|
|
|
|
|
Мой любимый физрук. Часть 2 Автор: Samanta Fisher Дата: 18 ноября 2026 В первый раз, Восемнадцать лет, Служебный роман, Эротика
![]() Глава 7. Один Утром я пришла в школу и не посмотрела на него ни разу. Это оказалось труднее, чем я думала. У меня было ощущение, что на мне написано. Что все видят — по лицу, по шее, по тому, как я иду. Я села на своё место в кабинете биологии и сорок минут смотрела в учебник на одну и ту же страницу. Даша села рядом. — Ты чего? — спросила она. — Ничего. — Ты синяя. — Холодно. Она помолчала секунды три. — Ксюх. — Даш, не сейчас. И она не спросила. Вот за это я её и люблю до сих пор. Она не спросила, а просто села ближе и весь урок придерживала для меня страницу, чтобы я делала вид, что читаю. На большой перемене я пошла в зал. Сама. Не потому что надо было — сетку я убирала по понедельникам, а был четверг. Просто мне нужно было посмотреть. В зале играли девятые. И у стены, сложив руки, стояла Кристина. В спортивных штанах, в куртке поверх майки, коса через плечо. Она стояла так, будто зал принадлежал ей — и по бумагам, наверное, почти так и было, потому что её мать тут распоряжалась всем. Она увидела меня первой. Я хотела пройти мимо. Правда хотела. — Гордеева, — сказала она. Спокойно. Приятно даже. Как говорят с детьми. Я остановилась. — Ты вчера была у Макса. Не «у Максима Сергеевича». У Макса. — Не понимаю, о чём вы. — Понимаешь. — Она отошла от стены, и мы оказались в проёме между трибунами, где нас не видно. — У него в квартире в коридоре есть лампа. Маленькая, у вешалки. Он её почти никогда не включает, потому что там свет из комнаты идёт. Вчера она горела. У меня внутри всё стало очень тихо. — А я живу в доме напротив, — сказала Кристина. — Третий подъезд, пятый этаж. У меня из кухни видно его окна. Я смотрела на неё. — Я не слежу, — сказала она. — Так вышло. Я там живу двенадцать лет. — Что вам надо? И вот тут она улыбнулась. Спокойно, ровно, без злобы. Вот эта ровность была страшнее всего. — Ничего, — сказала она. — Я тебе ничего не сделаю. Мне двадцать восемь лет, я не буду воевать с восемнадцатилетней. — Тогда зачем вы со мной разговариваете? — Чтобы ты понимала, в каком ты месте стоишь. — Она подошла ближе на шаг. — Я его знаю четыре года. Я видела, как он приехал сюда в одной сумке, потому что всё остальное у него отобрали. Я была рядом, когда его вызывали на комиссию. Я знаю, чего ему стоило остаться в школе вообще. А теперь у него есть школа, зал, три раза в неделю волейбол и мать, которая держит его здесь зубами. — Он не ваш. — Не мой, — согласилась Кристина. — Он вообще ничей. Он так живёт. — Она помолчала. — Но если я скажу маме, что он водит к себе учениц, — что ты думаешь будет? — Мне восемнадцать. — Ты думаешь, это кого-то остановит? — Она усмехнулась. — Ксюша. Ты действительно думаешь, что в этом городе кого-то интересует паспорт? В комиссии будет три человека, и у одного из них жена работает с моей матерью. Ему просто скажут: тихо уйди. И он уйдёт. Тихо. Потому что он так устроен. Он уже один раз ушёл тихо. У меня в горле стоял камень. — И что? — сказала я. — Я должна от него отойти? — Ты должна понимать, чего это стоит. — Она смотрела на меня без всякого торжества. — Я не собираюсь тебя ни о чём просить. Мне двадцать восемь, я в этом деле плохая. Просто имей в виду. Она развернулась и пошла к девятым, и я стояла в проёме между трибунами, в пальто, и у меня трясло. И вот что, самое поганое. Она мне не врала. Ни в одной букве. Я ей не верила — но я знала, что она не врёт. Я так и не дошла до зала. Развернулась и ушла. Он видел. Он стоял у тренерской с планшетом и видел всё — как она сказала мне «Гордеева», как мы отошли, как я ушла. И он ничего не сделал. Просто стоял. Потому что если бы он подошёл, было бы хуже. — -- В восемь вечера он позвонил. Первый раз за всё время. У меня в руках была тарелка. Я стояла на кухне, мыла посуду, и телефон зазвонил на подоконнике, и я не сразу поняла, кто это, потому что номер был незнакомый — в мобильных у меня его не было. — Да. — Ксюша. Я села на табуретку. Просто села, потому что меня повело. — Ты слушаешь? — Слушаю. — Я два часа не знал, что делать. — Голос у него был какой-то неровный, будто он говорил и шёл одновременно. — Я не хотел тебе звонить. Я вообще не должен тебе звонить. — Максим. Он замолчал. Потом выдохнул. — Скажи мне, что вчерашнее было ошибкой, — сказал он. — Скажи, и я завтра сделаю вид, что ничего не было. Я умею. Я умею, Ксюша, я этим занимался два года. Скажи — и мы просто выживем. Я смотрела в окно кухни. За стеной у соседей шёл телевизор. По подоконнику ползла капля от мокрой тарелки. — Нет, — сказала я. Он долго не отвечал. — Ксюша, ты понимаешь, что она сейчас стоит у себя на кухне и смотрит в мои окна? — Понимаю. — Ты понимаешь, что она не шутит? — Понимаю. — Тогда почему? — Потому что я вчера первый раз за два месяца почувствовала себя живой. Он молчал так долго, что я услышала, как он сел. Скрип. И как у него в горле сглотнулось. — Я тебя боюсь, — сказал он. — Что? — Не так. — Он перевёл дух. — Я не тебя боюсь. Я боюсь, что я не выдержу. Потому что если это не закончится сейчас, то оно не закончится никогда, и тогда я буду тем человеком. Тем самым. Я буду тем, кем она меня два года называла. — Ты не тот человек. — Я стану им. — Он сказал это тихо и очень твёрдо. — Ксюша, я не отмажусь. Я тебе сейчас не романтику говорю. Я тебе говорю, как это будет. Меня выпнут, и я поеду к матери, и буду сидеть в комнате с ковром на стене, и мне будет тридцать, и я буду вспоминать, как здесь по утрам пахло в зале. И всю жизнь буду думать, что забыл, что это может стоить. — Я не хочу, чтобы ты из-за меня всё потерял. — Я тоже не хочу. — Пауза. — И всё равно позвонил. Мы помолчали. Я смотрела на каплю, которая дошла до края подоконника и остановилась. — Приходи в воскресенье, — сказал он. — Куда? — Ко мне. — Он сказал это очень быстро, будто если промедлит, то передумает. — Днём. В три. У меня не будет тренировки, и соседей не будет — они до понедельника уехали. — Максим Сергеевич. — Ксюша, я тебя не зову на... — Я приду, — сказала я. Он выдохнул в трубку. — Хорошо, — сказал он. — Хорошо. И повесил трубку раньше, чем я успела сказать что-нибудь ещё. Я сидела на кухне и держала в руках тарелку и мокрую тряпку, и мать вышла из комнаты и сказала: — Ты чего сидишь? — Ничего. Устала. — Ты в последнее время какая-то. — Мам, всё нормально. Она постояла в дверях и ушла. — -- Глава 8. Буря В субботу я соврала матери в третий раз в жизни. Первый раз был в четырнадцать — про то, где я была до одиннадцати. Второй — в шестнадцать, про то, что мы с Дашей у неё. А в субботу я сказала: «Мы с Дашей пойдём к её тётке на дачу, вернусь поздно». Мать подняла голову от бумаг. — На дачу. В ноябре. — Печку топить. Тётя помогает с ремонтом. Она смотрела на меня секунды четыре. И потом сказала: — Хорошо. И вернулась к бумагам. Вот это было хуже всего. Не допрос. То, что она поверила. Потому что если человек тебе верит без вопросов, значит, он тебя любит так, что не допускает даже мысли. — -- В воскресенье шёл дождь, потом перестал, потом начался опять. Я стояла у зеркала в коридоре и не знала, что надеть. Это, наверное, самое смешное в этой истории — что я полчаса стояла и не знала, что надеть, как будто существовала какая-то одежда, которая делает происходящее нормальным. В итоге надела джинсы, чёрную кофту и его шарф. Его шарф — я же его забрала тогда, в первый раз, и так и не вернула. Он лежал у меня в ящике под свитером три недели. В три часа я стояла у его подъезда. Он открыл сразу, будто стоял у двери. И стоял на пороге и смотрел на меня, и у него было такое лицо, какого я не видела ни разу: не сердитое, не ровное, не «учительское». Просто лицо человека, которому очень страшно и который сейчас сделает шаг. — Ты в моём шарфе, — сказал он. — Я его не вернула. — Я знаю. Он взял меня за руку и втянул в квартиру. Дверь он закрыл на замок. Я услышала, как щёлкнул язычок, и вот этот звук — щелчок — у меня остался в памяти ярче, чем всё остальное. В коридоре горела маленькая лампа у вешалки. Мы стояли, как тогда, между вешалкой и шкафом, и между нами было сантиметров двадцать, и я слышала, как в комнате работает телевизор — он был включён, тихо, канал с погодой. — Скажи мне, — начал он. — Нет, — сказала я. — Ты не дослушала. — Мне не надо. Я знаю, что ты скажешь. Что у меня ещё вся жизнь, что ты поедешь к матери, что ты не хочешь быть тем человеком. — Я говорила быстро, чтобы не расплакаться. — Ты всё это уже говорил, и я всё это знаю. И я не хочу это слушать. Я не хочу, чтобы ты был моим совестливым учителем. Я хочу, чтобы ты был человеком. Он смотрел на меня. — Я не умею, — сказал он. — Я не умею быть человеком с тобой. Я забываю. — Забудь. И тогда он взял меня за затылок и поцеловал. Не так, как тогда в коридоре. Тогда было плохо и неловко, и мы попали зубами. Сейчас он прижал меня к стене в этом узком коридоре, рукой под волосы, так, что я подняла голову, и целовал долго, как будто за это ему ничего не будет, и у меня подкосились ноги, и я держалась за его футболку, и в какой-то момент он оторвался и сказал в шею: — Ты дрожишь. — Не я. — Ты. — Я знаю. И засмеялся. Тихо, в мою кожу под ухом. И от этого смеха у меня внутри всё перевернулось, потому что это был первый раз вообще, когда он засмеялся при мне вот так — не в сторону, не коротко, а по-настоящему. Он снял с меня шарф. Медленно. Взял за конец и потянул, и он поехал по волосам, и это было так, будто он меня раздевал, и я даже дышать перестала. Потом куртку. Потом снял мою обувь. Просто сел на корточки, в этом узком коридоре, и снял с меня кроссовки, одну, потом другую, и поставил их в сторону. Я стояла в его шарфе на полу и босиком в носках, и смотрела на его затылок, и думала о том, что в этот момент погибло в моей жизни что-то очень безвозвратно. Он встал. — Идём. И повёл меня в комнату. — -- Там было тепло и очень чисто. Диван, стол с бумагами, книги на подоконнике, на стене — два гвоздя без ничего. Он включил ночник и эти два гвоздя осветил. — У тебя гвозди, — сказала я. — Раньше висели полки. Я не могу навесить полки. — Почему? — Не умею. Я засмеялась. И он засмеялся. И я не знаю, как так вышло, но через минуту мы уже стояли в этой комнате, и он целовал меня в шею, и в это время растягивалась моя кофта, потому что я поднимала руки, и он стягивал её через голову, и я стояла перед ним в лифчике, и так, как и тогда, я хотела прикрыться, а он взял мои руки и убрал. И вот теперь он не остановился. Он положил ладонь мне на бок, большой палец под резинку лифчика, и подождал. И я сама потянулась назад, взяла застежку, и она не расстёгивалась, потому что у меня тряслись руки, и он сказал: «Дай сюда», и расстегнул одному ему понятным движением, и я даже не успела испугаться. Он не стал сразу смотреть. Вот это меня поразило. Он целовал меня в плечо, в ключицу, ниже — и один конец лифчика упал, потом второй, и он положил ладонь мне на грудь и посмотрел на моё лицо, а не на грудь. — Хорошо? — Да. — Холодно? — Нет. — Точно? — Максим, я тебя умоляю. И он засмеялся и сказал: «Ладно, ладно», — и начал делать такие вещи, от которых у меня голова запрокинулась, и я, наверное, стояла во весь голос. Он поднял меня — я уже говорила, что я не тяжёлая, но он всё равно охнул, — и понёс на диван, и это было неудобно и смешно, потому что диван был узкий, и мы оба на него не помещались, и я лежала на спине, а он сверху, и между нами было слишком много одежды. И вот тут мне стало по-настоящему страшно. Я лежала, он целовал меня в шею, а я смотрела в потолок, и в голове было очень тихо и очень ясно. Это сейчас. Прямо сейчас. И обратно я не выйду. — Максим. Он сразу остановился. Поднял голову. — Что? — Я не... Я не знала, как это сказать. Вот вообще не знала. В кино это всегда красиво. Я лежала, и у меня горело лицо, и я готова была провалиться. Он смотрел на меня секунды три. И всё понял. — Ты девственница. Я помотала головой. Он очень медленно сел, потом лёг рядом на бок, щекой на руку, и убрал с моего лица прядь. — Ксюша. — Не надо сейчас. — Надо. — Он смотрел мне прямо в глаза. — Ты понимаешь, что мы сейчас остановимся? — Нет. — Да. — Почему?! — Потому что ты боишься, — сказал он. — И потому что я два месяца говорил себе, что я держусь, а не то, что я не хочу. Я хочу. Но я не буду это делать с человеком, который лежит и трясётся. — Я не от страха трясусь. — Я знаю, — сказал он. — И от страха тоже. И это нормально. — Он помолчал. — Ксюша, если это было бы просто «переспали», я бы сейчас не остановился. Но у меня через полгода, очень может быть, не будет ни работы, ни школы, ни этого города. И у тебя будет выпускной, и медицинский, и вообще всё. И мне надо знать, что ты понимаешь, на что идёшь. Не сейчас, на диване. А днём, в понедельник, в школе. — Он положил ладонь мне на живот. — Скажи мне в понедельник, что ты не передумала. И тогда мы не будем останавливаться. Я лежала и смотрела на него. — А если я скажу в понедельник, а ты передумаешь? — Не передумаю. — А если? Он помолчал. — Тогда я буду последним человеком на земле, — сказал он. — Но я не передумаю. И вот из-за этого «ладно, в понедельник» я не спала потом всю ночь. — -- Потому что в понедельник всё случилось не по расписанию. Утром я зашла в школу в восемь двадцать, в хорошем настроении, первый раз за ноябрь, — и в коридоре мне навстречу шла Вера Ивановна, и сказала: «Гордеева, к завучу, прямо сейчас». В кабинете сидели трое: Наталья Львовна, директор и мать. Мать сидела на стуле у стены, в куртке, и держала в руках сумку, и смотрела на меня. И я поняла, что она всё знает. — Ксюша, — сказала Наталья Львовна и сняла очки. — Садись. Глава 9. Понедельник Мать не кричала. Вот это я запомнила лучше всего. Я готовилась к крику, к слезам, к «как ты могла». А она сидела прямо, как на приёме у врача, и говорила ровно, и от этой ровности у меня внутри всё падало. — Двенадцатое число, вечер. — Она достала из сумки сложенный вдвое лист. — Это распечатка твоего телефона. Я взяла у нас в регистратуре, у меня есть доступ. Ты мне сказала, что пошла к Даше на дачу. В двенадцать ночи ты была у подъезда на Заводской. — Мама. — Я тебя не перебивала, — сказала она. — Дослушай. Директор смотрел в сторону. Наталья Львовна смотрела на меня, и в её глазах было что-то такое, чего я не поняла тогда и поняла сильно позже: она не торжествовала. Она была в ужасе. — Ты была у него в квартире, — сказала мать. — Я не спрашиваю, что там было. Я не могу на это смотреть, потому что я тогда сойду с ума. Я спрашиваю другое. Ты понимаешь, что он тебе никто? Ты понимаешь, что у него нет ни квартиры, ни денег, ни перспектив, он приезжий, ему двадцать пять лет, он здесь работает второй месяц, и его в любой момент могут выставить? — Мама, я его люблю. — Да мне всё равно, — сказала она. — Мне! Всё! Равно! Что ты его любишь! И вот тут у неё сорвалось. Один раз. Она ударила ладонью по столу и сказала: — Ты через год уедешь! Ты уедешь, и я останусь одна, и что будет здесь с ним и с твоим аттестатом — ты об этом думала?! — Наталья Львовна, — сказал директор. Мать выдохнула. Взяла себя в руки. И снова стала ровной. — Я тебя ни в чём не обвиняю. — Она смотрела на меня. — Я тебе просто расскажу, что я видела за двадцать три года в регистратуре. У нас одна девчонка в четырнадцатом году вот так же. Пришла, сияет, всё хорошо. А потом ей было двадцать, и он был там же, где был, потому что он не уезжал никуда, а она должна была уезжать. И она осталась. Из-за него. И до сих пор живёт с ним и с его матерью в двухкомнатной, и у неё двое детей и сломанные руки, и она ко мне до сих пор приходит за больничным. Потому что когда ты отказываешься от всего ради человека, у которого ничего нет, ты отказываешься от всего вообще. — Он не такой. — Он всякий, — сказала мать. — Ксюша. Я тебе не запрещаю. Я тебя предупреждаю. Я посмотрела на неё и поняла, что это и есть запрет. Только без слова «нельзя». — -- Из кабинета я вышла через двадцать минут. Никто ничего не решил. Директор сказал: «Мы в непростой ситуации, у Ксении через полгода выпуск, давайте подождём до января». Наталья Львовна сказала: «Я найду решение». Она не нашла. Потому что в тот же вечер, в шесть сорок, в школе была комиссия. Я не знаю, кто её собрал. Может, Кристина. Может, кто-то другой. Мне потом сказали, что её собирало два человека и что один из них был директор. К девяти вечера его уже не было в школе. В девять тридцать он был у меня под окнами. Гололедица, ветер, всё как в тот раз, только без дождя, и у фонаря у гаражей стояла машина — серая, с другим крылом, и она была заведена. Он поднял голову и увидел меня на балконе. Я спустилась. — Всё? — сказала я. — Всё. — Он дышал так, будто бежал. — Не официально. Но мне сказали, что лучше мне в школе не появляться до января. А в январе, если я «решу вопрос», я могу вернуться. Вопрос я должен решить сам. — Какой вопрос? — Уехать, — сказал он. Я стояла в пуховике, в тапках, и смотрела на него. — И что ты решил? Он не ответил. И тогда я сказала: — Ты поедешь? — Ксюша. — Ты поедешь? — А ты как думаешь. — Он поднял руки и уронил их. — У меня нет ничего, кроме этой работы. Я приехал с одной сумкой. Я здесь живу на съёме. Мне двадцать пять лет, и у меня, кроме тебя, здесь нет никого. — Так не поезжай. — И что я буду делать? Стоять у магазина? — Максим. — Ты не понимаешь. — Он отошёл, вернулся. — У тебя есть мать. У тебя есть аттестат, и выпускной, и медицинский, и это всё не развалится. А если я останусь, я останусь человеком без работы в городе на сорок тысяч, где все друг друга знают. Об этом будут говорить на каждом родительском собрании. Это будет приклеено к тебе. — Мне всё равно. — А мне нет! Он сказал это громко, и в соседнем подъезде зажёгся свет. И вот тут он закрыл лицо руками. Я смотрела на него, стоя в тапках на ледяном крыльце, и у меня в голове было очень тихо. И я подумала: а ведь он сейчас уедет. Прямо сейчас. Машина заведена, сумка, наверное, в багажнике, и он доехал сюда только для того, чтобы это сказать, а не для того, чтобы услышать меня. — Скажи мне не ехать, — тихо сказал он в ладони. — Пожалуйста. Скажи. И я сказала: — Не уезжай. Он опустил руки. И я увидела, как он постарел за эти три секунды. — Я не могу, — сказал он. — Можешь. — Я не могу, Ксюша. — Он смотрел на меня, и в свете подъездной лампы было видно, что у него в глазах стоят слёзы, и он этого даже не пытался скрыть. — Я тебе не нужен такой. Он пошёл к машине. И я пошла за ним. — Максим. — Не надо. — Максим, стой. Он стоял у машины, лицом к двери, спиной ко мне, и я поняла, что если он сейчас сядет, то всё, всё вообще, и я его больше никогда не увижу, и я сделала единственную умную вещь за весь этот месяц. Я обняла его сзади. Встала под ветер, обхватила руками за пояс и прижалась лицом к его куртке между лопаток. Он замер. — Если ты уедешь сейчас, — сказала я в его спину, — то ты просто ещё раз сбежал. Как из области. Это не про меня. Это ты. Ты просто всегда будешь уезжать, потому что так легче. Он стоял. — Тебе не надо быть мне кем-то, — сказала я. — Тебе надо просто остаться. И тогда он развернулся. Сначала он не сказал ничего, просто смотрел на меня, а потом взял моё лицо в ладони и сказал: — Я тебе этого никогда не прощу. — И поцеловал меня. И это был не тот поцелуй, что в коридоре. Здесь был ветер, машина, чужой двор, разбитый фонарь, и он целовал меня так, будто не кончится никогда, и я уже ничего не соображала. — Поехали, — сказал он. — Куда? — Ко мне. — Он уже открывал дверь. — Сейчас. Поехали. Я села в машину в пуховике и тапках. В квартире было холодно, потому что он не топил. Он затопил, и мы стояли у батареи, и он держал мои руки в своих, потому что у меня замёрзли пальцы. Я была в пуховике и тапках, и это, наверное, выглядело ужасно, и мне было всё равно. — Ты в тапках, — сказал он. — Ага. — Ты понимаешь, что ты приехала ко мне в тапках? — Понимаю. Он засмеялся и уткнулся лбом мне в висок. И вот от этого смеха, от того, как он тёплый и как у него дрожит грудь, у меня внутри всё поплыло. Я стояла у батареи, и по ногам шло тепло, и я чувствовала, что батарея горячая, а он холодный с улицы, и это было до того странно, что я не выдержала и взяла его за воротник куртки. — Сними, — сказала я. — Что снять? — Всё. Он посмотрел на меня. И в его лице было что-то такое, чего я раньше не видела. Не «сейчас будет», а как будто он прощается. — Ты уверена? — спросил он. — Да. — Ксюша, я спрашиваю не для вида. — Я знаю. — У меня голос дрогнул. — Я уверена. Правда. Он кивнул. И пошёл выключать свет. В комнате стало почти темно — только фонарь с улицы, и от него на полу белые полосы от жалюзи. Он вернулся, и в темноте я его почти не видела, только слышала, как он дышит, и это было лучше, чем видеть. Он снял с меня пуховик. Медленно, как тогда, в коридоре, но теперь уже не спеша вообще. Расстегнул молнию до конца, потянул за рукав — я вытащила одну руку, потом другую, — и пуховик упал на пол, шурша. Я стояла перед ним в кофте и джинсах, в тапках, и мне было смешно и страшно, и я сказала: — Тапки тоже. — Тапки в конце. — Почему? — Потому что тапки смешные. Он взялся за низ моей кофты. И подождал. Я подняла руки, и он стянул её через голову, и я осталась в лифчике, и вот тут, в темноте, мне стало легче, потому что он не видел, как я краснею. Он видел. Конечно, он видел. Он положил ладонь мне на бок, туда, где рёбра, и провёл вверх-вниз, очень медленно. Кожа под его рукой была вся в мурашках, и я почувствовала, как у меня на плечах поднялись волоски. — Ты вся в мурашках. — Я замёрзла. — Врёшь. Я не стала спорить. Он наклонился и поцеловал меня в плечо — там, где ключица переходит в шею, в эту ямку, — и у меня голова сама запрокинулась. Он поцеловал ещё раз, ниже, и ещё, уже в шею под ухом, и одновременно его рука пошла по моей спине вниз, до поясницы, и прижала меня к нему. И вот я почувствовала его всего. Как он тёплый. Как у него быстро бьётся там, в груди. Как он твёрдый — это было неловко и невероятно, — и как он от этого чуть отстранился, будто извиняясь, а я, наоборот, не дала ему отстраниться. — Не отходи, — сказала я. Он выдохнул мне в шею что-то неразборчивое. Молния на лифчике не поддавалась. У меня тряслись руки. Я злилась на себя, на этот лифчик, на всё. — Дай сюда. Он расстегнул одним движением, будто делал это тысячу раз, и от этого у меня внутри что-то неприятно царапнуло, и я тут же об этом забыла, потому что он стащил бретельки вниз и поцеловал меня в грудь. Я вскрикнула. Честно, вскрикнула, как дура, и тут же прикусила губу, а он поднял голову: — Тише. Соседей нет. — Я помню. — Тогда не тише. И вот после этого я перестала стесняться. Он взял меня за бёдра и поднял. Я охнула, схватилась за его шею, обхватила ногами, и он понёс меня на диван, и в темноте задел плечом угол стола и выругался, а я засмеялась ему в шею, и он сказал: «Не смейся, я тебя уроню», и почти уронил. Диван был узкий. Мы оба не помещались. Он положил меня на спину. И вот тут я испугалась по-настоящему. Я лежала, смотрела в потолок, где полосы от жалюзи, и в голове было очень тихо. Сейчас. Прямо сейчас. И обратно я не выйду. Он это почувствовал. Он вообще всё чувствовал, это было отвратительно. — Ксюша. — М? — Смотри на меня. Я посмотрела. Он висел надо мной на руках, и в темноте я видела только его глаза и то, как блестит на виске. — Это просто я, — сказал он. — Я тебе сейчас в сотый раз скажу. Если что-то не так — говори. Не терпи. Не надо быть взрослой. Поняла? — Поняла. — Скажи. — Я поняла, Максим. И вот тогда он перестал быть осторожным. Он расстегнул пуговицу на джинсах. Молнию тянул медленно, и звук был такой громкий в этой тишине, что я зажмурилась. Потом стянул их с меня — вместе с носками, и это было неудобно и нелепо, и я помогала, поднимая бёдра, и мы оба пыхтели, как на уроке физкультуры, и я засмеялась, и он засмеялся, и от этого стало легче. Он положил ладонь мне на живот. Не сразу ниже. На живот, под пупок, тёплый, и полежал так, и от этого ожидания у меня внутри всё натянулось. Я почувствовала, как внизу пульсирует, как там мокро и горячо, и я подумала: он сейчас поймёт, как мне надо, это ужасно. Он провёл вниз. Медленно. И остановился там, где начинается. — Это ты так меня хочешь? — спросил он совсем тихо, в самое ухо. — Замолчи. — Не замолчу. И его пальцы пошли дальше. Первое касание — и у меня вырвался вдох, как будто меня окатили холодной водой. Я вся была горячая и скользкая, и он провёл по всему, целиком, и сказал какое-то слово — короткое, грубое, — и от этого слова мне стало так стыдно и так хорошо, что я выгнулась. Он нашёл тот самый бугорок и стал водить вокруг него. Кругами. Широкими, потом узкими. Не там, где мне было нужно. Я подавалась бёдрами вперёд, а он не давал, и я почти злилась, и мычала ему в плечо, и кусала его. — Терпи. — Не могу. — Можешь. И он надавил. У меня потемнело в глазах. Я вцепилась ему в предплечье так, что, наверное, остались следы, и выгнулась так, что диван скрипнул. Он делал это быстрее, потом медленнее, потом снова быстрее, и всё время смотрел на моё лицо — я это чувствовала, я открывала глаза и видела его глаза в двадцати сантиметрах. А потом он ввёл палец. Один. Медленно, до конца, и остановился. Я вскрикнула. — Больно? — Нет. Не останавливайся. — Ксюша. — Пожалуйста. Он вошёл вторым, и стало тесно и полно, и я почувствовала внутри себя его руку, и это было так странно, что я почти испугалась. Он двигал ими медленно, всё время медленно, а большим пальцем держал тот бугорок, и я поплыла. Всё внутри собиралось в одну точку. Тянуло, нарастало, и я уже ничего не думала — только дышала и слышала, как диван скрипит под нами, и как он говорит мне в шею: «Давай. Давай, я здесь». И меня накрыло. Я выгнулась, вцепилась в него, и у меня из горла вырвался звук, которого я в жизни не издавала, и он зажал мне рот ладонью — не грубо, просто зажал, — и я кусала ему ладонь, пока шли эти волны, одна за другой, и нога у меня дёргалась сама. А потом всё стихло, и я лежала, как выброшенная на берег, и в ушах у меня шумело. — Ты как? — спросил он. — Не знаю. — Это значит хорошо. — Это значит «не знаю». Он засмеялся. И вот в этот момент я почувствовала его — то, как он упирается мне в бедро, и как он напряжён весь, и как он сдерживается из последних сил, и мне стало так его жалко и так за него гордо, что я сама потянулась вниз. — Ксюша, не надо. — Почему? — Потому что. — Максим. — Я не об этом. — Он перехватил мою руку. — Я о том, что мы можем просто... Я не хочу, чтобы ты делала что-то, потому что думаешь, что должна. — А я хочу. Он посмотрел на меня. И отпустил руку. Я не буду говорить, что я там делала — это отдельная история, и она не про технику. Скажу только, что он смотрел на меня так, как на меня никто не смотрел никогда, и что я чувствовала себя так, будто держу в руках что-то очень опасное и очень своё. — Стой, — сказал он через минуту. Хрипло. — Стой, всё, хватит. Он отстранился, тяжело дыша, взял что-то из ящика стола. И вернулся. И вот тут стало по-настоящему страшно. — Если будет больно — скажи. — Он навис надо мной, и я видела, как у него на лбу блестит. — Не терпи. — Хорошо. — Ксюша. Не терпи. — Я не буду. Он начал медленно. Было больно. Не «немножко неприятно», как мне говорили девчонки, а по-настоящему больно, как будто внутри всё растягивается и не хочет. Я зажмурилась и вцепилась ему в плечо, и, наверное, вцепилась ногтями, и он остановился сразу, на середине, и не двигался. — Смотри на меня. Я открыла глаза. — Дыши. Ты не дышишь. Я выдохнула. И правда — я не дышала. — Вот так. Ещё раз. Вот так. — Он гладил меня по волосам, по виску, по щеке и говорил очень тихо, почти шёпотом. — Я никуда не спешу. Я здесь. Ты со мной? — С тобой. — Хорошо. Скажи, когда. И он ждал. Вот это я запомнила навсегда. Он стоял в этом положении, весь напряжённый, тяжело дыша, и ждал, пока я не сказала: — Давай. Боль вернулась. Но на этот раз она была не одна. Под ней было что-то ещё, и оно нарастало, и я поняла, что если бы не было боли, то это было бы очень хорошо, и я стала дышать, как он говорил, и боль стала уходить, и осталось оно. — Ещё, — сказала я. Он выдохнул так, будто держал это в себе полчаса. И потом было всё. Я не буду рассказывать. Скажу только, что это было в темноте, и жарко, и местами очень неловко, и один раз мы чуть не упали с дивана, и он сказал: «Погоди, я сейчас», и снял меня на пол, на ковёр, и там было лучше, потому что можно было вцепиться в ковёр пальцами. И что он всё время что-то говорил — не слова, а просто голос, низко, мне в шею, и от этого голоса у меня всё внутри переворачивалось сильнее, чем от всего остального. И что в какой-то момент я поняла, что держу его за лицо обеими руками, и что у меня текут слёзы, и я даже не сразу поняла почему. Не от боли. Просто потому что это было слишком — что он здесь, и что он мой, и что он не уехал. — Ты плачешь. — Нет. — Врёшь. — Не останавливайся. Он не остановился. А потом он замер, и я почувствовала, как его всего свело, и как он выдохнул мне в плечо, длинно, прерывисто, и как после этого обмяк и навалился на меня, и стало тяжело, и я не стала его спихивать. Мы лежали на ковре, и у меня колотилось сердце так, что, наверное, было слышно. — Тебе больно? — спросил он в ковёр. — Немного. — Я тебя раздавил? — Да. Он перекатился на бок. И взял меня за руку, и держал за руку, и мы лежали на полу в его пустой квартире, где два гвоздя на стене и где не топлено в спальне. — Ксюша. — М. — Я остаюсь. Я засмеялась. В подушку, в ковёр, неважно. — Ты это уже говорил. — Я повторю. Утром болело всё тело. Как после кросса, только хуже и в других местах. Я встала, пока он спал, и пошла в ванную, и посмотрела на себя в зеркало, и не узнала. Не потому что что-то изменилось. Просто лицо было другое. Я вернулась и легла рядом. Он даже не проснулся, только руку положил мне на живот и притянул к себе. В пять утра он сказал в темноту: — Ксюша. — М? — Я остаюсь. И я засмеялась. В подушку, чтобы не разбудить соседей. 335 29202 3
+10 [2] Оцените этот рассказ:
|
|
Эротические рассказы |
© 1997 - 2026 bestweapon.net
|
проститутки новосибирск
|