова попросит. Скажи мне, Саш. Ты мужчина. Ты теперь начальник. Ты со стержнем. Скажи мне, что делать. И я сделаю.

Я лежал и смотрел на то окно.

И не знал, что ответить.

Затем проронил, уже засыпая.

— Когда пойму, скажу.