|
|
|
|
|
Падение дома Ашеров -3. Теперь Славик Автор: Yana58 Дата: 20 ноября 2026 А в попку лучше, Жена-шлюшка, Зрелый возраст, Измена
![]() Дверь открылась без стука. Алина не пошевелилась. Лежала на спине, юбка задрана до живота, одна нога свесилась с края кровати, вторая согнута в колене. Простыня под ней была влажной и мятой, и когда дверной проём распахнулся, она уже знала, что скажет — вернулся, — уже готова была поднять бёдра навстречу, уже чувствовала, как внутри отзывается пустота, которую нужно было заполнить снова. На пороге стоял Славик. Лысина блестела. Не отражённый свет — пот. Он стоял, вцепившись в дверной косяк одной рукой, и пальцы у него дрожали так, что косяк, казалось, вот-вот задрожит вместе с ними. Очки съехали на нос. Зачёс, которым он прикрывал плешь, растрепался, и несколько прядей прилипли к влажному лбу. Он не дышал. Или дышал так, что не было слышно. Алина смотрела на него и не двигалась. Не прикрылась. Не одёрнула юбку. Только чуть повернула голову — так, чтобы видеть его целиком: как он застыл, как у него ходит кадык, как взгляд ползёт вниз по её телу и не может остановиться. Он смотрел на её бёдра. На то, что блестело на внутренней стороне левого бедра — дорожка, ещё тёплая, ещё не высохшая, — и на то, что осталось на простыне под ней. Он сглотнул. Горло дёрнулось, и звук — тихий, влажный — донёсся до неё через всю комнату. За стеной гудели голоса. Муж смеялся — коротко, раскатисто, тем самым смехом, который она слышала тысячу раз на кухне, за столом, с рюмкой в руке. Кто-то звякнул бутылкой о край стола. Никто ничего не подозревал. — Ты… — Славик начал и не смог. Облизнул губы. — Я думал, Витя… он сказал… Он не закончил. Алина не помогла ему. В комнате было прохладно — окно осталось приоткрытым, и сквозняк тянул по её голым ногам, — но матрас под ней ещё держал тепло. Тепло двух тел, которые только что на нём были. Она чувствовала его спиной, ягодицами, бёдрами, и это тепло, смешанное с прохладой воздуха, было почти невыносимым. Кожа на животе покрылась пупырышками. Славик сделал полшага назад. Потом снова вперёд. Как будто его тело не могло решить, чего хочет, и решало за него что-то другое, что сидело глубже. И Алина увидела, как ткань его брюк натянулась. Не намёком. Не тенью. Прямо, грубо, неловко — ширинка выпятилась вперёд, и он, заметив, куда она смотрит, попытался прикрыться рукой, но рука вышла неуклюже, только подчеркнула. Она медленно развела колени. Не резко. Не приглашая. Просто позволила им разойтись — на ширину ладони, потом на две, — и прохладный воздух лизнул её там, где всё ещё было влажно и горячо. Из её горла вырвался звук. Не стон даже — полувздох, полустон, который она не планировала и не стала сдерживать. Славик дёрнулся. Он как удав на кролика смотрел на ее перевернутый розовый набухший глаз, весь в сперме и выделениях.Всем телом, как от удара он ещё раз содрогнулся — Алина… — выдохнул он. — Алина, я… я не… — Дверь, — сказала она. Голос вышел хриплым. Ниже, чем обычно. Она сама его не узнала. Он не понял. Уставился на неё, моргая за очками, и на его лице было столько всего сразу — страх, похоть, растерянность, — что она почти рассмеялась. — Закрой дверь, — повторила она. Он обернулся. Неуклюже, всем корпусом, и его рука соскользнула с косяка. Шагнул назад, нащупал дверь, потянул её на себя — и та пошла тяжело, с шорохом по ковру, — пока не щёлкнула. Голоса на кухне оборвались. Не исчезли совсем — приглушились, стали фоном, гулом за стеной, — но теперь комната была отрезана. Он стоял к ней спиной, и она видела, как вздымаются его плечи под рубашкой. Как он дышит. Как правая рука висит вдоль тела и сжимается в кулак, разжимается, снова сжимается. — Повернись, — сказала она. Он повернулся. Лицо у него было красное — пятнами, неровно, — и очки запотели. Он снял их дрожащими пальцами, протёр о рубашку, но не надел обратно, а так и остался стоять с ними в руке. Без очков глаза у него оказались меньше и беззащитнее, серо-голубые, с красными прожилками. Алина приподнялась на локтях. Медленно. Простыня сползла с плеч, и её грудь качнулась — тяжёлая, с тёмными сосками, которые стянулись в тугие комочки от прохлады и от того, как он на неё смотрел. — Ты пришёл сюда за этим? — спросила она. — Я… — Он снова облизнул губы. — Витя сказал, что… что ты… что можно… — Что можно? — Что ты… — Он запнулся. — Что ты не против. Она смотрела на него. На его пивной живот, который выпирал над ремнём. На редкие светлые волосы, прилипшие к плешине. На то, как он переминается с ноги на ногу, как школьник перед доской. И внутри неё что-то отозвалось. Не жалость. Не брезгливость. Что-то другое, острое, от чего низ живота снова налился тяжестью. Виктор был большим, уверенным, тяжёлым — он брал, и это было хорошо. Но этот… этот дрожал. Этот смотрел на неё так, будто она была не женой его друга, не женщиной в чужой спальне, а чем-то, чего он не заслуживал и о чём не смел просить. И от этого её собственное тело поплыло сильнее, чем от всей уверенности Виктора. — Сними рубашку, — сказала она. Он дёрнулся к пуговицам. Пальцы не слушались — скользили, срывались, — и он справился только с третьей попытки. Пуговица за пуговицей, сверху вниз, и наконец рубашка распахнулась, и он стянул её с плеч, неловко, застряв в рукавах, и бросил куда-то в сторону. Под рубашкой оказалась майка. Серая, растянутая. Он снял и её, и его живот, бледный, мягкий, вывалился наружу. Грудь у него была впалая, с редкими волосками, и он стоял, втягивая её, пытаясь казаться больше, чем был. Алина села. Свесила ноги с кровати, упёрлась ступнями в прохладный пол. Она была мокрой — там, между ног, всё было липко и горячо, — и когда она сдвинула колени, то почувствовала, как по бедру скользнуло что-то тёплое. Его взгляд метнулся туда. Вниз. На её бёдра, на то, что блестело на коже. — Иди сюда, — сказала она. Он шагнул. Один. Другой. Ноги у него были негнущиеся, как ходули, и он остановился в шаге от неё, и она почувствовала запах — пот, дезодорант, который не справлялся, и что-то ещё, кисловатое, — и этот запах не оттолкнул её. Наоборот. Она вдохнула его глубже. Его рука потянулась к ней. Неуверенно, дрожа, и он коснулся её колена — кончиками пальцев, едва-едва, — и отдёрнул, как от огня. — Можно? — спросил он. Голос сорвался на шёпот. Алина взяла его руку и положила себе на бедро. Ладонь у него была потная и горячая. Он выдохнул — весь, разом, — и его пальцы сжались на её коже, впились, и он смотрел на свою руку, как на чудо, как на что-то, что ему не принадлежит. — Господи, — прошептал он. — Господи, Алина… — Тише. Она положила свою ладонь поверх его. Прижала. И повела его руку выше — по бедру, к тому месту, где всё было мокро и горячо, где ещё оставалось то, что оставил Виктор. Славик застонал. Тихо, сквозь зубы. Его пальцы скользнули по влаге, и он задрожал ещё сильнее, если это было возможно. — Это… — выдохнул он. — Это он… — Да. Он сглотнул. Посмотрел на неё — прямо, в глаза, — и в его взгляде было что-то новое. Не страх. Голод. Настоящий, злой, отчаянный голод человека, который слишком долго смотрел и никогда не смел. — Я… — начал он. — Я не такой, как он. Я не… — Я знаю, — сказала она. Она подняла руку и расстегнула его ремень. Пряжка звякнула, и он вздрогнул. Пуговица на брюках поддалась легко, а молния — молния не пошла с первого раза. Он попытался помочь, но его пальцы только мешались, и она оттолкнула их, и потянула сама, и молния разошлась с сухим треском. Он стоял перед ней, и его член — короткий, толстый, с налитой головкой — торчал из-под резинки трусов, и он смотрел на неё сверху вниз, и его живот тяжело поднимался и опускался. — Алина, — сказал он. — Алина, я… я сейчас… — Не сейчас, — сказала она и потянула его за трусы. Трусы пошли вниз легко — резинка скользнула по бёдрам, — и он выступил из них, переступив сначала одной ногой, потом другой, неуклюже, как переступают через лужу. Член качнулся, тяжёлый, и Алина увидела, как на головке блестит капля. Он не прикрылся. Стоял так, с задранной рубашкой, с бледным животом, с этим коротким и толстым, торчащим из светлых волос, — и на лице у него было такое, будто он ждал, что она сейчас рассмеётся и выгонит его. Она не рассмеялась. Она смотрела туда, вниз, и чувствовала, как соски стягиваются ещё туже, как между ног снова теплеет и тянет. Виктор был длинный, тяжёлый, он входил глубоко и заполнял всю — но этот, короткий и толстый, вдруг показался ей интереснее. Им можно было дави́ть. Им можно было растягивать. — Ближе, — сказала она. Он шагнул, и колени у него подогнулись. Она протянула руку и обхватила его — ладонь обхватила ствол, большой палец лёг на головку, — и он дёрнулся всем телом, втянул воздух сквозь зубы и схватился за её плечо, чтобы не упасть. — Ох, — выдохнул он. — Ох, Господи, Алина, я… я долго не… — Тогда не думай, — сказала она. — Просто стой. Она повела рукой. Медленно, от основания к головке, сжимая и отпуская. Он был горячий, твёрдый, кожа натянулась так, что сквозь неё проступало биение — частое, сбитое, — и с каждым движением её ладони он всхлипывал. Не стонал. Именно всхлипывал, коротко, беспомощно, и его пальцы впивались ей в плечо всё сильнее. — Я не… — бормотал он. — Я не такой, как Витя, я не умею… я вообще не… — Я вижу, — сказала она. И это было правдой. Она видела — по тому, как он дрожал, как боялся сделать лишнее движение, как смотрел на её руку, будто она была чем-то, чего он не заслужил. И именно это тянуло её сильнее, чем всё, что было до него. Виктор брал и знал, что возьмёт. А этот стоял и ждал разрешения — и от этого её собственная рука становилась увереннее, а голос — ниже. — Ты думал, я тебя выгоню, — сказала она. Он кивнул. Быстро, часто, как кивают, когда не могут говорить. — А я не выгнала. — Я… — Он сглотнул. — Я думал, ты меня… что я тебе противен. Алина усмехнулась. Не зло. Она отпустила его, положила ладони ему на живот — мягкий, тёплый, — и почувствовала, как он вздрогнул под её пальцами. — Кто тебя сюда послал? — спросила она. Он замер. Не так, как замирают от неожиданности, — иначе. В этом было что-то виноватое, и он опустил глаза. — Муж? — спросила она. — Нет. — Он мотнул головой. — Нет, он не… он ничего не знает. Я сам. Я услышал, как Витя… как он говорил, что… что ты… — Он запнулся, и краска снова прилила к его лицу. — Что ты не против. И я подумал, что если не сейчас, то… то никогда. Она смотрела на него. За стеной муж снова засмеялся — тот же смех, раскатистый, беспечный, — и от этого звука у неё внутри что-то сжалось и одновременно стало свободнее. — Значит, сам, — сказала она. — Сам. — И стоишь тут, трясёшься, как будто я тебя режу. — Прости. Она потянула его к себе за пояс брюк, которые так и висели у него на бёдрах. Он наклонился — неуклюже, слишком сильно, — и чуть не упал на неё, и ей пришлось упереться ладонью ему в грудь, чтобы удержать. — Не так, — сказала она. — Сядь. — Куда? — На кровать. Сюда. Он сел рядом с ней, и матрас прогнулся под его весом. Он сидел, ссутулившись, с расстёгнутыми брюками, и его член стоял между ними, и он не знал, куда деть руки. Сначала положил их на колени. Потом убрал. Потом снова положил. Алина развернулась к нему. Взяла его руку — потную, горячую — и положила себе на грудь. Он выдохнул. Пальцы сжались на тяжёлой плоти, и он смотрел на свою ладонь, на то, как грудь переполняет её, и в его глазах было столько, что она почти отвела взгляд. — Господи, — прошептал он. — Господи, какая ты… — Какая? — Тёплая. — Он сказал это так просто, так по-детски, что она не сдержала улыбку. — Я думал… я думал, ты будешь другая. — Какая другая? Он не ответил. Только смотрел на неё — на её лицо, на грудь в его руке, на то, как она сидит перед ним, — и его дыхание постепенно выравнивалось. Как будто он переставал бояться. Как будто до него доходило, что это не сон и не шутка. — Ты не торопись, — сказала она. — У нас есть время. Она сама не знала, зачем это сказала. За стеной сидел её муж. В любой момент кто-то мог встать, пойти в туалет, постучать. Но она вдруг почувствовала, что не хочет спешить. Что ей хочется посмотреть, что он будет делать, если дать ему время. Он наклонился к ней. Неловко, ссутулившись, и поцеловал — в угол рта, мимо, — и она повернула голову и поцеловала его сама. Губы у него были сухие, обветренные, и он замер, а потом ответил — неумело, слишком крепко прижимаясь, — и его рука на её груди сжалась сильнее. Поцелуй тянулся. Он не отстранялся, не отводил взгляд, и она чувствовала, как его свободная рука легла ей на колено, потом поползла выше — по бедру, к тому месту, где всё ещё было влажно. Он нашёл её там пальцами и остановился, не двигаясь, будто спрашивая. — Да, — сказала она прямо в его губы. — Там тоже. Его пальцы двинулись. Неуверенно, будто он всё ещё ждал, что она передумает, — провели по влаге, размазали её, и он выдохнул ей в рот, коротко и жарко. Два пальца вошли легко, до второй фаланги, и она услышала сама, как хлюпнуло. — Ох, — сказал он. — Ох, Алина, ты вся… — Я знаю. Он вытащил пальцы и снова ввёл, глубже, и его ладонь прижалась к ней так, что костяшка большого пальца задела клитор, и у неё дёрнулось бедро. Он почувствовал — по тому, как она вздрогнула, — и повторил, уже смелее, и снова, и на его лице было такое сосредоточенное, почти злое выражение, будто он решал задачу, которую боялся не решить. Алина отстранилась. Отвела его руку. — Хватит, — сказала она. Он замер, и страх вернулся на его лицо мгновенно, как будто его никуда и не уходило. — Я что-то не так… — Всё так. — Она уже разворачивалась, упираясь ладонями в матрас. — Ложись на спину. Нет. — Она остановилась. — Не ложись. Она сама не сразу поняла, чего хочет. Но тело знало — тело уже знало, ещё до того, как она успела это сформулировать. Она не хотела смотреть ему в лицо. Не сейчас. Она хотела не видеть его, не думать о том, чьи это руки, чей это запах, чей это дрожащий голос. Она встала на четвереньки. Медленно — колени в простыню, ладони вперёд, — и спина выгнулась сама, и тяжёлая грудь качнулась вниз, и она услышала, как он за её спиной перестал дышать. — Алина… — Голос у него сорвался. — Алина, ты… ты серьёзно? — Иди сюда, — сказала она в подушку. — Сзади. Матрас прогнулся. Он подполз — она слышала, как шуршит простыня под его коленями, — и его рука легла ей на бедро, потом на ягодицу, и он сжал, неловко, слишком крепко, и сразу отпустил, будто испугался, что сделал больно. — Я не… — бормотал он. — Я давно не… я не знаю, как… — Просто вставь, — сказала она. — И не останавливайся. Он не сразу понял. Она почувствовала, как головка ткнулась ей между ног — не туда, ниже, — и он поправился, и ткнулся снова, и снова мимо, и она уже хотела обернуться и помочь ему рукой, но тут он нашёл. И вошёл. Короткий и толстый — он растянул её разом, изнутри, во всю ширину, и она вдохнула в подушку, потому что это было не то, что Виктор, совсем не то. Виктор входил длинно, до самого конца, и заполнял её в глубину. А этот распирал, раздвигал стенки в стороны, и она почувствовала каждый сантиметр, каждую складочку, которая натянулась вокруг него. — Господи, — выдохнул он за её спиной. — Господи, Господи, какая ты… Он стоял неподвижно. Весь, целиком, вжавшись в неё бёдрами, и его живот лежал у неё на пояснице, тёплый и мягкий, и его пальцы впились ей в бёдра так, что она знала — останутся следы. — Двигайся, — сказала она. Он двинулся. Неумело. Первый толчок вышел коротким, суетливым, он вытащил почти полностью и вошёл снова, слишком быстро, и шлепнулся об неё животом. Второй — глубже. Третий — и он уже нашёл ритм, свой собственный, сбитый, торопливый, и его бёдра застучали об её ягодицы, и звук пошёл по комнате — влажный, частый, шлёп-шлёп-шлёп, — и он застонал, длинно, беспомощно. — Так? — выдохнул он. — Так, Алина? Так хорошо? — Хорошо, — сказала она в подушку, и это была правда. Потому что было хорошо. Не так, как с Виктором, — не то тяжёлое, уверенное, что вбивало её в матрас и знало, что делает. Это было другое. Это было отчаянно. Он брал её так, будто она могла исчезнуть в любую секунду, будто это был последний раз в его жизни, и от этой отчаянности у неё самой подкатывало к горлу. Он ускорился. Слишком. Она почувствовала, как ритм сбивается, как он начинает тыкаться неровно, и его рука соскользнула с её бедра, и он навалился на неё сверху, и его дыхание обожгло ей шею. — Я не могу… — простонал он. — Алина, я не могу долго, я сейчас… Она повернула голову, щекой по простыне. — Не останавливайся, — сказала она. — Слышишь? Не смей останавливаться. Он всхлипнул — коротко, по-детски, — и вбился в неё ещё раз, и ещё, и его пальцы нашли её грудь, свисающую вниз, смяли, сжали, и она выгнулась, и толкнулась назад, ему навстречу, и от этого звука — её собственного, глухого, в подушку — он совсем потерялся. — Алина, — бормотал он. — Алина, Алина, Алина… И кончил. Он вошёл до конца и замер, и она почувствовала, как он пульсирует внутри — раз, другой, третий, — и как горячее разливается в ней, толчками, и его бёдра дёргались сами, без его воли, и он держал её за бёдра так крепко, будто боялся упасть. Потом обмяк. Весь разом — тяжело навалился ей на спину, и его живот, и его грудь, и его влажный лоб уткнулись ей между лопаток, и он дышал так, будто пробежал километр. Она лежала под ним, на четвереньках, растянутая, и чувствовала, как он ещё подрагивает внутри — мягче, мягче, — и как её собственное тело не отпустило, всё ещё сжатое вокруг него, всё ещё голодное. — Прости, — прошептал он ей в спину. — Прости, я… я слишком быстро… — Тихо. Она пошевелилась — и он соскользнул с неё, вывалился, и она почувствовала, как из неё потекло. Тёплое, густое, вниз по внутренней стороне бедра, на простыню. Он отполз. Сидел на краю кровати — она видела его боковым зрением, — сгорбившись, с членом, который уже опадал, блестящим и мокрым, и смотрел на неё, на её спину, на её задранный зад, на то, что вытекало из неё. — Я… — начал он и замолчал. Алина опустилась на локти. Полежала так, лицом в простыню, чувствуя, как внутри всё медленно оседает, как пульс отходит от горла. За стеной всё ещё гудели голоса. Муж всё ещё смеялся. Она слушала. Голоса за стеной плыли, размытые, как сквозь воду: чей-то смех, стук бутылки о стол, мужнин бас — он что-то рассказывал, и в его голосе была та лёгкая, довольная нотка, с какой он всегда говорил, когда был хозяином в доме и всё шло как надо. Он не знал. Он сидел там, в двух метрах, за гипсокартоном и штукатуркой, с рюмкой в руке, и не знал. Алина повернула голову набок, щекой по простыне. Простыня под ней была влажная в одном месте — там, где её лицо, — и пахла стиральным порошком и чем-то ещё, тёплым, своим. Славик сидел неподвижно. Она видела его колено, его бедро, руку на матрасе — пальцы растопырены, будто он боялся шевельнуть ими. Очки съехали на нос, одно стёклышко поймало свет от торшера и блеснуло. — Ты чего? — спросила она. Он вздрогнул, будто она его ударила. — Ничего. — Голос хриплый. — Просто… я думал, ты меня выгонишь. Сейчас. Что ты посмотришь на меня и скажешь — всё, Славик, иди. — Не скажу. Он поднял на неё глаза — серо-голубые, растерянные, — и в них было столько неверия, что ей стало почти смешно. Почти. — Почему? — спросил он тихо. Алина не ответила. Ответа у неё не было — был только тот факт, что тело её всё ещё гудело, всё ещё не отпустило, и что в комнате пахло им, и что где-то на границе слуха муж продолжал смеяться, и от этого смеха у неё внизу живота что-то тянуло и тянуло. Она села. Просто, без стеснения, — колени в стороны, простыня смялась под ней, — и волосы упали ей на лицо, и она убрала их рукой, за ухо, и почувствовала, как липнет к пальцам. — Дай полотенце, — сказала она. Он оглянулся. Полотенце лежало на стуле у стены — большое, махровое, мужнино, — и он встал, и пошёл за ним, и она смотрела, как он идёт: сутулый, с этим животом, с бледной спиной, на которой проступили красные полосы от простыни. Смешной. Совсем не тот, кого она могла бы захотеть. Он подал ей полотенце обеими руками, как подают воду. Она вытерлась — между ног, не спеша, — и смотрела на него, пока вытиралась, и он смотрел на её руки, и не отвёл взгляда. — Спасибо, — сказала она. Он сел обратно на край кровати. Помолчал. — Можно я… — Он показал на кровать, на место рядом с собой. — Я просто посижу. Немного. Я не буду ничего. — Сиди. Он сел. Ближе, чем ожидала, — так близко, что его бедро касалось её бедра, — и она не отодвинулась. За стеной грохнуло — стул, наверное, — и кто-то захохотал в голос, и мужнин голос перекрыл остальные, что-то короткое, довольное. Славик посмотрел на дверь. Потом на неё. — А если он войдёт? — спросил он шёпотом. — Сейчас. Просто так, не за чем-нибудь. — Не войдёт. — Откуда ты знаешь? Она знала. Она знала своего мужа — знала, что он не войдёт, потому что он уже получил своё, потому что он сейчас сидит там и чувствует себя щедрым и великодушным, и в этом состоянии он не станет проверять, не станет подглядывать. Ему было хорошо. Ему было очень хорошо. — Знаю, — сказала она. Он кивнул. Медленно, будто запоминая. — Я никогда… — начал он и осёкся. — Я никогда такого не делал. Вот так. Чтобы… чтобы женщина сама сказала. Чтобы так. — И как? Он посмотрел на неё. Долго. — Как во сне, — сказал он. — Только во сне всё не так. Во сне я не боюсь. Алина усмехнулась — коротко, носом, — и потянулась за своим халатом на спинке стула. Халат был лёгкий, шёлковый, и она накинула его на плечи, не застёгивая, и от этого стало вдруг прохладнее, и соски снова затвердели под шёлком. Славик смотрел на них. Не отвёл взгляда, не извинился. Просто смотрел. — Тебе идёт, — сказал он. — Что? — Всё это. — Он обвёл рукой — комнату, кровать, её. — Ты сидишь так, будто тут твой дом. — Тут мой дом. — Да. — Он кивнул. — Вот именно. Он помолчал, и она видела, как он собирается с духом, как набирает воздух, как его пальцы снова начинают дрожать на колене. — Алина. — Он сглотнул. — Я знаю, что я не Витя. Я знаю, как я выгляжу. Я не дурак. — И? — И я хочу спросить. — Он поднял глаза. — Ты правда хотела? Или ты просто… ну. Чтобы не обидеть? Она смотрела на него. На его плешь, на его очки, на его руки, которые так и не перестали дрожать. — Я бы не стала, — сказала она, — из вежливости. Он выдохнул — весь разом, будто держал в себе этот воздух минуту, — и улыбнулся, и улыбка вышла кривая, неловкая, но настоящая. — Хорошо, — сказал он. — Хорошо. И потянулся к своим очкам, снял их, протёр о рубашку, лежавшую на полу, и надел обратно. Без очков у него было другое лицо — мягче, что ли, — но она не сказала ничего. За стеной снова засмеялись. Мужнин голос — громче всех. Алина откинулась на подушки и закрыла глаза. И почувствовала, как его рука — робко, едва касаясь — легла ей на голое колено. Она не открыла глаз. И не убрала. Ладонь у него была сухая — успела высохнуть, — и от этого прикосновение оказалось другим: не липким, не жалким, а осторожным, как будто он трогал что-то, что могло треснуть. Пальцы лежали неподвижно. Большой палец чуть двигался — туда-сюда, туда-сюда, — и Алина лежала с закрытыми глазами и слушала, как за стеной кто-то двигает стулья, как муж говорит: «Да ладно тебе», и как кто-то отвечает ему смехом. Потом рука поползла выше. По колену, к бедру, под полу халата — шёлк отодвинулся, — и там, где кожа была горячее и мягче, он остановился снова. — Алина, — прошептал он. — Алина, можно я… — Ложись, — сказала она, не открывая глаз. Он не понял. Она почувствовала, как его пальцы замерли. — Как? — спросил он. — Куда? — На меня. — Она наконец открыла глаза и повернула голову. Он сидел над ней, сгорбленный, с расстёгнутыми брюками, и его лицо было совсем близко — красное, растерянное. — Ты никогда не лежал на женщине, Славик? — Лежал, — сказал он слишком быстро. — То есть… давно. Я не помню. — Он сглотнул. — Я не хочу тебя раздавить. Алина усмехнулась и отпустила его руку. Халат она сняла сама — приподнялась на локтях, повела плечами, и шёлк сполз вниз по спине, лёг кучкой на простыню. Свет торшера лёг ей на живот, на грудь, и она видела, как он смотрит — и не может оторваться. — Иди сюда, — сказала она. — И ничего не бойся. Я скажу, если будет не так. Он перебрался — колено, рука, — и лёг. Неуклюже, тяжело, всем своим мягким весом, так что матрас ухнул, и она почувствовала, как его живот лёг ей на живот, тёплый и влажный, как его грудь прижалась к её груди. Он упёрся локтями в матрас по обе стороны от её головы, и его лицо оказалось над её лицом — слишком близко, — и он смотрел на неё сверху вниз, и дышал через приоткрытый рот. — Я тебя не… — начал он. — Не давишь, — сказала она. — Ты лёгкий. Это была неправда, и он это знал, и она знала, что он знает, но он всё равно выдохнул и чуть опустил плечи. Его член ткнулся ей в бедро — твёрдый, короткий, мокрый от того, что уже было, — и он дёрнулся, когда почувствовал, и попытался отодвинуться. Алина положила ладонь ему на поясницу и не дала. — Ты знаешь, куда? — спросила она. — Знаю, — сказал он. Голос сорвался. — Я знаю. Я просто… я не хочу сделать больно. — Тогда не торопись. Он опустил одну руку вниз, между ними, и она почувствовала, как он там возится — поправляется, ищет, — и как головка скользит по её бедру, по животу, по влажному. Он ткнулся не туда — ниже. Потом ещё раз, выше. Алина подняла колени, развела их шире, и его бёдра устроились между её бёдрами, и она почувствовала, как он прижался к ней там, где всё было горячо и раскрыто, и замер. — Вот, — сказала она. — Теперь входи. Он вошёл. Медленно, с первого раза — на удивление точно, — и она почувствовала, как он растягивает её изнутри, как толстая головка проходит туго, как стенки обхватывают его и подаются. Он остановился на половине, и его лоб упал ей на плечо, и он застонал — глухо, в её кожу. — Господи, — выдохнул он. — Господи, я не могу… я сейчас… — Не сейчас, — сказала она и положила руку ему на затылок. — Глубже. До конца. Он толкнулся. Ещё. И вошёл до конца — весь, до основания, — и его живот лёг ей на живот, и его лобковый волос прижался к её волосу, и Алина выгнулась под ним, потому что от этого было тесно и полно, и потому что где-то там, внутри, он задел то место, от которого у неё подкосило ноги. — Так, — сказала она. — Вот так. Он лежал неподвижно. Весь в ней. Его дыхание обжигало ей шею, и его рука, которая держалась за матрас, дрожала так, что простыня шуршала. — Я боюсь двигаться, — прошептал он. — Если я двинусь, я… — Тогда двигайся и не бойся. Он двинулся. Коротко. Едва вытащил — и снова вошёл, — и от этого короткого движения внутри у неё отозвалось так, что она втянула воздух сквозь зубы. Он услышал. Он поднял голову, посмотрел на неё — и его лицо изменилось: страх сходил с него, как вода, и оставалось что-то другое, жадное. — Ещё? — спросил он. — Ещё. Он двинулся снова. Уже смелее. Вышел почти до конца и вошёл до самого конца, и Алина почувствовала, как её тянет следом за ним, как её бёдра сами приподнимаются ему навстречу. Он застонал — длинно, с облегчением, как будто держал в себе это слишком долго, — и начал двигаться, и с каждым толчком его живот хлопал по её животу, и звук стоял влажный, густой, и от него у неё внизу всё сжималось и сжималось. — Алина, — говорил он. — Алина, Алина, я… — он выдохнул. — Скажи, что тебе хорошо. Скажи. — Хорошо, — сказала она. — Ты чувствуешь? Как я тебя держу? Он застонал в ответ. Опустил голову и уткнулся лбом ей в шею, и его толчки стали чаще, короче, отчаяннее. Алина повернула голову и нашла губами его ухо. — Возьми меня за грудь, — сказала она. — Не бойся. Возьми. Его рука отпустила матрас. Нашла её грудь, смяла — неумело, слишком крепко, — и Алина ахнула, но не от боли, и он почувствовал это и сжал снова, уже увереннее, и его пальцы нашли сосок и покатали его, и по её телу прошла волна, от которой её спина выгнулась, а ноги обхватили его сзади. — Вот, — выдохнул он. — Вот так. Я тебе… я тебе сделаю хорошо. Я могу. Я… Он говорил и не мог остановиться. Слова вываливались из него, обрывками, как будто он боялся замолчать и снова испугаться. — Я так долго на тебя смотрел, — бормотал он. — Ты не знаешь. За столом. Когда ты наливала. Я смотрел на твои руки, и думал, что если бы ты… хоть раз… — И вот я здесь, — сказала она. — Да. — Он толкнулся глубже, и его голос сорвался. — Здесь. Подо мной. Он поднялся на руках. Теперь он смотрел на неё — сверху, на её лицо, на её грудь, которая качалась с каждым его толчком, на то место, где они соединялись, — и его взгляд был жадным и неверящим одновременно. — Ты правда… — Он выдохнул. — Ты правда не жалеешь? — Славик, — сказала она, и её голос вышел низким и хриплым. — Если ты сейчас остановишься, чтобы спросить меня об этом ещё раз, я тебя действительно выгоню. Он засмеялся — коротко, неожиданно, — и этот смех как будто освободил его. Он наклонился и поцеловал её — в губы, уже не мимо, — и начал двигаться по-настоящему. Не торопливо, не суетливо. Ровно. Глубоко. С каждым толчком его бёдра вжимались в её бёдра, и он задерживался на мгновение в конце, будто запоминал, и потом выходил и входил снова. Алина закрыла глаза. За стеной муж всё ещё говорил — она слышала его голос, ровный, довольный, — и от этого звука всё внутри неё собралось в одну точку и стало горячо. Она подняла бёдра ему навстречу и почувствовала, как он вошёл под новым углом, и как внутри всё сжалось вокруг него. — Ох, — выдохнул он. — Ох, что ты делаешь… — То же, что и ты. Он застонал и ускорился. Его рука соскользнула с её груди, нашла её руку и сжала — пальцы в пальцы, — и он держал её так, вжав в матрас, и его толчки стали глубже, тяжелее, и матрас под ними начал скрипеть, тихо, ритмично, и Алина подумала, что если кто-то сейчас прислушается — но эта мысль только подлила масла, и она толкнулась ему навстречу сильнее. — Славик, — сказала она. — Слушай меня. Он посмотрел на неё. Глаза у него были пьяные, шалые. — Я слушаю. Я всё сделаю. Что скажешь. — Не останавливайся, когда кончишь, — сказала она прямо ему в лицо. — Понял? Ты кончишь — и не выходи. Останься во мне. Двигайся, пока я не скажу. Его бёдра дёрнулись — сами, — и он застонал так, будто она его ударила. — Я не… — выдохнул он. — Я не смогу. Я сейчас… Алина, я сейчас кончу, я не могу… — Тогда кончай, — сказала она. — Только не выходи. Слышишь? Не выходи из меня. Он вбился в неё — раз, другой, — и его лицо исказилось, и он замер на самом глубоком толчке, и Алина почувствовала, как он пульсирует внутри, как его член дёргается и изливается, и как горячее разливается в ней, толчками, заполняя. Он держал её руку так крепко, что у неё онемели пальцы. Его рот был открыт, и он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она раньше не видела — не страх, не голод, а что-то тихое и растерянное, как у человека, который только что понял, что перешёл черту и не хочет назад. Он не вышел. Он лежал в ней, тяжело дыша, и его бёдра ещё подрагивали, и он медленно, неуверенно двинулся снова — коротко, — и Алина выдохнула и закрыла глаза. — Вот так, — сказала она. — Вот так. Ещё. Он двинулся. Медленно, в собственном семени, которое делало всё скользким и горячим, и от этого звук стал другим — чавкающим, тягучим, — и он застонал от этого звука, и его рука, та, что держала её, ослабла и легла ей на плечо. — Я чувствую, — прошептал он. — Как это… как я… — Тише. Он двигался ещё — долго, медленно, — пока его член не начал опадать, и тогда он выскользнул сам, и Алина почувствовала, как из неё потекло — горячее, густое, — вниз, на простыню. Славик приподнялся на руках, посмотрел вниз, на себя, на свой мокрый член, блестящий и опадающий, потом перевёл взгляд на неё — на её лицо, на её раскрытые бёдра, — и замер, ожидая. Он не сразу понял, что она смотрит на него в ответ. Его взгляд был прикован к тому месту, где всё ещё блестело — на её бёдрах, на простыне под ней, — и он моргнул, будто возвращаясь откуда-то издалека. — Я… — начал он и запнулся. Очки съехали на нос, одно стекло запотело. — Я не должен был… то есть, ты сказала, я… — Ты сделал всё правильно, — сказала Алина. Голос у неё был ровный, ленивый. Она не потрудилась свести колени. — Не суетись. Он опустился на пятки, всё ещё между её бёдрами, и его руки повисли в воздухе, не зная, куда деться. На его животе остался влажный след — её, его, — и он посмотрел на него, потом на неё, и в его лице было столько всего сразу, что Алина подумала: он сейчас расплачется или рассмеётся, и сама не знала, что хуже. За стеной грохнула крышка кастрюли. Муж сказал что-то про то, что мясо уже готово, и кто-то засмеялся — коротко, по-мужски. Славик вздрогнул и обернулся на дверь, и его шея покраснела пятнами. — Они там… — прошептал он. — Они же ничего не… — Они едят, — сказала Алина. — И пьют. И не думают о нас. Он снова посмотрел на неё, и его взгляд сполз ниже — на её грудь, на живот, на то, что было между её ног, — и он сглотнул так, что кадык дёрнулся. — Можно я… — Он потянулся было, но остановил руку. — У тебя там… на простыне… — Ну так вытри, — сказала она. Он не сразу сообразил. Потом схватил с края кровати свою рубашку — мятую, с оторванной верхней пуговицей — и неуклюже, слишком бережно, промокнул ею её бедро, потом другое. Ткань потемнела. Он смотрел на пятно, как на что-то драгоценное, и Алина отвернулась, чтобы он не видел, как у неё дёрнулся уголок рта. — Рубашку теперь не наденешь, — сказала она. — Да и чёрт с ней, — сказал он и сам удивился своей смелости. — Тогда слушай, — сказала она. Она встала с кровати. Не отвернулась, не прикрылась — просто встала, и рубашка Славика, которой она вытиралась, упала на пол. Прошла к комоду, к нижнему ящику, где в глубине, под сложенными простынями, лежало то, что она не доставала месяцами. Муж не знал об этом ящике. Или знал и молчал. С ним никогда нельзя было понять. — Что ты… — начал Славик за спиной. — Помолчи. Она нашла его на ощупь — тяжёлый, холодный, стеклянный, с гладким ободком. Смазка. Вернулась и села на край кровати, и флакон лёг между ними на простыню, и Славик уставился на него так, будто это была бомба с выдернутой чекой. — Алина, — сказал он. — Подожди. Подожди, ты что… — Ты слышал, что я сказала Виктору? — Она смотрела ему прямо в лицо. — Перед тем, как он кончил. Я сказала ему, чтобы он не останавливался. Ты думаешь, я это сказала ради него? Он молчал. Его кадык дёрнулся. — Я хочу, — сказала она, и голос у неё стал ровным, деловым, будто она объясняла что-то простое. — В задницу. И я хочу, чтобы это был ты. — Я не… — Он облизнул губы. — Я никогда. Я не знаю, как это. Я тебе сделаю больно. — Сделаешь, если будешь трястись. Она взяла его руку и положила себе на живот. Прижала. Ладонь у него была тёплая и уже сухая, и пальцы, когда она отпустила, не отдёрнулись — остались лежать. — Разденься до конца, — сказала она. — И ложись на спину. На середину. Он завозился с трусами — они так и висели на одной ноге, — и стянул их, и перебрался на середину кровати, и лёг. Его член лежал на животе, мягкий, мокрый ещё, и он сам на него посмотрел, и краска снова залила ему шею. Алина открыла флакон. Запах ударил в нос — чистый, почти аптечный, — и она выдавила на пальцы, и смазка была холодной и густой, и она растёрла её между пальцами, пока та не потеплела. — Смотри на меня, — сказала она и села ему на бёдра верхом, спиной вперёд, лицом к изголовью. — Не зажмуривайся. Смотри. Она наклонилась вперёд, упёрлась ладонью в матрас, и её спина выгнулась, и она почувствовала, как его руки легли ей на ягодицы — неуверенно, едва касаясь. — Вот так, — сказала она. — Держи. Разводи. Он развёл. Медленно, осторожно, и прохладный воздух лизнул её там, где ещё не было ничего, кроме её собственной влаги и его семени, которое так и не высохло до конца. Она потянулась назад — нашла его руку, взяла её, — и повела его пальцы к себе. Между ягодиц. Вниз, к самому сжатому. — Чувствуешь? — спросила она. — Чувствую. — Голос у него сорвался. — Смажь. Он не сразу понял. Она почувствовала, как его палец ткнулся — не туда, — и она сама направила его, и он нажал, и смазка легла на неё холодной каплей, и он размазал её, и от этого прикосновения у неё внутри всё сжалось и потянуло. — Ещё, — сказала она. — Не жалей. Внутрь тоже. Он нажал сильнее. Палец вошёл на первую фалангу — туго, медленно, — и Алина выдохнула и опустила голову, и её волосы упали ей на лицо. — Господи, — прошептал он. — Алина, тут так… так тесно… — Это только палец. — Она усмехнулась, и голос вышел хриплым. — Погоди радоваться. Он двинул им — осторожно, туда-сюда, — и от этого внутри у неё начало разливаться тепло, тягучее, тяжёлое, и она сама подалась назад, на его руку, и он вдохнул сквозь зубы. — Ещё один, — сказала она. — Я не… — Ещё один, Славик. Я сказала. Второй вошёл легче. Он растянул её, и она почувствовала, как внутри что-то подаётся, раскрывается, и звук получился влажный, тихий, и она услышала, как он застонал за её спиной — не от удовольствия, а от беспомощности. — Теперь смазки ещё, — сказала она. — На пальцы. И на себя. Он завозился, и флакон щёлкнул, и она почувствовала, как холодная капля упала ей на поясницу, поползла вниз, и его пальцы поймали её и размазали, и потом его рука исчезла, и она услышала, как он смазывает себя — короткий, влажный, торопливый звук. — Хватит, — сказала она. — Теперь медленно. Она поднялась на коленях — чуть-чуть, — и его головка ткнулась ей туда, и он замер, и его рука легла ей на бедро, чтобы удержать её, или себя, или обоих. — Я не хочу тебя рвать, — сказал он. — Не порвёшь. Дави. Понемногу. Он надавил. Боль была острой и узкой, как игла, и Алина втянула воздух и задержала его, и не двинулась, и он тоже не двинулся — только давил, ровно, упрямо, — и потом головка прошла. Всё разом. Скользнуло, и она почувствовала, как её растянуло вокруг него, как туго, как до предела, и из её горла вырвался звук, который она не узнала. — Алина? — Голос у него был испуганный. — Алина, я… я тебе сделал больно? Скажи. Скажи мне. — Молчи, — выдохнула она. — Не двигайся. Дай мне… дай мне секунду. Он замер. Весь. Она чувствовала его бёдра под собой, напряжённые, как камень, и его член в себе — только головку, — и как её собственное тело медленно, неохотно, раскрывается вокруг него. — Дыши, — сказала она. Не ему. Себе. Она выдохнула. Медленно, длинно, до конца. И что-то внутри отпустило — не всё, но достаточно, — и она опустилась на него ещё на палец, и снова, и звук вышел тягучий, и он застонал так, будто у него подломились ноги. — Ох, — сказал он. — Ох, Господи. Алина. Алина, это… — Да, — сказала она. — Это. Она опускалась медленно. Дюйм за дюймом. И с каждым дюймом внутри становилось полнее и теснее, и её спина выгибалась сама, и она чувствовала, как он заполняет её всю, до самого конца, и как её собственное тело обхватывает его и не хочет отпускать. Когда он вошёл до основания, его живот лёг ей на поясницу, и он обхватил её руками — поперёк живота, крепко, — и уткнулся лбом ей между лопаток. — Я весь в тебе, — прошептал он. — Алина. Я весь в тебе. — Знаю. Она пошевелилась — чуть-чуть, — и он вдохнул ей в спину, и его пальцы впились ей в живот. — Двигайся, — сказала она. — Медленно. Как я скажу. Он двинулся. Вышел наполовину — и она почувствовала, как её тянет следом, как тело не хочет его отпускать, — и вошёл снова, и на этот раз боли не было. Только полнота. Тяжёлая, чужая, и от неё внутри всё гудело. — Ещё, — сказала она. Он двинулся глубже. Ритм у него был другой — не тот, что был в её пизде, — короче, осторожнее, будто он всё ещё боялся, — и она почувствовала, как его рука поползла вниз по её животу, к тому месту, где всё было мокро. — Можно? — выдохнул он. — Да. Там тоже. Его пальцы нашли её клитор и легли на него, и он двинулся снова, и от этого внутри у неё всё сжалось так, что она вскрикнула. — Так? — спросил он. — Так? — Так, — сказала она. — Не останавливайся. Слышишь? Ни на секунду. Он не остановился. Ритм у него наладился — сначала осторожный, потом смелее, — и с каждым толчком его живот шлёпал по её ягодицам, и звук стоял густой, влажный, и его пальцы работали у неё между ног, и она почувствовала, как внутри собирается тугое, тяжёлое, и начала подаваться назад, ему навстречу, сама, без его воли. — Алина, — бормотал он. — Алина, я… я не могу так долго. Прости. Я не могу… — Не смей, — сказала она. — Ты понял? Не смей кончать, пока я не скажу. Он застонал — беспомощно, — и его пальцы на её клиторе замедлились, будто он пытался отвлечься, и она засмеялась, коротко и зло, и толкнулась назад сильнее. — Ты слышишь меня, Славик? Я сказала — не смей. — Слышу. — Голос у него дрожал. — Слышу, я… я постараюсь. — Не старайся. Просто делай. Она наклонилась вперёд, оперлась на локти, и от этого угол стал другим, и он вошёл глубже, и внутри у неё всё сжалось вокруг него, и он задохнулся. — Вот так, — сказала она в подушку. — Глубже. Дави. Не жалей меня. Он давил. Уже не осторожно. Он вбивался в неё коротко и часто, и его пальцы сновали у неё между ног, и его дыхание обжигало ей шею, и слова вываливались из него, бессвязные, отчаянные. — Я так хотел, — бормотал он. — Ты не знаешь. Я смотрел на тебя и думал, что если бы… хоть раз… чтобы ты вот так… подо мной… — И вот я здесь, — сказала она. — И я тебя держу. Чувствуешь, как я тебя держу? — Чувствую. — Он всхлипнул. — Господи, Алина, я чувствую. Он ускорился. Его ритм сбился, стал лихорадочным, и она почувствовала, как внутри всё сжимается туже и туже, как её собственное тело тянется к чему-то и не может дотянуться, и его пальцы на клиторе стали быстрее, грубее. — Славик, — сказала она. — Слушай меня. — Слушаю. — Сейчас ты кончишь. В меня. Понял? — Я… я не… — Сейчас, — сказала она, и её голос сорвался. — Кончай. Кончай в меня, ну же. Он вбился в неё последний раз — и замер, и его пальцы впились ей в бедро, и она почувствовала, как он пульсирует внутри, как его член дёргается и изливается, толчками, глубоко, и как горячее разливается в ней, и от этого её собственное тело сжалось и отпустило, и она кончила — резко, коротко, — с его именем на губах, которого сама не ожидала. Он обмяк на ней. Весь. Тяжело, разом, и его лоб вжался ей между лопаток, и он дышал так, будто вынырнул со дна. — Алина, — прошептал он. — Алина. — Тихо. Она лежала под ним, на локтях, и внутри всё ещё пульсировало, и его член в ней медленно опадал, и она чувствовала каждую его судорогу. За стеной хлопнула дверца шкафа. Муж сказал что-то негромко, и кто-то ответил ему, и оба засмеялись. Славик поднял голову. Она почувствовала, как он напрягся. — Они… — начал он. — Они едят, — сказала Алина. — Я же тебе говорила. Он выскользнул из неё — осторожно, слишком быстро, — и она почувствовала, как из неё потекло, густо, тепло, вниз по внутренней стороне бедра. Он отполз, сел на пятки и посмотрел на себя, на свою руку, на простыню, и его лицо было растерянным и счастливым одновременно. — Я… — Он сглотнул. — Я никогда… такого… — Знаю. Она перевернулась на бок. Медленно, потому что внутри всё ещё тянуло, и легла, подтянув колени, и посмотрела на него. Зачёс у него совсем развалился, и плешь блестела от пота, и очки съехали на самый кончик носа. — Ты меня не выгонишь? — спросил он тихо. — Нет. — Почему? Она не ответила. Только протянула руку и сняла с него очки — сама, — и положила их на тумбочку, и его лицо без них стало другим: мягче, беззащитнее, и на нём было написано так много, что она отвела взгляд. — Ложись, — сказала она. — Просто ложись. И не говори ничего. Он лёг. Близко, но не касаясь, и его рука нашла её руку и легла сверху, и он держал её так, будто боялся, что она исчезнет. За стеной снова засмеялись. Мужнин голос — громче всех. Алина закрыла глаза. Она не спала. Просто лежала с закрытыми глазами, и его рука в её руке была единственным, что держало её на месте, — тёплая, чуть влажная, с шершавыми подушечками, которые она уже успела запомнить. Внутри тянуло. Тупо, глубоко, в том месте, куда он только что входил, — и это тянущее было не болью, а памятью о ней, которая ещё не отпустила. — Алина, — прошептал он. — Ты спишь? — Нет. — Я хотел спросить. — Он помолчал, и она услышала, как он подбирает слова, как они у него не складываются. — Ты правда этого хотела? Ну, со мной. Не потому что я… не потому что так вышло. Она открыла глаза. Потолок над ней был белый, ровный, и на нём плясало пятно света от уличного фонаря, и она смотрела на это пятно, потому что на него смотреть было проще, чем на Славика. — Хотела, — сказала она. — Почему? — Ты спрашиваешь слишком много. — Я знаю. — Он снова помолчал. — Просто я всю жизнь думал, что такое бывает только с другими. С теми, кто… ну. А я — я же вижу, какой я. Я в зеркало смотрю и вижу. Она повернула голову. Он лежал на боку, лицом к ней, и без очков его глаза были совсем другими — серо-голубыми, растерянными, слишком открытыми, и он смотрел на неё так, будто она была не женой его друга, не женщиной в чужой спальне, а чем-то, что ему не полагалось и всё-таки досталось. — А что ты видишь? — спросила она. — Лысину, — сказал он и слабо усмехнулся. — Живот. Сорок лет, а живу как в общежитии. Алина села. Медленно, потому что от движения внутри снова потянуло, и по внутренней стороне бедра скользнуло мокрое и тёплое. Она не стала вытираться. Просто села, подтянув к груди колени, и посмотрела на него сверху. — Встань, — сказала она. Он замер. — Что? — Встань с кровати. И постой. Он встал. Неуклюже, придерживая рукой живот, будто стеснялся его, и стоял посреди спальни — голый, бледный, с мягким членом, который блестел от смазки и от неё, — и не знал, куда девать руки, и в конце концов опустил их вдоль тела. Фонарный свет из окна лёг ему на грудь и на плечо, и она вдруг увидела, что под этой мягкостью и бледностью у него всё-таки есть плечи. Узковатые, но есть. И руки не такие уж слабые — просто он их никогда не держал уверенно. — Вот что я вижу, — сказала она. — Мужчину, который только что трахнул меня в задницу так, что у меня до сих пор внутри гудит. И который стоит сейчас и стесняется своего живота. Он открыл рот. Закрыл. — Я… — Иди сюда. Он подошёл. Она взяла его за руку и потянула вниз, и он сел на край кровати, и она положила ладонь ему на живот — плоский он не был, но тёплый, живой, — и провела по нему вниз, к волосам, и он вздрогнул. — Не надо, — сказал он тихо. — Я не… я не встану сейчас. Я не могу. — Я и не прошу. Она убрала руку и легла обратно. Простыня под ней была влажной в одном месте и прохладной в другом, и она вытянулась на ней, и снова почувствовала, как из неё вытекает — медленно, густо, — и это было не противно. Это было как доказательство. — Сколько времени? — спросила она. Славик потянулся к тумбочке, к своим очкам, и надел их, и посмотрел на часы на запястье, и его лицо сразу стало другим — снова собранным, будто очки возвращали ему какую-то броню. — Половина двенадцатого. — Значит, скоро начнут расходиться. — А… — Он сглотнул. — А он зайдёт? — Не знаю. Она сказала это ровно. Но внутри у неё что-то дёрнулось при мысли о том, что муж может открыть эту дверь и увидеть их вдвоём — её, голую, на влажной простыне, и Славика, который так и не оделся, — и это дёрганье было не страхом. — Тебе надо одеться, — сказала она. — Не сейчас. Через минуту. Но надо. Он кивнул. Но не двинулся. Сидел и смотрел на неё, и его рука лежала на колене, и пальцы медленно сжимались и разжимались. — Алина. — Что. — Если я… — Он запнулся. — Если я попрошу. Не сейчас. Потом. Можно я как-нибудь… ещё раз. Увидеть тебя. Она повернула голову на подушке. Свет фонаря лежал на его лице косой полосой, и за стеклом очков глаза у него были совсем не такие, какими она их помнила, когда он только вошёл в эту комнату. — Ты сейчас не о том думаешь, — сказала она. — Я знаю. — Он не отвёл взгляда. — Я вообще не о том думаю. Я думаю, что мне сорок лет и я впервые в жизни не жалею, что я — это я. За стеной задвигали стульями. Кто-то громко сказал «ну, за это», и стекло звякнуло о стекло. Алина села. Свесила ноги с кровати, и стопы коснулись холодного пола, и она почувствовала, как по ноге снова скользнуло. Встала. — Одевайся, — сказала она. — И слушай меня внимательно. Он вскочил, ища свою рубашку на полу, и она смотрела, как он натягивает её — задом наперёд, потом снова снимает, — и как путается в рукавах, и как его руки всё ещё дрожат. — Ты выйдешь отсюда через дверь в коридоре, — сказала она. — Не через кухню. Там балкон, и по балкону можно спуститься вниз, там низко. — А если увидят? — Не увидят. Все на кухне. Он застегнул рубашку — криво, на одну пуговицу не туда, — и взял брюки, и она вдруг шагнула к нему и сама поправила ему воротник, и он замер, и его дыхание остановилось. — И ещё, — сказала она, глядя ему в лицо, и голос у неё был тихий. — То, что было. Это было не потому, что ты так вышло. Ты понял? Он кивнул. Медленно. И его горло дёрнулось. — Иди, — сказала она. Он пошёл. У двери обернулся — она уже знала, что он обернётся, — и стоял, держась за ручку, и его очки блестели в полутьме. — Алина. — Что. — Спасибо. Дверь за ним закрылась тихо. Она постояла секунду, слушая, как в коридоре стихают его шаги, и как скрипит половица под его весом, и как где-то за стеной открывается и закрывается балконная дверь. Потом подошла к комоду и достала из нижнего ящика чистую простыню. Сдёрнула влажную — и на ней, в самом центре, было мокрое пятно, и она смотрела на него дольше, чем собиралась. Застелила. Разгладила ладонями, углы подоткнула. И только потом надела халат, и завязала пояс, и посмотрела на себя в тёмное окно, где отражалась только тень. На кухне уже шумели. 417 48403 26
+10 [1] Комментарии 1
Зарегистрируйтесь и оставьте комментарий
Последние рассказы автора Yana58 |
|
Эротические рассказы |
© 1997 - 2026 bestweapon.net
|
проститутки новосибирск
|