|
|
|
|
|
Окно Автор: mamuka40 Дата: 20 ноября 2026
![]() 1. Окно Солидную пятиэтажную сталинку строили по уму: балконы в сторону парка, туалет и ванная - в торце, окнами на одноэтажные домишки. Кто же знал, что через четверть века в этот торец воткнут нашу обшарпанную хрущёбу. Так вышло, что окно моей комнаты на четвёртом этаже упиралось прямо в окно душевой квартиры напротив: десять метров двора и один этаж разницы в мою пользу. Хозяйку этого окна я знал, как знают соседей по двору: вдова, преподаватель, тяжёлый узел волос, лицо, с которым не спорят. От неё пахло недосягаемостью. Здоровалась она со всеми, кроме меня: я был для неё частью двора, вроде скамейки. Осенью мне исполнилось восемнадцать, и это окно стало моим телевизором. Я знал расписание её водных процедур лучше, чем таблицу умножения. Штора в ванной у неё висела плотная, на кольцах, и всегда была задёрнута до упора, кроме щели у стены шириной в ладонь. В щели помещались плечо, полоса спины, поворот головы; формы, плавные, как у скульптуры, я достраивал сам. Мне хватало. А с ноября щель начала расти. Не сразу: по пальцу в неделю. К февралю штора закрывала треть окна, к маю - ничего. Я объяснял это карнизом. Кольца разболтались, карниз повело; восемнадцатилетний скорее поверит в перекошенный карниз, чем в женщину. В мае она вышла из душа, встала лицом к окну и принялась сушить волосы, глядя прямо на меня. Лампа над чертёжной доской у меня горела, тюль был серый и жидкий, и я стоял за ним, уверенный, что невидим. Рука с полотенцем остановилась. Секунд пять мы смотрели друг на друга. Потом она погасила свет, а я не шевелился, пока не затекла шея. Предлог для знакомства я искал два дня и нашёл единственный, для которого не нужны ни ум, ни храбрость: с апреля у неё в ванной мигала лампочка. Цветы отпали сразу: цветы обязывают. Двор я пересекал трижды: дважды в обратную сторону. Она открыла раньше, чем я отнял палец от кнопки. Халат с драконами, полотенце чалмой, на ключице капля, которая никуда не торопилась. — Долго вы шли, - сказала она. Я не понял: про лестницу или вообще. Заготовленная речь отстала ещё на втором этаже. Я протянул лампочку на раскрытой ладони, как лошади сахар. — У вас в ванной мигает. — Третью неделю, - сказала она. - Я всё ждала, когда кто- нибудь заметит. А вы откуда знаете? Я открыл рот. Закрыл. За спиной щёлкнул замок соседской двери. Она взяла меня за рукав двумя пальцами, мокрыми и горячими, втянула в прихожую и заперла за нами дверь. — Не стойте на площадке, - сказала она вполголоса. - Тут всё слышно. Особенно соседке. Разуйтесь. Я разулся, держась за стену, и обнаружил, что носки на мне разные. Мужчина с фотографии на стене смотрел мимо меня, вежливо, как в лифте. Пахло паром, шампунем и чем- то горько- сладким, миндальным. Она шла впереди, босая; на паркете оставались мокрые следы, и я ступал мимо них, хотя этого никто не заметил бы. Кроме меня. На кухне она сказала «Давайте», и я отдал лампочку, тёплую и скользкую. Лампочка легла на клеёнку между нами и осталась лежать, как улика. Мне она указала на табуретку, налила чаю нам обоим и села напротив, закинув ногу на ногу. Полы халата сходились ровно настолько, чтобы это можно было назвать одеждой. Лицо у неё было не дворовое: в углу рта сидела насмешка. Я сидел боком, чтобы стол прикрывал колени, и держал чашку обеими руками. В ушах шумело так, что вопроса я не расслышал. — Сахар? - повторила она. — Да. Чай я пью без сахара. Она положила мне три ложки. — Начнём с простого, - сказала она. Ложка звякнула о край моей чашки раз, другой, третий. - Как вас зовут? Я назвал имя. Голос дал петуха посреди имени, и она сделала вид, что не заметила. Кивнула, как кивают на экзамене, услышав верный ответ. — Теперь про лампочку. Откуда вы знаете? Врать я не умел, а придумывать было некогда. — Из окна. — Из какого? — Из моего. Напротив, на четвёртом. — Я знаю, где вы живёте. Вы стоите в этом окне по вечерам с лампой за спиной, как манекен в витрине. Прятаться за занавеской вы не умеете. Скамейкой я, выходит, не был. Уши и шея под воротником горели. — Значит, вы знали? — С октября. Сначала я навела справки, сколько вам лет. Я человек аккуратный. — А карниз? - спросил я и сам удивился, что спросил именно это. — Карниз у меня в полном порядке. Я его протираю раз в месяц. Она рассмеялась - негромко, необидно. — Вы, сосед, очень странно ухаживаете. Нормальные люди приходят с цветами. — И что вы собирались делать дальше? — Не знаю. Думал, мы познакомимся. Она покачала головой. — Полгода человек готовился к знакомству, а дальше у него плана нет. Она взяла лампочку, посмотрела на свет не спеша и без выражения и положила обратно. — Давайте говорить честно. Вы меня видели голой много раз. - Она запнулась и поправила полу халата, которая не нуждалась в поправке. - Много раз. А я вас - ни разу. Это неравная позиция, и мне она не нравится. Я молчал. Манекен в витрине, видимо, не считался. — Если хотите продолжать это знакомство, будут условия. - Она загнула палец. - Первое: из окна вы на меня больше не смотрите. Хотите увидеть - приходите. Второй палец загибался плохо; она помогла ему другой рукой. — Второе: вы рассказываете мне о себе то, чего я не могу увидеть из своего окна. Она посмотрела на мою руку. Рука лежала на клеёнке в десяти сантиметрах от её запястья; как она туда попала, я не помнил. Она взяла мою руку, как берут чужую вещь, и переложила на мою половину стола. — Третье: вы не трогаете меня, пока я сама не скажу, что можно. Руки она положила на клеёнку. Левая лежала ровно. Правая дрожала, и она накрыла её левой. — Вы согласны на такие правила? Или лучше допить чай и разойтись? Чай я так и не допил. 2. Крем Кровать у неё была из тех, в которых не лежат, а тонут. Узнал я это не сразу. Сначала она расстёгивала на мне рубашку. Пуговица, пауза, пуговица. Выбирал я эту рубашку полчаса. Она управилась с ней за минуту, и за эту минуту я перебрал всё, что умел. Умел я немного. Один раз, в общежитии, в чужой комнате, под чужую музыку за стеной: быстро, в темноте и так, что наутро мы с той девушкой поздоровались, как малознакомые. Полгода у окна ничего к этому не прибавили. Окно показывает, но не объясняет, куда девать колени. Ладонь легла мне на грудь. Горячая, влажная. А голос был ровный, лекционный. Ладонь её выдавала, голос - нет. — Сердце, - сказала она. - Как у зайца. Вы меня боитесь? — Боюсь. — Правильно делаете. Она засмеялась - тихо, носом. Ладонь поехала вниз: рёбра, живот. Живот я втянул, хотя в темноте втягивать было не для кого. Звякнула пряжка. Ниже ремня ладонь остановилась. Постояла. — Однако, - сказала она в темноту. — Что? — Ничего. Это комплимент. Не зазнавайтесь, сосед: вашей заслуги тут нет. Я не понял. Сравнивать мне было не с чем. Понял только, что на этом слове голос у неё сел и что руку она убрала не сразу. Дальше она делала со мной что хотела, а мне было велено лежать. Она знала места, о которых я не подозревал: под ухом, на сгибе локтя, над тазовой костью. Трогала и слушала, что получится. Я держался за скользкий атлас и дышал ртом. Пахло шампунем, а из- под халата, когда она наклонялась, шло сухое ровное тепло, как из приоткрытой духовки. Мне надо было туда - руками, лицом, - а было нельзя, и она это знала. — Пожалуйста, - сказал я. — Что «пожалуйста»? — Разрешите. Она помолчала. Потом взяла мою руку, как тогда на кухне, и положила себе под халат. — Теперь можно. Грудь в ладонь не поместилась. Тяжёлая, горячая; снизу, где она лежала на рёбрах, было влажно. Сосок упёрся мне в середину ладони. Она коротко, со свистом вдохнула - и на этом её «не торопись» кончилось. Сама дёрнула узел на поясе. Сама стащила с меня брюки - они застряли на щиколотках, я брыкнул ногой. Сама, в три рывка, выдернула из- под нас покрывало и потянула меня на себя. Я лёг на неё и провалился. Подо мной было мягко и горячо - во все стороны, сколько хватало рук. Четыре подушки, пуховое одеяло, бельё пахло утюгом. Я всю жизнь спал на тахте в восемьдесят сантиметров шириной и теперь не понимал, где кончается перина и начинается женщина. Рот у неё был горький от чая. — Тихо, - сказала она. - Тихо. Не весь сразу. Она всё сделала сама, рукой - коротко, по- хозяйски. И зашипела сквозь зубы. — Больно? — Отвыкла. Лежи. Не двигайся. Я лежал. Сердце стучало у меня, стучало у неё - под моим ребром, не в такт. Она сказала: «Ну», - и я двинулся. Меня хватило на шесть движений. Я их не считал - они сосчитались сами. На седьмом у меня свело пальцы на ногах, заложило уши, и я услышал собственный голос - тонкий, чужой. Стыдно за него стало раньше, чем он смолк. Я уткнулся в подушку и ждал, что она засмеётся. Этого я боялся с самой кухни: не крика, не пощёчины - смеха. Она не засмеялась. Она держала меня коленями, не выпускала и гладила по затылку против шерсти, как гладят пса, который нашкодил и сам это знает. — Простите. — За что? — Я быстро. — Быстро, - согласилась она. - Зато от души. Лежи, не убегай. Я столько лет не лежала под живым весом. Дай полежать. Мы полежали. Она сказала мне в ухо: — Пересдача сегодня же. Не надейтесь отделаться. И, не выпуская меня, дотянулась до лампы. От света я зажмурился. Скатился с неё, потянул на себя край одеяла - она его отобрала. — Нет уж. Вы на меня насмотрелись. Имейте совесть. Она села рядом на пятки, запахнула халат и придерживала его у горла. Взяла с тумбочки очки. Надела. Я лежал на белом, под лампой, и прикрыться было нечем. При свете у меня обнаружились: синяк на бедре от ящика, гусиная кожа и носки. Смотрела она так же, как рассматривала на кухне лампочку: не спеша и без выражения. Сверху вниз. Там, где мне больше всего хотелось закрыться, задержалась. Я потянулся рукой. — Руки, - сказала она. Я убрал руки. — Носки снимите сами. Есть вещи, которых женщина делать не должна. Я сел и стянул носки. Никогда в жизни я не снимал их так долго. Лёг обратно. Она тронула меня одним пальцем - плечо, ключица, грудь. Палец был прохладный. — Это откуда? Второе условие, сосед: то, чего не видно из моего окна. — Вагоны. Разгружаю по ночам, на товарной. — Студент, - сказала она. Не спросила - отметила. — Строительный, - сказал я. - Первый курс. — Чужой, - сказала она. Мне показалось, с облегчением. Палец пошёл ниже. Тело моё тем временем решило всё без меня: при свете, у неё на глазах. Часики она взяла с тумбочки и посмотрела на них поверх очков. — Одиннадцать минут. Это, сосед, антинаучно. — Я не нарочно. — Верю. Нарочно так не умеют. Она засмеялась. Смех кончился раньше, чем ему полагалось. — Лежите, - сказала она. - Теперь я сама. Руку от горла она убрала, халат разошёлся. Снимать его она не стала, а живот машинально прикрыла полой. Перекинула через меня колено. Опустилась не сразу, в два приёма, с остановкой посередине, и на остановке закрыла глаза. — Господи, - сказала она. Не мне. Весила она больше меня. Меня вдавило в перину, и перина сомкнулась с боков. — Руки сюда. - Она положила мои ладони себе на бёдра. - Держи. Не дави. Не помогай. Просто держи. «Вы» потерялось где- то между «руки сюда» и «держи». Она не заметила. Двигалась она для себя. Медленно, по кругу, прислушиваясь к чему- то, чего мне слышно не было. Когда она наклонялась, грудь ложилась мне на лицо, и я дышал там, в тёплом и мокром, и согласен был там остаться. Я понимал, что она занята собой, и не обижался: мне было не до обид. Я считал мешки. В крытом вагоне шестьдесят тонн цемента, мешок - пятьдесят кило; тысяча двести мешков на четверых, по триста на брата. Я брал мешок, нёс, клал, шёл за следующим. На сороковом у неё взмокли виски. На восьмидесятом запотели очки; она сдёрнула их и бросила не глядя - она, такая аккуратная с чашками. На сотом заблестело между грудей, и полу халата она отпустила. На сто двадцатом капля сорвалась у неё с подбородка и упала мне на губу. Солёная. Я слизнул её и сбился со счёта. Лицо у неё стало незнакомое. Во дворе у неё было одно лицо, на кухне другое, с насмешкой в углу рта. Это было третье: без насмешки, с открытым ртом, некрасивое. Ни в одно окно я не смотрел так, как на него. Дышала она с голосом: на каждом выдохе короткий низкий звук. Она его стеснялась, сжимала губы, и тогда он шёл через нос. Потом она остановилась. Замерла и прислушалась - не ко мне. — Ой, - сказала она удивлённо. Так говорят, оступившись на лестнице. И её затрясло. Она упала на меня грудью, лбом в ключицу; волосы, мокрые и холодные, накрыли мне лицо. Трясло её долго и мелко, как трясёт грузовик на холостом ходу. Я держал её за бёдра, как было велено. Меня хватило ещё на три мешка. Она лежала на мне всем весом и смеялась мне в шею. Шея у меня была мокрая - от пота, от её волос. Не сразу я понял, что не только. — Ты плачешь? — Молчи. — Я что- то не так... — Молчи, сказала. Всё так. - Она вытерла лицо о моё плечо. - Столько лет. Я думала, оно уже не включается. В животе у неё заурчало - громко, на всю спальню. — Это я, - сказала она. - Не обращай внимания. С обеда ничего не ела. — Почему? — А ты думал, ты один сегодня боялся? Слезла она с меня тяжело, по- домашнему, вытерла бедро углом простыни - просто, как вытирают стол, - и запахнула халат. Голос к ней вернулся. — Ну что ж, сосед. Пересдали. Четыре с плюсом. — Почему не пять? — Пятёрок первокурсникам я не ставлю. Даже чужим. Принцип. Сейчас принесу поесть, там сыр, хлеб, есть ещё... Она не договорила. Смотрела она мне не в лицо. — Опять? — Опять. — Послушай, так не бывает. Я читала. Должно пройти... - Она пошевелила пальцами, вспоминая, сколько должно пройти. - Сколько тебе лет? — Восемнадцать. — Восемнадцать, - повторила она. - Ну да. Конечно. Я взял её за плечи и положил на спину. Сам. Она была высокая, тяжёлая, тяжелее любого мешка, и я удивился, как это просто. Мешок не помогает. Она помогла. Халат я вытащил из- под неё и бросил на пол. Драконы легли мордами в паркет. — Свет, - сказала она. - Выключи. — Нет. — Что значит «нет»? — Теперь я посмотрю. — Ты на меня полгода смотрел! — Через стекло. За десять метров. Это не считается. Живот она закрыла ладонями. — Руки, - сказал я. Она уставилась на меня. Слово было её собственное, часа не прошло. Я ждал, что она скажет «вон». Она фыркнула: «Быстро учитесь, сосед», - и подняла руки сама. Медленно, не отводя глаз, завела их за голову и положила на подушку. Я смотрел. Живот был белый и мягкий, со складкой поперёк; справа шрам от аппендицита, тонкий, кривоватый. На бёдрах белые нитки растяжек. Груди разошлись в стороны под собственной тяжестью, под левой сидела родинка. На талии остался рубец от пояса, по шее и груди шли красные пятна. Окно ничего этого не показывало. Окно показывало силуэт. Здесь лежала женщина под сорок, тёплая, потная, и боялась меня больше, чем я её на кухне. — Ну? - сказала она. Голос был чужой, высокий. - Насмотрелся? Мне, как видишь, не двадцать. Я наклонился и поцеловал шрам. Живот под губами дрогнул. Кожа была солёная. — Дурак, - сказала она тихо. Про свет она больше не вспоминала. В третий раз мешки не понадобились. Тело уже знало дорогу и не спешило, и я впервые видел, что делаю. Она ещё распоряжалась: «не так», «выше», «подожди», «вот». Я слушался. — Не держи себя на руках, - сказала она. - Ляг. Весь. Я лёг весь. Подо мной ходило, дышало, поддавалось большое белое тело, у которого десять метров и стекло полгода отнимали вес. Вес у него был. Вес был главное. Шампунь выдохся; из- под него вышел её собственный запах, тёплый и хлебный, с кислинкой, - и мой, разгрузочный, которого я обычно стыдился. Здесь не стыдился. Потом распоряжения стали короче. Потом кончились - не оттого, что я всё делал верно. Ей стало не до них. — Тише, - сказала она. - За стеной соседка. У неё слух, как у... Не договорила, зажала себе рот ладонью. Кровать была старая, с высокой спинкой, и спинка застучала в стену. — Подушку, - сказала она сквозь пальцы. - Подложи. Я подложил. Это было её последнее распоряжение по хозяйству. Ладонь скоро понадобилась ей для другого - держаться за спинку, - и про соседку она забыла. Пот тёк с меня ручьём. Капало с носа, с подбородка - ей на шею, на грудь. Мне было стыдно, я хотел утереться. — Оставь, - сказала она и слизнула каплю у меня с губы. Я мог долго. Для нас обоих это оказалось новостью. Один раз она попробовала вернуть себе верх: упёрлась мне в плечо, толкнула - перевернуть. Я не перевернулся. Толкнула ещё, вполсилы. — Здоровый какой, - сказала она и засмеялась, коротко, без воздуха. Руку с плеча она не убрала. Теперь рука там просто лежала. Одеяло давно съехало на пол. Простыня под нами промокла и сбилась в жгут. Колени горели. Ноги она подняла высоко, пятки давили мне на поясницу, и по пяткам я понимал больше, чем по лицу: когда быстрее, когда не сметь останавливаться. И тут я остановился. Не знаю зачем. Проверить. Мне было восемнадцать лет, и от меня в жизни не зависело ничего: ни расписание, ни стипендия, ни то, в каком вагоне цемент, а в каком стекловата. А здесь зависело. Я это обнаружил, как обнаруживают в кармане чужие деньги. Она открыла глаза. — Ну? Я ждал. — Ну же. Пятки нажали. Я не двинулся. Она смотрела снизу - волосы прилипли ко лбу, над губой пот, - и я видел, как до неё доходит: это не усталость и не неумение. — Пожалуйста, - сказала она. Ногти прошлись у меня по плечу; заметил я это только утром. Она успела дважды. Первый раз - с тем же удивлённым «ой». Второй - молча, с открытыми глазами; глаза смотрели на меня и меня не видели. Я догнал её, когда пятки уже разжались. Простыню можно было выжимать. Мы переползли на сухое, на правую половину, где подушка лежала непримятая. Чья это была половина, я не спросил. Она лежала навзничь, рука поперёк лица, и не могла надышаться. Ноги у неё мелко дрожали - сами, отдельно от неё. — Воды, - сказала она. - Нет, лежи. Ты не знаешь, где что. Села. Посидела. Встала, держась за спинку кровати, потом за косяк. И пошла через всю комнату голая, при лампе. Халат лежал на полу; она через него переступила. Про живот она не вспомнила. В ванной щёлкнул выключатель, полилась вода. Я лежал и слушал. Столько лет я знал этот свет с другой стороны. Теперь я был там, откуда он светит, и слышал, как она пьёт из- под крана. Вернулась она со стаканом и с банкой. Вода была ледяная, с привкусом железа; я выпил стакан залпом, она сходила за вторым. Банка была тяжёлая, молочного стекла, с жестяной крышкой. Про сыр и хлеб она забыла. Я не напомнил. — Это что? — Крем. - Она села на край, отвинтила крышку и заговорила прежним голосом: видно, вода помогла. - Если вы, сосед, намерены продолжать в том же духе, а вы, я вижу, намерены, мне нужны средства защиты. Иначе к утру вы сотрёте меня, как ластик. «Хватит» она не сказала. Этого слова я от неё в ту ночь так и не услышал. Она зачерпнула двумя пальцами и намазала меня, деловито и без нежностей. Крем был холодный, я дёрнулся. Запахло миндалём. — Терпите. — Дай, - сказал я. — Что? — Банку. Дай сюда. Она посмотрела на меня, потом на банку. И отдала. Я не торопился. Этому она сама научила меня часа три назад. Она лежала на спине, колено в сторону, рука поперёк лица, а я грел крем в пальцах и учил её наизусть - всё то, чего не показывало никакое окно. Сначала она водила мою руку за запястье. Отпустила - и взялась за край подушки. — Там, - говорила она. - Да. Нет. Там. Потом перестала и говорить. Я повернул её на бок, спиной к себе. Повернулась она тяжело и послушно, вся разом. Я согнул ей ногу в колене - нога осталась, как я её положил. Мы склеились: её спина, мой живот; когда я отодвигался, кожа отлипала с тихим звуком, как пластырь. Высохшие волосы пахли подушкой, потом и мной. Я собрал их в кулак и отвёл с шеи. В ямке под затылком было мокро и солоно. А там, где прошлись мои пальцы, горько: миндаль на вкус оказался совсем не то, что на запах. Я взял её за подбородок и повернул лицом к себе. Она дала повернуть. Целовал я её как хотел и сколько хотел, а она отвечала с опозданием на полсекунды, как отвечает эхо. Глаза открывала, только когда я останавливался: проверить, здесь ли я. Что- то говорила в подушку, без слов, на одних гласных. Всё шло медленно. Крем делал своё дело, спешить было некуда, лампа горела. Она больше ничем не правила - ни мной, ни собой, ни лицом. Один раз назвала меня по имени. Впервые за ночь: до этого я был «сосед». Имя она выговорила неуверенно, как иностранное слово. Кончила она без звука. Только пальцы сомкнулись у меня на запястье и не разжимались, пока не онемела кисть. А мне в четвёртый раз отдавать было почти нечего, и вышло это ближе к боли, чем к радости. Остановиться я не мог. Да и не хотел. — Который час? - спросила она в подушку. Я дотянулся через неё до часиков. — Без десяти четыре. — Уже? У меня в девять лекция. Она замолчала. Я думал, уснула. — Знаешь, что во вдовстве самое утомительное? Не то, что ты подумал. Решать. Какие шторы. Чинить кран или менять. Какой камень на памятник, серый или чёрный. Столько лет ни одна живая душа не сказала мне: будет так. - Она нашла мою руку и положила себе на живот. На тот самый, который весь вечер прятала. - Так что ты меня сегодня больше ни о чём не спрашивай. Ладно? — Ладно. Скоро она дышала ровно. А я не спал. Спать я не мог совсем: тело гудело, как трансформаторная будка у нас во дворе, и хотело ещё. Я лежал на правой половине и думал о человеке с фотографии в прихожей. В этой постели он спал до меня. На этой подушке. Всё, что я узнал за ночь, он знал раньше и лучше. Мне нужно было что- нибудь, чего он не знал. Думать так было стыдно. Я думал. Банка стояла на тумбочке, рядом с книгой. Крышку я не завинтил. Боялся я трёх вещей. Что она скажет «нет» - тем, дворовым голосом, - и ночь свернётся обратно в «вы» и «сосед». Что сделаю больно. Что не сумею: об этом я знал только то, что рассказывают в общежитии, когда погашен свет. А на что надеялся - в том я не признался бы и себе. Я взял крем. — Опять? - сказала она сонно, не оборачиваясь. - Ты не человек. — Лежи. Она лежала. Рука моя пошла вниз, потом дальше - не туда, куда ходила всю ночь. — Не туда, - сказала она. Вяло, сквозь сон. Спина у неё проснулась раньше голоса. Я увидел это по лопаткам. — Ты с ума сошёл. — Наверное. Руку я не убрал и дальше не двинул. Ждал. Скажи она «нет» ещё раз - убрал бы. Она сказала другое: — Я так никогда... — Я тоже. Молчание. Спина у неё задрожала, и я испугался, что плачет. Она смеялась. В подушку, беззвучно, всей спиной. — Два новичка, - сказала она. И, отсмеявшись, уже серьёзно: — Крема возьми больше. Больше, не жалей. И не спеши. Скажу «стой» - стой. Слышишь? — Слышу, - сказал я. - Туда. Она подтянула колено к животу и обняла подушку. Сама. Я не спешил. Я, наверное, никогда в жизни ничего не делал так медленно. Так носят по сходням ящик со стеклом: не быстро, не медленно, не дыша. Крем таял под пальцами, миндалём пахло на всю спальню. Руку она завела назад и положила мне на бедро - не оттолкнуть: придержать. По этой руке я и шёл. Нажимала - стоял. Отпускала - можно. Дышала она носом, шумно, с расстановкой: так терпят. Взмокла вся разом - так запотевает окно в ванной. Лопатки сошлись. — Стой. Я замер. Считал её выдохи. Насчитал семь. — Больно? — Да. Нет. Не знаю. Погоди. - Восемь. Девять. Лопатки разошлись, ладонь у меня на бедре разжалась. - Теперь можно. Это было третье «можно» за ночь. Я думал, что буду торжествовать. Не вышло. Было страшно - за неё, как за то стекло в ящике. И было ещё одно, чему я тогда не знал слова. Она лежала передо мной, без малого сорока лет, с кафедрой, с лекцией в девять, с отчеством, - и ничего этого у неё сейчас не было. Всё это она отдала мне подержать. Дальше я помню кусками. Её затылок. Её руку: она сняла её с моего бедра, нашла мою ладонь и прижала к своему животу. То, как она сама, первая, подалась назад - на сантиметр, не больше, - и как я от этого сантиметра забыл, до скольких досчитал. Как она оказалась ничком, а я сверху, не помню совсем. Слово, которое она сказала в самом конце: короткое, грязное, из тех, каких в нашем дворе от неё не слышал никто. Пятый раз кончился для меня сухой судорогой. Тело расписалось в получении; платить ему было нечем. Я так и остался на ней, всем весом. Слезть она не просила. — Живая? — Не знаю. Не трогай. - Она помолчала. - Нет, трогай. Полежи так. Я полежал так. — Пять, - сказала она в подушку. — Что? — Пять. Чёрт с тобой. И уснула, подложив мою ладонь себе под щёку. Рука затекла почти сразу. Я её не вынимал. В спальне пахло потом, миндалём и чем- то третьим, общим, чему я не знал названия. За шторами серело. В парке пробовала голос какая- то птица. Я смотрел, как она спит: рот приоткрыт, на щеке отпечатался шов наволочки. Страха не было. Его не было уже давно, я только теперь заметил, что он ушёл, - так замечают, что перестал болеть зуб. Когда в щели между шторами проступили ветки, я вытащил руку. Она открыла глаза. — Уходишь? — Светает. — Да. Иди. В шесть соседка выводит пуделя, а она видит сквозь стены. - Она попробовала сесть и легла обратно. - Я тебя не провожу. У меня ноги не мои. Пить. Я сходил за водой. Где что, я уже знал. Я одевался. Рубашка нашлась под драконами, один носок - в пододеяльнике, второго не было нигде. Её очки нашлись на полу, в складках одеяла, целые; я положил их на тумбочку, к книге и банке. Колени саднило: я стёр их о крахмальную простыню и заметил только сейчас. На плече горели четыре полосы. — Форточку открой, - сказала она. - Здесь нечем дышать. Я открыл. Потянуло сырым парком. — И телефон запиши. — Скажи. Я запомню. Она назвала номер. Я запомнил с первого раза: на всё, что её касалось, память у меня была тренированная. — Без звонка не приходи. Сказано это было почти прежним голосом. Почти. — Спи, - сказал я и назвал её по имени. Имя- отчество её знал весь двор. Всю ночь я обходился без обращений: по отчеству в постели не выговаривалось, а просто по имени не хватало духу. Теперь хватило. Она не поправила. В ванную я зашёл умыться. Свет зажигать не стал. Над раковиной было окно, а в окне, в десяти метрах, напротив и чуть выше, - моё: маленькое и тёмное, с серой тюлевой занавеской. Занавеска, она была права, не закрывала ничего. Я постоял. Потом задёрнул штору - плотную, на кольцах, ту самую. До упора. Замок был тугой, дверь я прижал плечом. Во дворе никого не было. Вчера на то, чтобы перейти этот двор, у меня ушло десять лет. Обратно я дошёл за минуту. Проспал я до двух. Проснулся оттого, что болит всё: спина - как после вагона с цементом, только ниже, - колени, плечо, какая- то мышца в животе, о которой я раньше не знал. Под душем полосы на плече защипало. Руки пахли миндалём, и мыло его не брало. В пять я позвонил. Трубку она взяла после четвёртого гудка. — Да. Голос был дневной, кафедральный. Таким во дворе отвечают на «здравствуйте». — Это я. Тишина. Я слышал, как она дышит. Дышала она не по- кафедральному. — Я не могу сегодня, - сказала она. Вчерашняя она объявила бы условие: первое, второе, третье. Или велела бы забыть этот номер. Эта сказала «не могу». Почему - я не спросил. Она просила не спрашивать, да я и так знал: сам с утра еле ходил. Ещё вчера я бы извинился. Спросил бы, когда можно. Сказал бы «конечно, конечно». — Хорошо, - сказал я. - Я приду завтра. Вопроса не получилось. Я его и не искал. В трубке молчали. Звякнул фарфор - тот же тонкий звук, что вчера на кухне, только теперь неаккуратный. — Завтра, - сказала она. Не спросила. Повторила. Назавтра, перед тем как выйти, я по привычке посмотрел в окно. Свет в её ванной горел. Штора была задёрнута до упора - как я оставил. На третий этаж я поднялся через ступеньку. Палец над звонком не держал ни секунды. Открыла она сразу, не спросив, кто там. Халат был тот же, с драконами. Волосы - не в узле и не под полотенцем: распущены и расчёсаны, на концах ещё влажные. Босая. «Ну? Что случилось?» - она не спросила. Она ничего не сказала: отступила на шаг, и я вошёл. Пояса на халате не было. Полы она придерживала рукой у груди. Я закрыл дверь и повернул тугой замок. Она опустила руку. Человек на фотографии смотрел мимо нас. Дверь на кухню была открыта; стол стоял пустой, без чашек. В спальне горела лампа. Покрывало было снято, одеяло отогнуто углом. Книги и очков на тумбочке не было. Там стояла банка молочного стекла, и крышка лежала рядом. 3. Кость Я приготовила три пункта. Записала на листке из блокнота, пронумеровала и выучила, как выучивают чужое отчество перед заседанием. Листок положила в карман халата. Первое: никто не должен знать. Ни двор, ни кафедра. Второе: не чаще раза в неделю. Мне без малого сорок, у меня лекции. Третье: то, что было под утро, было один раз. После этого я сняла с кровати покрывало. Отогнула угол одеяла. Убрала с тумбочки книгу и очки и поставила на их место банку с кремом; крышку отвинтила. Пояс от халата вытянула из петель и повесила в шкаф. Женщина, которая так готовится к разговору о границах, разговаривать не собирается. Теперь я это понимаю. Тогда мне казалось, что я предусмотрительна. Он позвонил в восемь - один раз, коротко. Я открыла, не спросив кто. «Нам надо поговорить» - вот что я собиралась сказать. Не сказала: отступила на шаг, и он вошёл. Замок у меня тугой. Он повернул его не глядя. Я отпустила халат: мне нужна была рука, загибать пальцы. — Первое, - сказала я. Он смотрел не на палец. О том, что на халате нет пояса, я забыла. Он - нет. Он шагнул ко мне, запустил пальцы мне в волосы - в тот вечер я их не убрала, тоже из предусмотрительности, - и намотал на кулак. В два оборота. Не дёрнул. Просто голова у меня запрокинулась, и на месте его лица оказался потолок прихожей. От затылка вниз, по позвоночнику, пошло тепло, как от рюмки коньяка натощак. — Второе, - сказала я потолку. Он меня поцеловал. По- хозяйски: так пробуют суп у себя на кухне, не спрашивая, можно ли. Рот у него пах зубной пастой. Он, оказывается, тоже готовился. Третий пункт я помнила. Он лежал у меня в кармане. Но слова для него кончились: мысль дошла до «второго» и встала, как трамвай без тока. Я поплыла - другого глагола у меня нет, хотя я их знаю много. Колени сделались чужие. В голове, где у меня всегда кто- нибудь диктует, стало тихо, и я с удивлением услышала, как на кухне тикают часы. Это было возмутительно. Я, между прочим, собиралась возмутиться и даже начала: упёрлась ладонью ему в грудь. Ладонь постояла там и передумала. Под ней колотилось чужое сердце - быстро, как в первую ночь, когда я сказала ему: «Как у зайца». Только бояться теперь полагалось не ему. В спальню он отвёл меня за волосы. Не больно: так ведут за руку, только свернуть нельзя. Слово у меня было - «стой», с первой ночи. Я помнила о нём все восемь шагов по коридору. И не сказала. Лампа горела. Он посмотрел на тумбочку, на банку без крышки, потом на меня. Ничего не сказал. Лучше бы сказал. Халат он снял с меня одним движением, с плеч. И поставил меня сам: на колени и на локти, лицом к спинке кровати - молча, как ставят мебель, когда знают, где ей стоять. Подушка, которую он в ту ночь подложил между спинкой и стеной, так там и торчала. Я её не убрала. В этой позе женщине под сорок гордиться нечем. Живот висит, грудь висит, лица не видно - ни его, ни своего. Всё это я успела подумать. Больше я не успела подумать ничего. Он не спешил: этому я сама его научила. И не уставал: этому его учить было не надо. Ладонь легла мне на поясницу и надавила - прогнись; я прогнулась раньше, чем решила, прогибаться ли. Волос он не отпускал. Кулак лежал у меня на затылке, и через этот кулак я знала всё: когда он близко, когда сдерживается, когда уже нет. Сколько раз он начинал заново, не скажу. Я, которая нумерует всё, сбилась на втором. Странным было не это. Странным было облегчение. Мне не надо было держать лицо: его никто не видел. Полжизни я держу лицо перед аудиторией, по шесть часов в день; оказалось, оно устаёт, как рука с мелом. Тут оно лежало в подушке, мокрое, с открытым ртом, и делало что хотело. После я лежала на боку, а он сидел рядом и гладил меня по спине - рассеянно, как гладят кошку, когда читают. Он ел на кухне. Я разогрела борщ - на мозговой кости, с чесноком, - и он съел две тарелки, потом котлеты, потом спросил, есть ли ещё хлеб. Ел молча, быстро, до дна; так он, наверное, и разгружал свои вагоны. Я сидела напротив в халате - он сам принёс его из спальни и набросил мне на плечи - и смотрела. Столько лет я варила в маленькой кастрюле, в которой борщ не получается. Борщ не варят на одного. Листок лежал в кармане. Я нащупала его и вынула руку. Пункты были на месте. Не на месте была я: та, что их писала, осталась в прихожей, с загнутым пальцем. А этой, на кухне, было тепло, пусто и лень, и она смотрела, как мужчина ест её хлеб. — Добавки? - спросила я. Больше я в тот вечер о границах не сказала ничего. Утром я всё себе объяснила. Ничего не случилось: разговор не отменён, а перенесён. Я устала, он молод, момент был неподходящий. В следующий раз начну с пунктов, а пояс верну в петли. В следующий раз я начала с борща. Пояс так и висел в шкафу. Он приходил во вторник, в четверг и в субботу. Иногда вторник переезжал на среду: приходил вагон. В четыре он звонил: «Буду в восемь». Могу ли я, не спрашивал. Я сама просила не спрашивать - в ту ночь, носом в подушку. Он оказался человеком буквальным. Второй пункт умер, не родившись. Третий продержался до субботы. В субботу мой сосед взял с тумбочки банку и посмотрел на меня. Я сказала: «Только не...» - и не договорила. Договаривать было нечем: в первый раз я сама сказала «можно». Прецедент, как известно, сильнее правила. Держался только первый пункт. Через двор сосед не ходил: пробирался парком, и не раньше, чем пудель из- за стены отгуляет своё. Тело завело себе расписание. Два дня после него я была сыта: засыпала без валерьянки, просыпалась до будильника, пела в ванной. Пульс по утрам стал шестьдесят вместо семидесяти двух - я считала. Даже то, что у женщин в мои годы начинает сбоить, наладилось и пошло по календарю. На третий день к вечеру начинался сквозняк: чай не тот, студенты тупые, руки некуда деть. К четырём я смотрела на телефон. Эйфория - слово из чужого словаря, но своего у меня для этого не нашлось. По утрам я шла к остановке и улыбалась, одна, без причины. Лекции пошли как никогда: на задних рядах перестали шуршать. Ела я теперь, как грузчик, а юбки сделались свободны. Я купила бельё - впервые за много лет не по принципу «чтобы не жало». У меня была тайна, и она грела, как грелка под пальто: никому не видно, а тепло. На семинарах кафедры я сидела с ней и думала: знали бы вы. И ещё одно. Весь день, с утра до четырёх, я чувствовала у себя на затылке его кулак. Его там не было. Но шея помнила и держалась прямее. Через месяц я заметила за собой вещи, от которых стало не по себе. От звонка в дверь - любого, хоть почтальона - я сжимала колени. От запаха миндаля в булочной забывала, за чем пришла. В школе у нас над доской висел академик Павлов и смотрел строго. Теперь я знала, на кого. Отказать ему было можно: он не настаивал, он ждал. Один раз я попробовала всерьёз. Во вторник, в четыре: — Сегодня не приходи. Мне к девяти на лекцию, я не высплюсь. В трубке молчали. Он не спорил. Он ждал - я это слышала, как слышат, что в соседней комнате кто- то стоит. — Хотя лекцию я знаю наизусть, - сказала я. — В восемь, - сказал он. «Дома - распущенные», - сказал он про волосы. Я возразила, что с распущенными неудобно готовить. «Привыкнешь». Привыкла за неделю. В ящике тумбочки, под носовыми платками, он нашёл вибратор. Я купила его на третий год вдовства, в чужом городе, в командировке, не снимая тёмных очков. «Это что?» - «Не твоё дело». - «Покажи как». - «Нет». Моё «нет» продержалось две встречи. На третьей я показала. Он сидел в ногах кровати и смотрел не мигая, и я, которая полжизни читает перед потоком в двести человек, узнала, что такое настоящая аудитория. Дальше пошло то, о чём он не просил. Однажды я поймала себя на том, что стою посреди спальни и жду, куда он скажет лечь. Лечь самой мне никто не запрещал. Я ждала - и ждать было хорошо. А в четверг спросила: — Можно, я сниму очки? Свои собственные очки. Он долго на меня смотрел. Потом сказал: — Можно. Раньше это слово в моей квартире говорила я. Мы оба это помнили. Ни один не улыбнулся. Я говорила себе: уступаю, потому что хочу; расхочу - перестану. Это была правда. Проверять её я не собиралась. Проверила я другое. Слово «стой». Дважды, нарочно, на ровном месте - как проверяют тормоза на новой машине. Он останавливался сразу. Во второй раз спросил: — Проверяешь? — Проверяю. — Проверяй. После этого он стал осторожнее с моим «стой» и смелее со всем остальным. Так ведёт себя первокурсник, которому доверили ключ от лаборатории: ходит на цыпочках и никому его не отдаёт. И кран. Тот самый, о котором я не могла решить, чинить его или менять. Он пришёл с разводным ключом и прокладкой и починил. Не спросил. Он вообще оказался не таким, каким выглядел из моего окна. Считал всё: ступеньки, мешки, мои родинки. Родинок, по его сведениям, у меня четырнадцать; я проверила - пятнадцать, но одну ему не видно. В спальне он распоряжался, а на кухне ещё недели две сбивался на «вы». По субботам он оставался до часу и уходил, не сказав, когда придёт. Я не спрашивала. Соблазн был не в постели. В постели было хорошо, но хорошо бывает и от коньяка. Соблазн был в другом: при нём я сдавала пост. Полжизни я на посту: решаю, слежу, отвечаю, ставлю оценки, держу лицо. Три раза в неделю, с восьми до одиннадцати, пост принимал он - под расписку из одного слова. И странность: чем вернее работало «стой», тем реже мне хотелось его говорить. Был и второй соблазн, которого я не внесла бы ни в какой список. Меня хотели - так, что во вторник в восемь в мою дверь звонил человек, которому весь день было не до лекций. Последние годы на меня смотрели как на шкаф с учёной степенью. Он смотрел так, что я стала выходить из ванной без халата. Страхи я записала, по привычке. Первое: узнают. Преподавательница и первокурсник, пусть чужой, из строительного, тридцать девять и восемнадцать, - этого хватит и двору, и учёному совету. Соседка из- за стены уже спросила на лестнице, не двигаю ли я по вечерам мебель. «Двигаю», - сказала я. Второе: арифметика. Когда ему будет двадцать восемь, мне будет сорок девять - почти пятьдесят. Третье: он уйдёт. К ровеснице, в другой город, в свою жизнь - уйдёт непременно, вопрос только когда и что к тому времени останется от меня. Четвёртое не записывалось. Что это говорит обо мне? Я ставлю условия. Я не терплю, когда меня перебивают. Я выгнала с экзамена сына проректора. И я же стою на локтях, лицом в подушку, и жду, когда меня возьмут за волосы. Которая из двух настоящая? Хуже всего, что вторая не чувствовала себя фальшивой. И пятое, совсем без номера. Я столько лет не одолжила у соседей и щепотки соли. А теперь на третий день без него у меня дрожали руки. Это называется зависимость, слово я знаю. Не знала только, что начинается она с выздоровления. Я сделала то, что делаю всегда, когда не понимаю: пошла в библиотеку. На слово «подчинение» каталог выдал воинские уставы и синтаксис. Синтаксис я помнила со школы. Подчинительная связь бывает трёх видов. Согласование: зависимое слово повторяет формы главного. Управление: главное требует от зависимого определённого падежа. И примыкание: зависимое не меняется вовсе, просто стоит рядом и связано с главным только по смыслу. Я задвинула ящик. Первые два вида я уже прошла. Нашёлся и немецкий психиатр прошлого века - с главой и латинским названием. Глава мне не понравилась: там всё это было у больных. Больной я себя не чувствовала. Я сто лет не чувствовала себя такой здоровой. На кафедре заметили к концу мая. Я стала опаздывать - на пять минут, на семь; за пятнадцать лет не опоздала ни разу. Перестала спорить на заседаниях: мне сделалось всё равно, кому отдадут полставки. В жару носила шейный платок. Садилась осторожно, боком. А в сессию поставила «отлично» первокурснице, и лаборантка принесла мне ведомость обратно: решила, что описка. — У вас кто- то появился, - сказала соседка по столу, доцент, знавшая меня со студенческой скамьи. Не спросила. — С чего вы взяли? — Вы перестали поправлять людям ударения. Заведующий кафедрой пятнадцать лет здоровался со мной, глядя в бумаги. В начале июня он поднял глаза. — Вы что- то с собой сделали? Вам идёт. - И, помолчав: - У меня два билета на москвичей, на четверг. Четвёртый ряд. Он увидел во мне то, что сделал со мной другой. Этого я ему, понятно, не сказала. Я сказала: «С удовольствием». Причин было три, я пересчитала. Женщине моего возраста и положения следует ходить в театр с заведующим кафедрой: вдовец, доктор наук, свой круг. Мне хотелось узнать, жива ли во мне та, с пунктами. И - в этом я созналась себе позже - мне хотелось, чтобы меня видели. В фойе, под руку, при всех. Этого мой сосед дать не мог. Он позвонил в четыре. — В четверг я не могу, - сказала я. Тут можно было остановиться. - Меня пригласили в театр. Заведующий кафедрой. Соврать было проще простого: заседание, мигрень. Я не соврала. Зачем - тогда я не знала. Он помолчал. — Хорошо, - сказал он. И всё. «Приду завтра» не было. Я решила, что ему всё равно, и два дня на это обижалась. Что ошиблась, я поняла по тому, как долго после этого молчал телефон. Спектакль был хороший. Заведующий пах дорогим одеколоном и в антракте спросил: коньяк или шампанское? Потом: пройдёмся или посидим? Потом: проводить вас или взять такси? Он был безупречен. Во втором действии, в темноте, он накрыл мою руку своей. Рука была сухая, тёплая, приличная. Со мной ничего не случилось: локоть остался локтем. И он всё время спрашивал. Три часа я держала лицо, выбирала и поддерживала беседу и к концу второго действия знала, как это называется. Сочинительная связь. Два однородных члена через запятую: и коньяк, и шампанское, и никто никому не подчинён. Мне было с чем сравнивать, и сидела я, между прочим, боком. А меня видели. Полгорода: кивали, оглядывали платье, запоминали, с кем. Я ждала от этого удовольствия. Удовольствие было - как от справки с печатью. У подъезда он поцеловал мне руку. Та, с пунктами, оказалась жива. Просто с ней было невыносимо скучно. В пятницу телефон молчал. В субботу тоже. К понедельнику я знала о своём расписании больше, чем хотела. Третий день - сквозняк. На четвёртый я накричала на аспирантку и разбила чашку из сервиза. На пятый стояла в ванной, в темноте, отодвинув штору, и смотрела на его окно. Штору он задёрнул сам, в первое утро, и я её с тех пор не трогала. Теперь тронула. В его окне горел свет. За тюлем никто не стоял. Я простояла сорок минут. Теперь я знала, как это выглядит с той стороны. В ту ночь я составила список уступок: на что я соглашусь, если он позвонит. Писала в уме, в темноте, и вышло втрое длиннее, чем на том листке. Под утро я поняла, что сочиняю условия собственной сдачи, что меня об этом никто не просил - и что мне от этого списка тепло. Во вторник в четыре он позвонил. — В восемь. Я сварила борщ. Кость из него, как всегда, отложила в миску для соседского пуделя и убрала в холодильник. Волосы распустила. Он не поздоровался. Повернул замок, взял меня за запястье - не за волосы - и поволок, иначе не скажешь: я не поспевала за собственной рукой. На пороге спальни у меня был первый случай сказать «стой». Всего их, я после сосчитала, набралось девять. — На живот. Халат он сдёрнул сам. Ящик тумбочки выдвинул, как свой; платки полетели на пол. То, чем я спасалась вдовьими вечерами, он включил и оставил во мне - без спешки и без нежности. Прибор жужжал ровно, по- домашнему, вроде холодильника. Звякнула пряжка. Этот звук я знала с первой ночи: тогда ремень расстёгивала я. От него у меня, по всем законам, должно было потеплеть. Потеплело. А потом я услышала, что ремень не падает на пол, а складывается вдвое, - и поняла. — За театр? - спросила я в подушку. — С ним тебя видели, - сказал он. - Весь город. Со мной тебя не увидит никто. Голос был ровный. Руки - нет: ремень он сложил со второго раза. Страшно было. Боль я представляла плохо: меня не били никогда, даже в детстве. Страшно было, что это всерьёз. До сих пор мы оба знали, что я могу встать и запахнуть халат. Теперь он стоял надо мной со сложенным ремнём, и встать я могла по- прежнему. И не вставала. Сердце било в матрас, как в дверь. Я могла сказать «стой». Могла сказать «вон». Могла напомнить, сколько ему лет и сколько мне. Я лежала и молчала. Мне надо было знать, что там дальше, - это оказалось сильнее страха и намного сильнее достоинства. И меня ревновали. Под сорок, к доктору наук, с ремнём в руках. Это было дико, унизительно - и лестно так, что неловко писать. Первый удар я услышала раньше, чем почувствовала. Поперёк, от бедра до бедра, легла полоса - сначала белая, пустая; потом в неё налили кипятку. После второго я заорала в подушку. — Тихо, - сказал он. - За стеной соседка. Мои слова. С первой ночи. Он вышел. Хлопнула дверца холодильника. Я успела подумать, что он голоден, а борщ на плите, - мысль идиотская, но другой не нашлось. Вернулся он с костью. — Открой рот. Кость была холодная, скользкая, тяжёлая и пахла лавровым листом. Собачья: я сама отложила её пуделю. Меня, доцента, заткнули собачьей костью, и я ждала, что оскорблюсь. Не оскорбилась. В первую ночь я гладила его по затылку против шерсти, как пса, который нашкодил. Теперь нашкодила я. — Говорить ты не сможешь. Значит, так: выронишь - я остановлюсь. Сразу. Поняла? Я кивнула. Это был девятый случай, последний. Дальше «стой» лежало у меня в зубах. — Те два не в счёт. Считай. Это было продумано. Он шёл через двор и думал о том, что с занятым ртом я не скажу «стой», - и придумал, чем его заменить. Восемнадцать лет, грузчик. Я поставила бы ему пять, если бы уже не поставила. — Аз, - сказала я. Сквозь кость «раз» выходит как «аз». По- старославянски - «я». Больше «я» в том счёте не встречалось. У меня имелись возражения. Первое: это недопустимо. Второе... Но числительные были заняты: ими считали удары. А возражать без нумерации я не умею. К пятому я плакала. Бил он не в полную руку - это я поняла позже, по следам: за неделю сошли. Слюна текла по кости на наволочку; академик Павлов был бы удовлетворён. Прибор жужжал и путал мне все показания: тело не понимало, что ему сообщают, боль или наоборот, и на всякий случай отвечало на оба. На восьмом я вспомнила заведующего кафедрой: коньяк или шампанское. И едва не выронила кость - от смеха. Разжать зубы было легче, чем держать. После каждого удара челюсть сама хотела раскрыться - заорать. Я её не пускала. Никогда в жизни я ничего не держала так, как эту кость. В зубах у меня было моё «стой». И пока оно оставалось в зубах, всё, что со мной делали, делала я. Каждый удар я решала заново. Ещё один - и разожму. Ещё один. Он бил, я мычала число, и число было моей подписью: получено, согласна, следующий. На двенадцатом боль перестала прибавляться. Она никуда не делась, я чувствовала каждый удар; просто он перестал быть плохой новостью. Полосы слились в одно, горячее и широкое. Где- то после пятнадцатого я заметила, что двигаюсь - навстречу. Не ремню: прибору, или тому и другому, я уже не различала. Тело, которому четверть часа назад было стыдно, занялось собой, а стыд отложило. Потом в голове стало тихо. Там, где всю жизнь диктуют «первое, второе, третье», замолчали. Я слушала эту тишину и боялась одного: что он остановится раньше, чем я её дослушаю. На восемнадцатом я увидела собственную спину. Сверху, невысоко - как с антресолей. Спина была красная, чужая и меня не касалась. Между двадцать первым и двадцать вторым прошло минут десять; он говорил потом - секунды три. Счёт шёл уже без меня: чей- то голос мычал числа сквозь кость, а я слушала со стороны и удивлялась, что он не сбивается. На двадцать четвёртом кость выпала. Я её не роняла. Челюсть разжалась сама, как разжимается рука у спящего, и стук я услышала далеко - на паркете, в чужой квартире. Он остановился. Сразу, как обещал. Я хотела объяснить, что это не «стой», что это ошибка, - и не нашла чем. Слова лежали где- то там же, где кость. Дальше было то, для чего у меня нет нумерации. Тепло - ровное, от макушки до пяток, без источника. Тело осталось, но ничего не весило, и я не понимала, где кончаюсь я и начинается одеяло. Думать было не надо: некому и не о чем. Бояться тоже: всё страшное уже случилось, и я в нём уцелела. Не было ни числа, ни падежа, ни лица. Было примыкание: я ничем не управляла и ни с чем не согласовывалась, я только лежала рядом - и этого хватало на всё. Я любила в ту минуту всех без разбора: его, соседку за стеной, её пуделя, заведующего кафедрой с его билетами. Такого со мной не делал и коньяк. Сколько это длилось, не знаю. По его словам - минут сорок. Прибор он вынул и выключил. Укрыл меня одеялом, лёг поверх, одетый, и держал - крепко, всем собой. Меня трясло: зубы стучали, теперь им ничто не мешало. Из глаз текло. Я не плакала - текло само, как из того крана, пока он его не починил. Он что- то говорил. Слов я не разбирала, только голос: низкий, быстрый и, кажется, испуганный. Потом разобрала. — Ты здесь? Я подумала. Вопрос был трудный. — Рядом, - сказала я. Он выдохнул мне в затылок. — Я не знал, что так бывает. — Я тоже. Возвращалась я по частям. Сначала вернулись пятки: замёрзли. Потом спина - она, оказывается, горела. Последними вернулись числительные. В третьем часу мне захотелось есть - зверски, как после долгой болезни. Он принёс кастрюлю в постель. Борщ мы ели холодным, одной ложкой; сидеть я не могла, и он меня кормил. В шесть под окнами прошла соседка с пуделем. Он спал - впервые остался до утра, - и я его не разбудила. Так кончился первый пункт, последний из трёх. Кость лежала под кроватью. Я подняла её, когда смогла встать. На ней было два ряда вмятин, глубже, чем я думала. Я вымыла её и убрала в ящик, под платки. Пуделю в то утро ничего не досталось. 4. Дорожки Первый глоток оказался не чаем. Сначала рот вспомнил ночь: лавровый лист, соль, железо - зубы прокусили щёку изнутри, и ранка щипала. Потом пришло горячее, чёрное, с бергамотом. И только после, последним, - сладкое. Он положил три ложки. Я не кладу сахар в чай с тридцати пяти лет: бросила, как бросают курить, - окончательно и с понедельника. Он это знал. Сладкий чай дают тем, кого вытащили из воды: плед, кружка, чья- то рука на локте. Сидела я у себя на кухне, завёрнутая в халат, как в плед, и держала чашку двумя руками, и дрожали у меня одни пальцы. Чашка была из сервиза - из тех пяти, что остались. Халат я придерживала у горла: пояс по- прежнему висел в шкафу. Сахар дошёл до меня минуты за три. Сначала до ладоней: пальцы перестали прыгать, и чашка перестала звякать о блюдце. Потом до колен. Потом разлилось что- то тёплое и тупое, и я поняла, что за сутки не ела ничего, кроме холодного борща и собственной слюны. Тело, которому я годами говорила «с понедельника», принимало сладкое с неприличной благодарностью. Табурет он накрыл сложенным вдвое полотенцем, пока я искала, куда сесть так, чтобы не сесть. Ничего не сказал и не спросил. Боком я теперь сидела профессионально: театр, потом эта ночь. И всё равно каждая махровая петля отпечаталась на мне по отдельности, каждая в своё место. Я составила опись: без описи не могу. Запястья: два розовых кольца, не болят. Челюсть: ноет у ушей, как после очень долгого зевка. Губа: прокушена. Ниже - всё остальное. Всё остальное я описывать не стала. Утром, когда я вернулась в постель, вымыв кость и убрав её в ящик, он проснулся, и дальше я расскажу одной строкой: он взял меня так, как накануне ужинал, - без спешки, с аппетитом, не спрашивая, - а простыня, крахмальная, шершавая, как ватман, оставила на мне свой рисунок. Потом он ушёл в душ. Я ждала, что он выйдет и скажет одно из двух: «спасибо» или «извини». Оба слова были бы хуже. Он вышел и поставил чайник. Где что стоит в моей кухне, он знал давно. За стеной у соседки играло радио, передавали погоду. По паркету стучали когтями: пудель, оставшийся без кости, выражал недовольство. Листок выпал, когда я полезла в карман за платком. Лежал он там, где ему положено, сложенный вчетверо, а теперь соскользнул на клеёнку и развернулся сам. Три пункта, моим почерком, пронумерованные. Я протянула руку. Он оказался быстрее. Читал он стоя, у плиты, как читают чертёж: сверху вниз, не двигая губами. Лицо не менялось. Дочитав, он сложил листок по моим же сгибам и положил на клеёнку рядом с сахарницей. Выровнял край. — У меня тоже будут три правила. Я подняла глаза от чашки. Голос нашёлся сразу - ровный, кафедральный, с лёгкой изморозью: — Надо же. А я думала, что это моя прерогатива. Правая рука уже лежала на левом локте. Я её убрала. Он посмотрел на то место, где она была. — Теперь моя очередь. — И какие же? Он не сел. Стоял у плиты, вполоборота к окну, и серый свет лежал у него на плече; говорил он спокойно, без пауз, как диктуют. — Ты записываешься в бассейн. Два дня в неделю, когда я работаю на вокзале, проплываешь не меньше десяти дорожек. Пока. Дорожка, как я выяснила потом, - это двадцать пять метров: туда одна, обратно вторая. А тогда я услышала только «пока». Слово я разобрала быстрее, чем он закончил фразу. Наречие: «в течение некоторого времени». Союз: «до тех пор, как». Прощание: «пока- пока». Он мог иметь в виду любое из трёх, а по лицу не угадать. Спрашивать я не стала. Ответ был бы худшим из возможных - какой- нибудь простой. Бассейн. Я записывалась в бассейн тысячу раз: в сентябре, в январе, в каждый понедельник; понедельник - единственный день недели, который я проживаю в будущем времени. Купальник, чёрный, закрытый, купленный три года назад в последней попытке, лежал на дне шкафа вместе с бирками. Про бирки он знать не мог. Он просто сказал вслух то, что я годами говорила себе сама, - и в его устах это не было пожеланием. — Весь дом завален конфетами и печеньем, понимаю, студенты приносят. С этого дня ты не притрагиваешься к сладкому без моего разрешения. Студенты приносят их на экзамен, и каждый уверен, что это взятка, которую никто не заметит. Я замечала. Коробки стояли на серванте, на подоконнике, сверху на холодильнике: «Ассорти», зефир в шоколаде, курабье в бумажных гнёздах. Съедала я их ночью, на кухне, стоя над раковиной, чтобы не оставлять следов, а утром клялась: с понедельника. Видел ли он это из своего окна, я не знала. Из всего, что он мог видеть, ночные конфеты казались мне самым постыдным. Поразило меня другое: мне стало легче раньше, чем он договорил: так бывает, когда у тебя берут сумку, которую ты много лет несла, не замечая веса. Я не просила. Он просто взял. — Твои трусики принадлежат мне, и ты их больше не надеваешь без моего разрешения. «Трусики». Слово, которого я не допустила бы в своей аудитории. В его устах оно звучало как строка в описи имущества. И «принадлежат»: управление, чистейшее, из учебника, - и употреблено правильно. К стыду своему, я отметила это раньше всего остального. Было и другое, о чём на кафедре не докладывают. За годы вдовства я никому не принадлежала, и никто не принадлежал мне. Слово было из имущественного права, а на вкус оказалось тёплым. Я нащупала на запястье пульс - привычка - и насчитала сто. Он посмотрел на мою руку и ничего не сказал. — На работе тоже? — Везде. — А если жара? А если приём, заседание, - я искала формулу, - обстоятельства? — Спросишь. Это слово я потом вспоминала много раз. Не «нельзя» - «спросишь». В нём помещалось всё: и запрет, и дорога к нему, и я в конце дороги, с вопросом в руках. — А если я скажу «нет»? Плечами он пожимал редко, и оттого каждое пожатие весило. — Тогда допьём чай. — А потом? — Потом я уйду, а ты останешься с этим. - Он кивнул на листок. - Пункты хорошие. Только проверять их некому. Он был прав, и это бесило сильнее всего. Ни один из моих пунктов не продержался суток: нарушала я, и я же судила, а судья в моём лице находил смягчающие обстоятельства на каждом шагу. — Согласна? - спросил он. Вопрос был мой, с этой же кухни, из первой недели. Я ответила нечестно: потянула время. — Купальник считается? — Купальник можно. — Тогда на все три. Он кивнул - так кивают, сверив ответ с ключом. Так киваю я, когда студент назвал правильную дату. Он забрал мой жест, как забирал всё, не спросив. Листок он вложил мне обратно в карман. Сам. Пункты остались при мне, как остаётся при уволенном трудовая книжка: на память и ни на что не годная. «С этого дня» оказалось точным указанием времени: с этой минуты. Он ушёл в одиннадцатом часу, а у меня в час был экзамен. Одеваться я пошла к комоду, открыла ящик и закрыла. Бельё лежало в нём аккуратно, стопками, по цветам; я смотрела на него, как смотрят на вещи в чужом шкафу: знаешь, что они чьи- то, и знаешь, что не твои. Выбрала льняную юбку, серую, ниже колена. Мягкая на вид, на ходу она оказалась наждачной, особенно там, где со вчерашнего вечера ещё горело; подкладка, которую я всегда считала защитой, при ближайшем знакомстве сводилась к намёку. Блузку застегнула на все пуговицы. Волосы убрала в узел, туго. Двор был в пуху: тополя отцвели и шли в атаку на всё, что движется. На углу ветер подхватил подол, и я пошла, как ходят по канату, придерживая бёдра ладонями. Через десять шагов поняла: женщина с ладонями на бёдрах привлекает куда больше внимания, чем женщина без белья. Руки убрала. Воздух вошёл туда, куда на улице никогда не входил, и я чуть не остановилась посреди двора. В автобусе я села и вспомнила про сиденья. Дерматиновое, в рубчик, тёплое: до меня на нём кто- то сидел. Всё это тепло и каждый рубчик пришлось принять без прослойки; рубчик ложился точно на вчерашние полосы, как печать на подпись. Я сидела на теплоте чужого человека - и мне не было противно. Это меня огорчило. Лестница в главном корпусе широкая, мраморная, гулкая: каблуки по ней отдаются, как на сцене. Я поднималась на третий этаж и слышала каждый шаг дважды - ушами и ещё там, где воздух ходил между бёдер, как сквозняк по трубе. На площадке мне навстречу спускался аспирант; он посторонился и сказал «здравствуйте». Я кивнула. Это был, наверное, самый длинный кивок в моей жизни. Экзаменационный стол у нас старый, канцелярский, на тонких ногах, без передней стенки: от студента меня отделяла только столешница и разница в возрасте. Колени я держала вместе, спину прямо. Так сидят принимающие экзамен и невесты в загсе. Студенты шли один за другим. Каждого я слушала с вниманием, какого не уделяла никому за все годы, и не запомнила ни слова. Подол стал у меня дополнительным органом: перекрестить ноги, подвинуть ведомость - всё отзывалось там, где раньше не отзывалось ничего. Студентка с красной ручкой уронила её, и ручка закатилась под мой стол. Мне пришлось решать, нагнуться или нет. Я не нагнулась, зато сказала, сама не знаю зачем: «Красными ручками у нас пишет только экзаменатор». Студентка покраснела, за ней и я. Ручку подняла лаборантка. К трём юбка прилипла к бедру. Дело было не в жаре. Я стыдилась и ничего не могла поделать: тело, двадцать лет не откликавшееся на сквозняки, откликалось теперь на любой. На краю стола росла гора шоколадок; к четырём их набралось девять. Я сгребала их в ящик, как сгребают улики. Ни к одной не притронулась. «С этого дня» значило «с этого дня». В университетском туалете на втором этаже, с окном во двор и вечной лужей у раковины, я заперлась в кабинке и осмотрела собственную юбку со всех сторон, как чужую. Ничего не было видно. Двадцать лет я умела выглядеть одетой. Умение впервые пригодилось по назначению. А глупее всего было вот что. Он был на другом конце города, и никто меня не проверял. Я могла зайти в универмаг через дорогу, за двести рублей купить трусы и надеть их в этой самой кабинке, и он бы не узнал. Я знала это в двенадцать, в два, в четыре. И не пошла. К концу первой недели я перестала замечать воздух под юбкой, к концу второй - полюбила его. Пришла жара, и правило, которое я приняла за пытку, оказалось подарком: по двору я шла, как по реке, и ветер знал про меня всё. Я злилась: возразить было нечего. По понедельникам и пятницам, когда он до утра на товарной, я ходила в бассейн. Абонемент оформила в первую же неделю: справка от терапевта, квитанция, фотография три на четыре. Шкаф с учёной степенью смотрел с карточки строго и никуда не делся. Пусть плывёт, подумала я. Бассейн был городской, за парком: облупленный потолок с жёлтыми разводами, кафель до пояса, запах хлорки такой густой, что его хотелось не вдохнуть, а закусить. В раздевалке женщины натягивали бельё торопливо, как паруса. Я свою сумку не открывала. Купальник - на голое тело; потом юбка - на голое тело снова. Я была, наверное, единственной женщиной в раздевалке, которой нечего было надевать под низ, и единственной, кто об этом знал. Вода была холодная и сразу везде. Это, пожалуй, единственное, что умеет трогать всё одновременно: ни одна рука так не может. Я забыла, как это бывает: тебя берут со всех сторон, и никто не смотрит. Так я тогда думала. Во рту стоял вкус хлорки и чего- то минерального, как у монеты. Под водой звук делается круглым: свистки, детские голоса, чей- то смех - всё приходит издалека и без углов. Слышно только себя: выдох пузырями, стук в висках, сердце, которое в воде почему- то звучит громче, чем в постели. Тело, почти сорокалетнее и отвыкшее, делало всё по- своему: руки били невпопад, ноги тянули вниз, и вода это прощала. Она оказалась единственным экзаменатором, который не ставит оценок: барахтаешься - держит, плывёшь - держит. Считала я по- старославянски. Аз: это и «я», и «один»; первая дорожка была моя, единственная из всех, которую я проплыла для себя. Веди. Глаголь. На добре, на четвёртой, дыхание легло в такт, и я поймала себя на том, что довольна. Есть: пятая; «есть» - значит существует, и я, кажется, существовала, что случается не часто. Зело. По- старославянски «зело» - «очень»: очень устала, очень хочется остановиться. Я продолжила. Земля. Иже. Фита. А десять называется «и»: просто «и», союз, «а также». Я цеплялась за это «и», как за верёвку. Десять. И. Пока. На вышке сидела спасательница - крепкая, лет тридцати, в красной майке, со жвачкой и кроссвордом. Время от времени она поднимала голову и смотрела на воду. Мне, как ни странно, было приятно: кто- то следит, чтобы я не утонула. На третий день без сладкого у меня болела голова, на пятый - перестала, а на седьмой я обнаружила, что яблоко сладкое. Сладкое до неприличия, будто его настояли на сахаре, а на ценниках пишут «кисло- сладкое». Хлеб сладкий. Морковь. Вкус, оказывается, всё это время был при мне, просто его не было слышно за конфетами. Конфеты я выдержала до среды второй недели. Написала ему: «Можно одну конфету?» - и потом смотрела на телефон, как смотрят на дверь реанимации. Ответ пришёл в четыре: «Одну. После ужина». Целый день я думала об этой конфете, как люди думают о поездке. После ужина я долго стояла над коробкой. Выбрала трюфель, круглый, обсыпанный какао. Фольга зашуршала в тихой кухне громко, как шаги в пустом доме. Какао легло на язык сухой горечью; потом треснула скорлупа, и под ней оказалось мягкое, тёплое от моего рта. Я не жевала. Держала, пока от него не осталась одна память. Тайные конфеты я глотала, как лекарство. Эту - съела. Разрешённая конфета вышла вкуснее неразрешённых: это был первый научный результат лета, и он мне не понравился. С того вечера я завела в блокноте страницу «Спросить». Первая запись: «Конфета». К четвергу их было девять: синее платье или серое; стричь ли концы; что отвечать заведующему, если он снова позовёт; открывать ли форточку в спальне; кофе - с молоком или без. К воскресенью - двенадцать. Записи ждали вторника, как студенты ждут приёмных часов. Я столько лет назначала приёмные часы, что забыла, каково это: стоять в очереди с вопросом. Отвечал он коротко. «Синее». «Не надо». «Можно». «Нет». Иногда - «как хочешь». Этого я не выносила: «как хочешь» возвращало мне вещь, от которой я только что избавилась. Скоро я спрашивала про всё. Про туфли: каблук или без. Про лекцию: начинать с примера или с определения. Про лаборантку, у которой день рождения: идти или отправить цветы. Каждый ответ снимал с меня что- то размером с чемодан, и я заметила, что хожу по кафедре легче и что после четырёх мне почти не нужно ни о чём думать. Это походило на оплаченный отпуск, только брала я его от самой себя. — Заведующий зовёт на дачу, на шашлыки. Что сказать? — Что занята. — Это неправда. — Правда. Я прекрасно понимала, как это выглядит. Тысячу раз я обещала себе бассейн и не шла; обещала не есть сладкое и ела; а он сказал, и я плаваю. Зачем мне кто- то, чтобы делать то, чего я хочу сама, - на этот вопрос ответа у меня не было, и я плавала дальше. Надежда у меня была тайная и шла против страха. Страх назывался «пока». Надежда: что бассейн, и сладкое по разрешению, и вечера без чувства вины останутся при мне, когда «пока» кончится; что он уйдёт, а дорожки - нет. Я плавала и заранее делила имущество: ему - всё, мне - воду. В последнюю субботу июня он ввёл счёт. — Не ударов, - сказал он за ужином. - Уступок. Каждый раз, когда ты сама предлагаешь то, чего я ещё не просил. В следующую субботу назовёшь вслух, сколько. — Записывать можно? — В уме. Мне, которая нумерует всё, поручили счёт. Лучшего поручения придумать было нельзя: единственное дело на свете, в котором я не могла ошибиться. Я ошиблась в первую же неделю. Нарочно. Считала я на ходу, как считают ступеньки. Банка на тумбочке - до его прихода. Очки - не дожидаясь. «Пожалуйста» - прежде чем он спросил «что». Двадцать минут в прихожей, босиком, лицом к двери, с опущенными руками: он позвонил, а я уже стояла. К субботе в уме лежало одиннадцать. Вслух это звучало как диагноз. «Два» звучало как характеристика с места работы. В субботу он спросил: — Сколько? — Два. Он ел. Ложка шла от тарелки к губам и обратно, шла и возвращалась. Он не поднял глаз. — Два? — Два. — Ты держишься за локоть. Я убрала руку. Голос - я его слышала - сделался тем самым, каким я сообщаю студентам, что вопросов вне программы не будет. — Шесть, - сказала я. Он положил ложку. Тихо, без звука, и от этой тишины стало хуже. Потом встал, открыл холодильник и достал миску, в которую я складывала кости для пуделя. Выбрал одну. Положил на клеёнку рядом с моей чашкой, как кладут документ. И сел обратно, к недоеденному борщу. — Сколько на самом деле? Скажешь с костью. Выронишь - на этом всё. Приказа встать на колени он не отдавал. Он вообще ничего не приказывал. Я могла сказать «стой»: рот был ещё пуст, я проверила это языком, как проверяют в кармане ключ. Не сказала. Опустилась сама. Линолеум был холодный, в мелком узоре, и узор отпечатался в коленях через минуту. Кость я взяла зубами за толстый конец. Теперь я знала её на вкус: холодный жир, соль, лавровая горечь и ещё железо - старое, моё, из прокушенной губы. — Аз, - сказала я. Сквозь кость «раз» выходит как «аз». Ложка в его руке на секунду замерла: он тоже вспомнил. Дальше я перечисляла - с номерами, по порядку, как положено. Очки. Банка. «Пожалуйста», сказанное до вопроса. Прихожая, двадцать минут. Говорить с костью значит говорить без губ: «пожалуйста» превращалось в «ожалуйста», «можно» - в «ожно». Я, которая всю жизнь говорила так, что слышно с последнего ряда, слушала, как слова вываливаются изо рта - мокрые, без начала. Слюна копилась быстрее, чем я успевала глотать, и стекала по подбородку на халат. Глотала я громко. Кухня была тихая, и каждый мой глоток слышали оба. Он ел и слушал спокойно, как слушают радио: не перебивая и не кивая. Ложка скребла по тарелке. Часы тикали. Холодильник включился, дрогнул и затих. На восьмом у меня потекли слёзы, и не от боли: каждое число было признанием. — Одиннадцать, - сказала я. «Одиннадцать» вышло чисто: в нём нет ни одной губной. Я заметила это даже тогда. Он вынул кость у меня изо рта осторожно, как вынимают ложку у больного, и вытер мне подбородок салфеткой. Я ждала слов. Слов не было. Он отнёс кость под кран, вымыл и вернул в миску - для пуделя. — Добавки? - спросил он. Это было моё слово. Я кивнула. На второй неделе я сказала «девять»; было четырнадцать. Кость вынули снова. Теперь про шесть дорожек. В понедельник бассейн был набит, как трамвай; дорожки делили по трое; на шестой, на «зело», я вылезла и пошла в душ. Вечером он позвонил с вокзала и спросил: «Десять?» - и я сказала: «Десять». Не соврала, а округлила: так округляют оценку, когда студент почти дотянул. Во вторник он не позвонил в четыре. Он позвонил в дверь - в семь, дважды: коротко и долго. Так он ещё не звонил. Я открыла. Сумки у него не было. В руке у него была плётка. Не ремень: ремень я знала. Рукоять - с мой кулак, обмотанная чёрной кожей; хвост один, плетёный, с узелком на конце, длиной в мою руку. Пахла она новой кожей, как пахнут чемоданы перед отъездом. Висела вдоль его бедра, как висят в прихожей зонты, и от этого сходства мне стало смешно и сразу перестало. — Зачем это? - спросила я. — Ложись. — Почему? — Вчера ты проплыла только шесть дорожек. — Откуда? Было много людей, все дорожки были заняты. — Я заплатил спасательнице. Она считает. Ложись. Спасательница. Крепкая, в красной майке, со жвачкой и кроссвордом. Она поднимала голову, и мне было приятно, что кто- то следит, чтобы я не утонула. Следила она не за этим. Я стояла в прихожей перед человеком с плёткой и впервые поняла кое- что про окно. От моего он не отвернулся. Он только прорубил ещё несколько - на бортике бассейна, ещё где- нибудь. Окно - это способ смотреть, и стекло ему не обязательно. Нас стало трое: он, я и женщина в красной майке, которая знала про меня теперь больше, чем кафедра. Что он ей сказал? Что она думает? Я не спросила. — Подожди, - сказала я. Он остановился. Плётка висела вдоль бедра. Ждать он умел лучше всех, кого я знала: стоял, как стоят на платформе, когда поезд уже виден. — Слово у тебя есть, - сказал он. — Есть. Он не добавил «используй». Он не добавил ничего. Я могла сказать «стой». Могла сказать: не так, не с чужими людьми, не за деньги. Всё это было правильно и честно. И всё- таки злилась я на себя, не на него. Ложь у меня одна, в сторону приличий: меньше уступок, больше дорожек. Я остановилась на «зело», потому что мне было удобно, и сказала «десять», потому что мне было стыдно. Он наказывал не за дорожки. Он наказывал за «округлила». Я пошла в спальню. Сама. Он шёл следом: паркет под его шагами - дверь, шторы, окно; он проверил всё, как проверяет всегда. Форточку закрыл. В комнате стало душно, по- июльски, как в чулане. Я легла на живот, сама, лицом в подушку. Простыня была холодная и шершавая. Блузку он оставил. Юбку поднял до пояса. Сверху - кафедра, ниже - всё остальное. Это был, пожалуй, самый честный мой портрет. Он не начинал. Секунд двадцать, может, сорок. Я слушала. Рукоять скрипнула в его ладони; хвост лёг мне на поясницу - лёгкий, прохладный, живой - и поехал вниз, по линии, которую он, наверное, уже нарисовал в голове. Никто никогда не рассматривал меня с таким вниманием. Кожа вдоль этой линии вставала дыбом, волосок за волоском, и ждала, и я ждала вместе с ней. Свист - и только потом укус. Ремень был рукой: бил плашмя, широко, и боль приходила тяжёлая, как мокрое одеяло. Плётка была мыслью: короткой, острой, в одно место. Тонкий горячий след, будто по коже провели раскалённой ниткой, - и сразу второй, рядом, параллельно, по линейке. Вода в бассейне берёт всем телом сразу. Это брало по одному месту за раз, и от точности было и страшнее, и честнее. Он чертил. Через равные промежутки, ряд за рядом, сверху вниз: рубцы ложились по разметке, и я знала, что он видит их сверху, на своём листе, и остаётся доволен. Считать он мне не велел. От этого было страшнее: счёт был моей лестницей, а её убрали. Закричала я не сразу: сначала удивилась. Потом закричала. Подушка, которую он когда- то подложил между спинкой и стеной, забрала слышное; остальное я откусила: наволочка пахла стиральным порошком и мной, а на языке стоял вкус меди. Пауза была хуже удара. В паузе я слышала всё: кровь в ушах, часы на кухне, за окном в парке мяч об асфальт; жизнь шла своим чередом, а я лежала с голым задом и ждала. И хотела следующего. Это было мерзко и очевидно. — Ещё? - спросил он. Он не ударил, пока я не ответила. — Да. Дальше боль перестала приходить поодиночке и пошла сплошной: жар от поясницы до колен, ровный, как от печной стены. Он остановился. Я слышала, как он дышит - тяжело, по- рабочему. Он положил ладонь на то, что стало красным; ладонь была сухая и прохладная. Я вздрогнула всем телом. Он не убрал руку. Потом он взял меня, и каждое его движение шло по рубцам, как наждак по свежей краске: бёдра, жёсткие, с волосом, находили полосы одну за другой. Я кричала теперь без подушки. За стеной у соседки играло радио, и я слушала, как диктор называет температуру, пока кончала. Температуру помню: двадцать шесть. Вечер был длинным. Он останавливался и начинал снова: уже не плёткой - рукой, ремнём, просто собой; я теряла нить, находила и теряла опять. Один раз я очнулась на боку: он уложил меня так, чтобы я не лежала на рубцах. Значит, он всё это время думал, - и это почему- то тронуло меня больше всего остального. Он смотрел на меня сверху, взмокший; соль с его виска упала мне на губы. Я её слизнула: солёная, чужая, моя. Он положил мне на ягодицы мокрое полотенце, холодное; я зашипела. Потом лежал рядом и молчал. Потом принёс чай. Три ложки. — Это можно, - сказал он. Я пила, и слово «можно» мешалось с сахаром. Утром мне предстояло то, чего я боялась больше плётки: сидеть. Раз в пять лет нас сгоняют на повышение квалификации - слушать в актовом зале приезжего профессора; явка обязательна, как на панихиде. Сиденья там откидные, деревянные, лакированные, рассчитанные на студентов. Первый ряд оставили нам, доцентам. Я села. Вернее, опустилась на краешек, на одну сторону, как опускаются на подоконник в чужом доме. Через десять минут перенесла вес на другую. Через двадцать - на бёдра. — Вам нехорошо? - шёпотом спросил заведующий. — Радикулит. Радикулит под сорок достоверен: ему поверили сразу, и мне стало обидно. Профессор говорил о чём- то важном; я записывала на полях и не могла потом прочесть. Лак на сиденье отпечатывал рубец поверх рубца, и тело докладывало мне подробности вечера с точностью стенографистки. В первую ночь я сказала: «У меня ноги не мои» - в шутку, оборотом речи. Теперь это была констатация, и свидетельствовал стул. К августу счёт копился сам, как копится пыль: незаметно, пока не проведёшь пальцем. В очередную субботу он положил ложку и спросил: — Сколько? — Четырнадцать. Я не успела подумать. Руки лежали на столе, голос был свой, не кафедральный. Я пересчитала на ходу: четырнадцать. Он посмотрел на меня. Потом на дверцу холодильника. Кость осталась в миске. Когда это случилось, не знаю: просто в какую- то субботу я заметила, что говорить правду - работа меньшая, чем держать кость. Ложь - это согласование: надо менять формы под каждого слушателя, помнить, сколько вычла, следить за локтем, держать голос. Правда - примыкание: стоит рядом и ни с чем не согласуется. Пока. 5. Ключ В субботу он не ушёл в час. Ничего не сказал: положил телефон экраном вниз и лёг. По субботам он уходил в час; я отметила эту минуту, как отмечают конец смены, и она прошла. Радость моя была слишком велика, чтобы в ней признаваться, ужас - тоже. В первый раз он остался по недосмотру: уснул. Теперь он остался по расчёту. Разницу я поняла к шести утра. Спать я отвыкла - не в одиночку, а вдвоём. Тело, много лет занимавшее всю кровать, расставило локти и обнаружило, что места нет. Он спал, как работает: тяжело, целиком, раскинув руки; одеяло досталось ему. Я лежала на краю, на боку, и слушала дыхание: длинный вдох, пауза, выдох с лёгким присвистом. Этот звук я забыла так прочно, что узнала его только на третьей минуте: в прошлый раз я спала слишком крепко, чтобы слушать. В пятом часу я проснулась от тишины. Он не спал. Лежал на спине и смотрел в потолок - не в пустоту, а в точку, потом в другую, как смотрят на лист: чертил. Я не спросила, что. Без четверти шесть он встал и оделся - не торопясь, в порядке, который я уже знала: брюки, рубашка, ремень. Один носок нашёлся сразу, второй - в пододеяльнике: традиция. Застегнув ремень, он сказал: — Проводишь меня до двери. — В халате, - сказала я. Халат висел на спинке стула. — Нет. Я села. Простыня сползла, и он посмотрел на меня сверху - спокойно, без улыбки, как смотрят на карту. — В шесть выходит соседка. — Знаю. — Сейчас без десяти. — Знаю. — Тогда зачем? Он сел на край кровати и взял ботинок. — Хочу посмотреть, что ты выберешь. Слово «стой» у меня никто не отнимал. Я его не сказала. Я сказала то, что сказала бы любая разумная женщина на моём месте: — Нет. Не так. Не при соседке. — Как хочешь, - сказал он. «Как хочешь» он говорил редко, и каждый раз оно возвращало мне то, от чего я успела отвыкнуть: выбор. Он не повторил, не подтолкнул, не посмотрел. Он завязывал шнурки - долго, с расстановкой: узел, петля, затяжка. Я слушала. В этом молчании не было ничего, кроме «как хочешь», и это было хуже любого приказа: приказ освобождает. Соседка. Немолодая, любопытная ровно настолько, чтобы спросить про мебель, и воспитанная ровно настолько, чтобы не дослушать ответ. Я думала не о ней. Я думала о том, что он завяжет второй ботинок и уйдёт, а «пока» окажется третьим значением. Я встала. На это ушло секунд десять; за десять секунд я успела подумать обо всём, что теряю, и обо всём, что потеряю, если не встану. Второй список был длиннее. Паркет в коридоре оказался холодным, как в пустой церкви. Я шла голая, и кожа, вся целиком, обзавелась мнением по каждому поводу: о сквозняке из кухни, о половице у комода, о собственных коленях. На стене в прихожей висел человек в очках. Я прошла мимо. Он смотрел мимо. Впервые это показалось мне деликатностью. Он ждал у двери: спиной к стене, лицом ко мне, сумка на плече, рука на тугом замке. Держал прихожую так же, как в ту ночь держал спальню. Я остановилась в трёх шагах. Он оглядел меня, как оглядывал любую комнату: окно, дверь, я. Правая рука пошла к левому локтю; я её опустила. Прикрыться было нечем, а хвататься за собственный локоть при нём я больше не смела: он слишком хорошо знал, что этот жест значит. За стеной скрипнула половица. Потом ключ - два оборота - и звяк карабина: поводок. Дверь на площадку. Когти по плитке, шаги, голос: «Ну, пошли, пошли». Нас с ней разделяла дверь: четыре сантиметра дерева и замок, которому я прежде не придавала значения. Когти затихали вниз: пролёт, второй. Хлопнула подъездная дверь - пружина, как выстрел. Раз в неделю соседка возвращалась с полдороги: за пакетом, за ключами, за собой. Сегодня или нет? Я не помнила. Он, судя по лицу, помнил. — Теперь, - сказал он и повернул замок. Замок у меня тугой: он хрустнул, как сустав, и дверь открылась на лестницу. Потянуло подъездом: сырым камнем, чужой капустой, мокрой собачьей шерстью. Я стояла в проёме, голая. Всё, что принадлежало нам двоим, оказалось в общем доступе: на каждом этаже по двери, за каждой человек, которому достаточно выйти за хлебом. Он перешагнул порог и обернулся. Не поцеловал, не сказал «пока». Сказал: — Закроешь сама. И пошёл вниз. Шаги были ровные, неторопливые: так ходит человек, которому некуда опаздывать. Пролёт. Второй. Я стояла и слушала. Закрывать я не торопилась. Хлопнула подъездная дверь: он вышел. Он уходил парком, соседка гуляла по двору - расписание, которое он выучил наизусть. Я продолжала стоять - минуту, может, пять. Теперь я знаю, чем занималась: провожала. И тогда подъездная дверь хлопнула снова, и вверх по лестнице поползли шаги: тяжёлые, с остановками, в сопровождении мелкого цоканья. Сегодня. Это было сегодня. Я не помню, как это получилось. Помню потолок прихожей, который куда- то делся, и паркет, оказавшийся у самых глаз. Я стояла на коленях за открытой дверью, прижавшись плечом к полотну, как прячутся за портьерой. Полотно закрывало меня от площадки. Не закрывало оно только щель у петли, шириной в ладонь. Шаги поднялись на наш этаж и остановились. Я слышала дыхание, сиплое, с присвистом. Слышала цоканье, ближе, ближе. И в щель у петли, на уровне моего лица, просунулся нос. Чёрный, влажный, тёплый; он втянул воздух, потом ещё раз - и узнал. Пудель, которому я годами носила кости, обнаружил меня на полу в таком виде, в каком его хозяйка не увидела бы меня и в страшном сне. Он дышал мне в лицо костью и лавровым листом. Хвост бил по косяку: я слышала глухие, радостные удары. — Ко мне, - сказала соседка. - Ну куда ты там забыл? Она не посмотрела в нашу сторону. Звякнула ключом, вошла к себе, вышла - шорох пакета, хлопок, два оборота - и ушла вниз, бормоча пуделю что- то о воспитании. Когти, шаги. Подъездная дверь. Тишина. Опасность миновала. Я могла встать. Могла закрыть дверь, как закрывает человек, который идёт досыпать, и пойти досыпать. Я не встала. Я прижала ладонь к полотну снизу, там, где обычно скребут собаки, и закрыла дверь - тихо, придерживая язычок, чтобы не стукнул. Потом дотянулась до замка и повернула его двумя руками: тугой. Дверь закрыта. Страдательный залог: кем - не указано. Указывать было некому. Только тогда я увидела, как именно это сделала. Любовника провожают стоя, у порога, в халате; ему говорят «позвони», и дверь закрывают, когда захочется. Я не сказала «позвони». Я стояла голая в проёме, пока он не вышел из слуха, а потом закрыла за ним на коленях, тихо, чтобы не стукнуло: так закрывают за хозяином. Он этого не требовал. В этом и было дело. Соседка ничего не увидела. Она, должно быть, даже не повернула головы: разговаривала с пуделем. Зато увидела я: женщину на коленях в собственной прихожей, лицом к закрытой двери, с ладонью на дереве. Не в зеркале. Изнутри. После того утра я стала слышать лестницу: каждый шаг, каждый поводок, каждый хлопок подъездной двери. День, когда соседка возвращалась за пакетом, я знала теперь, как знают дни рождения. А через неделю он уходил, и я уже стояла в прихожей - без халата. Он ничего не говорил. Он перестал говорить то, что я делала сама. В субботу я назвала число на единицу больше прежнего: прихожая. Это была правда - и привычка. В четверг, в начале одиннадцатого, зазвонил телефон. Он лежал на тумбочке рядом с банкой крема: я клала его туда на ночь, как кладут очки, и никогда не отключала. За пятнадцать лет на кафедре я не пропустила ни одного рабочего звонка. На экране высветилось имя: доцент с соседнего стола, та, что знала меня со студенческой скамьи. Я стояла на коленях и локтях, лицом к спинке кровати, правой рукой держась за балясину. Он был во мне, а ладонь его лежала у меня на пояснице. Телефон гудел о дерево, как шмель в стакане. Я оглянулась. Он смотрел на экран. Потом на меня. Он ничего не сказал, и это не было запретом: это было ничего, и в этом «ничего» помещалась вся моя свобода. Пятнадцать лет службы сработали быстрее стыда: рука, не спросив меня, взяла трубку. — Слушаю. Голос получился ровный, без единой трещины. Таким я объявляю, что экзамен переносится. Я гордилась им ровно секунду. — Простите, что поздно, - сказала она. - Вы не спите? — Нет. Нет, что вы. — Я про сентябрь. Нам вторую пару поставили в двести первую, а там проектор... Он не остановился. Он замедлился: так замедляется поезд, подходя к станции, когда каждая секунда видна отдельно. Я слушала про проектор и слышала себя: каждый согласный ставила, как ногу на тонкий лёд. Правая рука сжимала балясину так, что дерево отпечатало на ладони каждый свой виток. Левая прижимала телефон к уху, и ладонь под ним взмокла. Во рту стоял железный вкус: я прикусила щёку изнутри. Нажать на красную я могла в любую секунду. Для этого хватило бы большого пальца. Я не нажала. — Вы запыхались? - спросила она. — Я... по лестнице. — В десять вечера? — Выносила мусор. Тишина в трубке была длинная и очень внимательная. Я знала такую тишину: так слушают студента, который сдаёт без шпаргалки то, чего не мог выучить. — Мусор, - повторила она. - Конечно. Ну, не буду вас отрывать. От мусора. Она отключилась первой. Я осталась с телефоном в руке и без воздуха. Ладонь на моей пояснице стала тяжелее. — Дай, - сказал он. Он взял у меня телефон, положил его экраном вниз на тумбочку и сказал - не зло, как диктуют правило, которое касается только двоих: — Пока я у тебя, без разрешения ты не отвечаешь на телефон. Я хотела возразить, но он двинулся, и возражение вышло одним слогом. — А если что- то случится? - выговорила я наконец. — Если случится по- настоящему, скажешь «стой». Если нет - спросишь. — А если заведующий?.. — Спросишь. Через неделю телефон зазвонил, когда он стоял в дверях, застёгивая рубашку. Аспирантка. Я посмотрела на экран, потом на него. — Можно? — Нет. Телефон дозвонился до тишины и умолк. Я стояла с ним в ладони, и мне было легко - как бывает в самолёте, когда объявляют выключить телефоны и никто больше ничего не может с тебя потребовать. Я поймала себя на том, что благодарна. Не отвечать оказалось тоже отпуском. Ключи я отдала сама. В сентябре, в субботу, на сковороде шипел лук, а хлеба в доме не оказалось. — Возьми на крючке, - сказала я, не оборачиваясь. Его не было полчаса. До булочной на углу - пять минут в одну сторону. Я не посчитала ничего: стояла над луком и думала, как мне приятно, когда за мной ходят за хлебом. Хлеб оказался тёплым. Ключи вернулись на крючок, и крючок качнулся с лёгким звоном, к которому я не прислушалась. Через три дня, во вторник, в четыре часа телефон молчал. Молчал он и в пять. Я ещё не знала, что последнее правило, которое я ему поставила, - «без звонка не приходи» - уже отменено: не мной и без объявления. До шести я проверила телефон раз девять. Домой я вернулась в начале седьмого. Ключ вошёл в замок и повернулся - без хруста, без плеча, с одного нажима. Тугой замок, с которым я годами воевала всем весом, больше не сопротивлялся. Я стояла на площадке с ключом в руке и не сразу поняла, что не так: сначала с замком, потом со звуком за дверью. В моей квартире что- то делали отвёрткой: частые мелкие щелчки трещотки, пауза, снова щелчки. Он стоял на кухонном табурете, спиной ко мне, и докручивал вторую петлю на шкафной дверце, которая три года висела у меня на одной. На подоконнике лежали старые шурупы с погнутыми шлицами, рядом - маслёнка с длинным носиком. В кухне пахло машинным маслом, стружкой и им. — Ты не позвонил. — Я не звоню, - сказал он, не оборачиваясь. - Теперь. — Откуда у тебя ключ? — Ты дала. — На полчаса. — Мне хватило двадцати минут. Он спустился с табурета, положил отвёртку на клеёнку и повернулся ко мне. — Скажешь «стой» - отдам. Он не протянул ключ и не показал его: назвал, как называют условие сделки, вслух, чтобы потом не спорить. Слово лежало у меня на языке, готовое, целое, как знакомая вещь на витрине. Я его не взяла. Я сказала то, что осталось у меня от прежней жизни: — Мог бы предупредить. — Тогда ты бы подготовилась. Весь последний месяц я готовилась с четырёх: ванна, крем, причёска, чай. К восьми я успевала стать той, какой хотела ему показаться, - сложной, взрослой, не вполне доступной. А он пришёл в шесть, когда я ещё никем не успела стать. Он увидел кофту, в которой я проверяла курсовые, очки на кончике носа, красную вмятину от оправы - и посмотрел на меня так, как смотрел в лучшие вечера. Он подошёл и снял очки. Не спросил. Раньше он спрашивал. Первокурсник, которому доверили ключ от лаборатории, перестал ходить на цыпочках. Дальше был стол. Юбка поднялась без возражений: под ней не было ничего, что пришлось бы уговаривать. Клеёнка в жёлтую клетку, протёртая на сгибах, оказалась холодной, прилипла к бёдрам и отлипла со звуком, который я не смогла не заметить; от толчка с подоконника спрыгнул шуруп и долго катился по полу, пока не затих под холодильником. Дверца шкафа, исправленная, не скрипела. Скрипел стол - на одной расшатанной ножке, до которой он ещё не добрался. Ножку он починил через неделю, и стол замолчал. В моём доме замолкало всё, чего он касался. После этого он приходил, когда хотел. В среду - между парами, на час, с холодом на куртке. В воскресенье - рано, пока я ещё спала: я просыпалась оттого, что кровать уже просела под чужим весом. Ключ в замке я узнавала раньше, чем головой: два оборота, как у соседки, потом короткий щелчок, с каким он вынимал ключ, - и этот щелчок обращался прямо к коленям. Он чинил. Дверь в ванную, которая скрипела так, что я пела, чтобы её перекричать. Ручку балконной двери. Ножку стула. Я, человек, не терпящий неисправностей в чужих рассуждениях, годами жила среди собственных и перестала их замечать, как перестают замечать болезнь, ставшую образом жизни. Он замечал всё. Двери закрывались без хлопка, ящики выезжали без рывка, кран молчал. Я привыкла к квартире, которая сопротивляется. Квартира, которая слушается, оказалась тревожнее. Сначала он смотрел на мою жизнь через двор, потом - через порог. Теперь ему не нужно было ни то, ни другое: он входил. Крюки появились в начале октября. Я возвращалась с рынка с двумя сумками: картошка, капуста, банка сметаны. Дрель я услышала ещё на лестнице - не отвёртку, дрель: короткие злые взвизги, пауза, снова. Ключ вошёл в замок, и замок не сопротивлялся. Сумки я поставила в прихожей, на коврик, и прислушалась - не к дрели, к себе. Бежать на звук я не стала и окликать не стала. Колени, которые давно меня не спрашивали, подались вперёд на полшага сами. Дверь в спальню была приоткрыта; оттуда тянуло горячей сталью и бетонной пылью. Он стоял на моей кровати - на покрывале, в носках, - с поднятыми руками, и в пыли, осевшей ему в волосах, казался человеком, постаревшим за час. На потолке над ним блестел крюк. Второй он вкручивал вручную, налегая всем телом: стальной, с широкой шайбой у основания, серьёзный. — Что это? - спросила я с порога. — Крюки. — Я вижу, что крюки. Для чего? Он докрутил до упора, подёргал - потолок не шелохнулся - и посмотрел на меня сверху вниз. — Ты знаешь. — Для люстры, - сказала я. — Люстру вешают на один. — Я знаю. — А их два. — Я вижу. Я кандидат наук; в моей жизни было много вещей, которых я не понимала, но эта в их число не входила. Два крюка над кроватью, на расстоянии моих запястий, когда руки подняты над головой, ради люстры не вешают. Я прикидывала расстояние не линейкой - собой, и это было хуже любой линейки. И вот что я спросила - не «зачем» и не «убери»: — Они выдержат? Так спрашивает не противник. Так спрашивает человек, который уже прикидывает нагрузку. — Я проверил, - сказал он. Он взялся за оба крюка, поджал ноги и повис, как на турнике. Потолок не шелохнулся. Только пыль - тонкая, серая, сухая - посыпалась вниз: на простыню, на подушку, мне на плечи; несколько пылинок попали на губы. Я слизнула их раньше, чем подумала. Вкус побелки: мел, сухость, больше ничего. Страх был, и делать вид, что его не было, я не стану. Но в нём не хватало главного - удивления. Я не удивилась. Вот что меня напугало. «Стой» с крюками никуда не делось: я нашла его сразу, на месте. Только говорить его было не о чем. Крюки пока ни к чему не обязывали. Чехов, которого проходят в школе, не предупреждал, что ружьё может оказаться в твоём потолке. О том, что было в спальне, скажу коротко. Крюки в тот вечер остались пустыми. Он посмотрел на них, потом на меня, и этого хватило: ноги ослабли, как под нагрузкой. Его кожа пахла бетонной пылью и горячей сталью. Он взял мои запястья - каждое в свою ладонь - и поднял над головой, не туго, как берутся за поручни в автобусе, - и расстояние между ними совпало с расстоянием между крюками. Я не удивилась. Он, видимо, тоже прикидывал по мне. Потом меня трясло - мелко, долго, как в первую ночь; он ждал, пока не пройдёт. На кухне он сказал: — Я голоден. Не «покорми» и не «хочется есть»: констатация, как показание прибора. Я разогрела вчерашние котлеты с гречкой. Запахло луком, маслом, прихваченной корочкой. Тарелка, вилка, хлеб. Он сел. Стул, ножку которого он починил, не скрипнул; я прислушалась к этой тишине, как прислушиваются к отсутствию привычного собеседника. Напротив я не села. Три года я ужинала напротив пустого стула. Я вымыла руки - зачем, не знаю, - вернулась, и колени сложились сами, как складной метр: без звука, в нужных местах. Линолеум был холодный, в мелком узоре; узор я знала коленями; пол быстро нагрелся от меня. Я опустилась у его левой ноги. Он не посмотрел вниз. Ел, и вилка постукивала о тарелку. Левая рука, свободная, легла мне на затылок и осталась - как ладонь на тёплой батарее: не гладила, не удерживала, грелась. Я оказалась предметом интерьера. Мне это не показалось обидным. Без малого сорок лет я была подлежащим и таскала за собой сказуемое: действуй, решай, отвечай. Дополнению сказуемое не нужно. Дополнение стоит в косвенном падеже и спокойно ждёт, пока на него направят действие. Когда- то на этой кухне я пыталась заговорить с ним о границах и не смогла: не хватило сил. Тогда я молчала от усталости. Теперь усталости не было, и я молчала всё равно. Никто не приказывал. Я проверила: приказа не было. Просто так оказалось удобнее. И спокойнее: с пола падать некуда. Слова у меня были - латинские, из той главы немецкого психиатра, которая мне не понравилась; ими можно было назвать всё, что происходило на этой кухне, и разложить по полкам. Я не стала. Во рту не было ни кости, ни слова. Я удивилась, как это легко. Часы над холодильником тикали. Раньше я сосчитала бы, сколько. Я не считала. Зеркала на кухне нет. Теперь я бы посмотрела. В час он ушёл. Крюки остались. Ночью я встала, влезла на кровать - на колени, потом во весь рост, держась за изголовье, - и коснулась ближайшего пальцем. Холодный, гладкий. За полминуты он нагрелся от пальца и перестал быть холодным; я убрала руку - он тут же начал остывать. Металлу было всё равно. Мне - нет. 6. Маркер В ноябре исполнилось полгода. Я посчитала: я считаю всё. От вечера, когда в мою дверь позвонил сосед с лампочкой на ладони, до вечера, когда он, ставя ботинки на полку носками к стене, сказал: — Дома ты ходишь голой. Всегда. Сказал тем же голосом, каким в июне диктовал про бассейн: ровно, без пауз, будто читал с листа, которого мне не было видно. Голой для него я бывала. Голой стояла в прихожей, когда он уходил; голой выходила из ванной; голой лежала под лампой, которую он не разрешал гасить. Но «для него» и «при нём» - разные предлоги. Для него - это событие. При нём - это быт: борщ, курсовые, мусорное ведро, табурет на кухне и складка на животе, которая на табурете складывается сама, без моего участия. Возражала я по пунктам. Иначе не умею. — Первое, - сказала я. - В квартире девятнадцать градусов. Отопление дали, но до третьего этажа сталинки оно доходит в виде намерения. Второе: окна спальни смотрят в парк, а в парке гуляют с собаками. Третье... Третьего пункта у меня не было. Был только тот, что без номера, и он вышел сам: — Я стесняюсь. Своего тела. — Знаю, - сказал он. - Поэтому. Он сел за кухонный стол, разложил чертёж, придавил угол сахарницей и, не поднимая головы, спросил: — Закончила? Я закончила. Разделась там же, у плиты, и сложила вещи на табурет стопкой - как в поликлинике, где в коридоре очередь и тебя вот- вот позовут. Я думала, на этом всё. Он вышел в прихожую, порылся в сумке и вернулся с портновским метром - клеёнчатым, жёлтым, свёрнутым в рулетик. С моим. Из жестяной коробки из- под печенья, где у меня нитки и пуговицы. Где стоит коробка, я ему никогда не говорила. — Оберни вокруг талии. Метр был холодный и лип к коже. Я обернула и прижала конец пальцем. Цифры шли вверх ногами. — Ровнее. Не втягивай. Я не втягивала. Я стояла у плиты, голая, с метром на животе, и не знала, куда девать глаза. Он достал телефон. — К стене. Руки опусти. Щёлкнуло. Вспышка ударила в глаза, и на секунду кухня пропала. Он посмотрел на экран и нахмурился: вышло смазанно, он забыл что- то выключить. Он покраснел - я видела, как у него покраснели уши, - и мне на одну вспышку стало легче. — Ещё раз. — Без вспышки, - сказала я. - И при верхнем свете. Если ты собираешься сравнивать, снимать надо в одно время и при одном освещении. Иначе это не данные, а самодеятельность. Он опустил телефон и посмотрел на меня - голую, с метром, у плиты, в позе докладчика. — Методика, - сказал он. — Методика. — Принято. Это было первое правило в этом доме, которое предложила я. Он сфотографировал меня анфас и в профиль - так снимают в милиции - и спросил, сколько там. Цифры я читаю в любом положении. — Девяносто шесть. Он записал в маленький блокнот в клетку, который носил в нагрудном кармане, и поставил дату. — Первого числа, - сказал он. - Каждый месяц. Метр ты знаешь где. Первого декабря метр лежал на кухонном столе, когда он пришёл. Положила его я, рядом с сахарницей. Девяносто три. Первого января - девяносто. Снимки он печатал в ателье у метро, по два в месяц, и уносил к себе. Я их не видела. Я видела только цифру, когда он записывал её в блокнот, и всякий раз ловила себя на том, что жду этой цифры, как в школе ждала оценки за диктант. * * * За пять месяцев тело и правда изменилось. Десять дорожек, которые в июне были «и», к ноябрю стали «како» - двадцать. Юбки сделались свободны ещё летом; осанка выпрямилась так, что доцентка с соседнего стола спросила, не записалась ли я на бальные танцы. Плечи развернулись. Но назвать меня стройной мог бы только поклонник Рубенса - да и тот из вежливости. Бёдра оставались бёдрами. Грудь - тяжёлой. А живот, стоило сесть, складывался поперёк, по старой, лет двадцать назад проложенной линии, и эту линию я двадцать лет прикрывала то сумкой, то книгой, то сложенными руками. Теперь прикрывать было нечем. В первый вечер я поймала себя на том, что хожу по квартире боком, как краб, - чтобы он видел меня по возможности в профиль. Во второй - что, садясь на диван, тяну к животу подушку с кистями. Подушку он молча взял и унёс в спальню. — Ещё раз - унесу все. К концу недели я перестала прятаться. Не привыкла: к этому не привыкают. Просто прятаться при нём оказалось стыднее, чем не прятаться. Каждое прикрывающее движение он замечал и смотрел - не на живот, на руки, - пока руки не опускались сами. * * * Через неделю он велел купить беговую дорожку. — И шведскую стенку. В спальню. На странице «Спросить» я записала: «Дорожка - какая?» Во вторник он ответил: «Любая. Стенку - деревянную». Я заказала самую дешёвую дорожку и самую дорогую стенку и до сих пор не знаю, что этим хотела сказать. Дорожку привезли двое грузчиков в оранжевых жилетах. Я встретила их в халате с драконами, полы держала у горла: пояс по- прежнему висел в шкафу. Правило касалось дома, а дом, решила я, начинается, когда за чужими закроется дверь. Вечером я доложила об этом решении. Он кивнул, и я удивилась, как обрадовалась кивку. Дорожка встала в большой комнате, носом к балкону. Стенку он собирал в субботу: разметил стену карандашом, сверлил, щурясь от бетонной пыли, а я держала у отверстия трубу пылесоса и подавала дюбели - голая, на табуретке, с волосами, собранными в узел. Над кроватью висели крюки. Висели с октября, пустые. Когда стенка встала, он подёргал перекладины, подтянулся на верхней - раз, другой - и посмотрел сначала на крюки, потом на стенку, потом на меня. Будто сверял расстояние. Я ничего не спросила. * * * Диету он составил сам - за один вечер, с калькулятором и тем же лицом, с каким сидел над сопроматом. Написал на листе миллиметровки чертёжным шрифтом, с наклоном в семьдесят пять градусов, - так, он объяснял, подписывают штамп на чертеже, - и прижал к холодильнику магнитом. Завтрак: овсянка на воде, 40 г сухого веса. Яйцо. Кофе без сахара. Обед: крупа или овощи. Белок - размером с ладонь (твою). Ужин: до 19:00. Хлеб: один кусок, чёрный (обсуждаеться). Сладкое: спросишь. Утром, с чашкой кофе без сахара, я стояла перед холодильником и смотрела на «обсуждаеться». Мягкий знак сидел в слове, как гвоздь в каблуке. Рука нашла в сумке красную ручку раньше, чем я успела себя остановить: пятнадцать лет на кафедре - это рефлекс. Я зачеркнула мягкий знак, надписала сверху «тся» и поставила на полях вертикальную черту, как на диктанте. Потом посмотрела на то, что сделала, и похолодела. Он вышел из ванной с полотенцем на шее, увидел красное на своём листе, подошёл и долго смотрел. Я ждала. Маркер у него лежал в пенале, пенал - на столе. — Что я должна была, по- твоему, сделать? - сказала я. Голос вышел кафедральный, и мне стало стыдно ещё и за голос. - Оставить? Он снял лист с холодильника, повернул к свету, как поворачивал свои чертежи, и вдруг засмеялся - коротко, в нос, как смеялась я в первую ночь. — Оценку поставь, - сказал он. Я поставила в углу: «4+». — Почему не пять? — Пятёрок первокурсникам я не ставлю. — Даже чужим? — Даже своим. Лист он повесил обратно, с моей правкой. Он провисел на холодильнике до марта: чертёжный шрифт, красный мягкий знак и четвёрка с плюсом в углу. Каждый раз, наливая себе кофе без сахара, я видела эту четвёрку, и мне делалось легче, хотя «обсуждается» он так ни разу и не обсудил. Борщ остался: на мозговой кости, как всегда, только без хлеба и без сметаны. Кость по- прежнему шла пуделю. Ему одному в нашем доме не урезали рацион. * * * Надпись появилась в середине ноября, в вечер, когда я сошла с дорожки на пятнадцатой минуте вместо двадцатой. Закололо в боку, и я решила, что можно. Он ничего не сказал. Достал из пенала чёрный перманентный маркер со скошенным кончиком - таким подписывают коробки при переезде, - снял колпачок, и резкий спиртовой запах я почувствовала раньше, чем поняла, что сейчас будет. — Встань ровно. Руки за голову. Кончик был холодный и чуть влажный. Он писал медленно, крупно, от одного бока к другому, и я чувствовала каждую букву, но не могла прочитать: стояла, задрав подбородок, и смотрела в потолок, на крюки. Буквы шли по самой мягкой части живота, ниже пупка, и ему приходилось придерживать меня левой рукой за бедро, чтобы линия не дрогнула. Писал он тем же шрифтом, что и диету. Наклон семьдесят пять градусов. — Чтобы знала, кто ты такая, - сказал он, надевая колпачок. - И что нужно исправить. Прочитать оказалось непросто. Если смотреть вниз, буквы стояли вверх ногами и разъезжались на складке. В зеркале шли задом наперёд, и я с минуту разбирала их, как неразборчивую курсовую, пока не сложилось: ЖИРНАЯ КОРОВА. Первым делом я отметила - к стыду своему, раньше обиды - согласование: прилагательное и существительное, женский род, именительный падеж. Голова, как всегда, нашла себе занятие, пока до меня доходило остальное. Дошло через минуту, и всё сразу. Сначала обида - горячая, детская, до слёз, как в восьмом классе, когда физрук при всех назвал меня пышкой. Потом стыд, хуже обиды: эти два слова я знала. Я двадцать лет говорила их себе сама - в примерочных, перед весами у терапевта, шёпотом, никому. Он их не придумал. Он их подслушал: у подушки с кистями, у моей руки на животе - и вывел наружу, крупно, чертёжным шрифтом. Надпись была сделана для того, кто смотрит; сама я могла прочесть её только перевёрнутой или задом наперёд. Захотелось сказать «стой». Слово было на месте, я чувствовала его языком. Только останавливать было уже нечего: колпачок он надел, буквы высохли. — Ошибок нет, - сказала я. Зачем - не знаю. Голос вышел тонкий и глупый. — Знаю, - сказал он и пошёл на кухню ставить чайник. - Я проверял. В ванной я пустила воду, чтобы он не слышал, и плакала на краю ванны, а корова смотрела на меня из зеркала задом наперёд. Мыло лежало рядом. Я взяла его, подержала и положила обратно. И тут, с мокрой рукой, поняла про себя ещё одно, совсем уж стыдное: под буквами было тепло. То самое, низкое, от которого в булочной я забывала, за чем пришла. Меня назвали тем, чем я двадцать лет называла себя сама, и почему- то стало легче. Слова больше не жили во мне одной: они были снаружи, его почерком, на виду, и с ними можно было что- то делать. Мне стало страшно от этого тепла. Потом смешно, что страшно: женщина без малого сорока лет сидит с куском мыла и боится собственного живота. Я закрыла кран и пошла на кухню, к его чаю. Смывать надпись не запрещалось. Тереть - да: только душ, только вода. Маркер сходил медленно, по слою в день; буквы бледнели, серели, потом становились голубоватыми, как старая наколка у грузчиков на товарной. Если за неделю я ни разу не сошла с дорожки раньше времени, не попросила хлеба сверх нормы и не пропустила бассейн, корова успевала почти исчезнуть. Если нет - он доставал маркер. По утрам я смотрела на свой живот в зеркало, как в шестом классе открывала дневник. Под блузкой надпись тоже была. Я знала о ней весь день - на заседании кафедры, на семинаре, в очереди в буфете - и иногда, слушая чей- нибудь доклад о полставки, клала ладонь на живот поверх ткани. * * * Дальше он забирал остальное - правило за правилом. Что я ем - висело на холодильнике. Когда ложусь - в двадцать три ноль- ноль: свет гасится, телефон кладётся экраном вниз на комод, а не на тумбочку к крему. Что смотрю - однажды он выключил сериал про врачей посреди серии, на третьем сезоне, и я так и не узнала, выжила ли та анестезиологиня. С тех пор телевизор показывал то, что выбирал он: океан, вулканы, однажды целый вечер - шахматный турнир, который он смотрел, а я сидела на полу у его левой ноги. Удивляло, как мало мне это стоило. Каждое решение, которое он забирал, по отдельности было лёгким. Только когда их набралось много, я поняла, сколько они весили вместе. Почти сорок лет я таскала их сама и не замечала, как ноют руки. Нетронутой оставалась работа. Кафедра, расписание, двести человек второго курса в большой поточной аудитории, мой голос под лепным потолком. Туда он не входил. Я думала - из уважения. Потом поняла: он просто не торопился. * * * В начале декабря, во вторник, он вернулся с товарной в седьмом часу утра. Я проснулась от ключа - раньше, чем поняла, что проснулась. От него пахло морозом, мазутом и железной дорогой. — Встань. Наклонись. Руки на подоконник. За окном спальни лежал чёрный парк с жёлтыми пятнами фонарей. Подоконник был холодный. Банку с тумбочки он взял не глядя, и миндалём запахло на всю спальню. Сначала были пальцы - в креме, тёплые, неторопливые. Этому я научила его сама, в мае, носом в подушку. Он не спрашивал, готова ли я. Он слушал. Я выдыхала - палец уходил на вдох глубже; я сжималась - он останавливался и ждал, пока отпустит. Лоб я прижала к стеклу. Стекло запотело от моего дыхания пятном. Потом - металл. Пробка была небольшая, стальная; он грел её в ладони, пока возился со мной, и всё равно она оказалась холодной. Он вёл её медленно, по крему, и в самом широком месте остановился - нарочно, я это знала, - и держал, пока я не выдохнула ещё раз, длинно, с голосом. Потом металл прошёл, и тело сомкнулось за ним само. Давление. Тяжесть. Чужое, которое никак не хотело становиться своим. — Одевайся, - сказал он и хлопнул меня по бедру. - Вечером выну. — У меня в девять лекция. — Да, - согласился он. - У тебя в девять лекция. Под юбкой у меня, по его правилу, с июня не было ничего. Теперь там было кое- что, и это кое- что оказалось громче всякой пустоты. В синтаксисе это называется вставной конструкцией. Я вспомнила определение в автобусе и чуть не засмеялась вслух: вставная конструкция грамматически с предложением не связана, её можно вынуть, и предложение устоит. Только смысл у него уже другой. В автобусе я стояла, хотя было свободное место. Летом, в первый день без белья, я слышала каждый свой шаг по мраморной лестнице дважды. Теперь - трижды. Каблуки - раз. Сквозняк под юбкой - два. И третье: короткий мягкий толчок изнутри на каждой ступеньке, будто кто- то стучал снизу в пол. Ступеньки я раньше не считала. Теперь считала: аз, веди, глаголь, добро... К третьему этажу у меня горели щёки, а до «како» я так и не дошла - сбилась. Первой парой стояла лекция. Падение редуцированных: тема, которую я читаю пятнадцать лет и могу рассказать во сне. Я вошла, положила папку на кафедру, поздоровалась, и двести голов поднялись мне навстречу. В эту секунду мне показалось, что они знают. Все. Что это видно по тому, как я иду, - коротким осторожным шагом, будто по льду. Я взялась за край кафедры. Никто ничего не знал. Мальчик в третьем ряду зевал в ладонь. Две девочки у окна делили одни наушники на двоих. Староста листала журнал. — Итак, - сказала я, и голос вышел на полтона ниже. - Редуцированные. Ер и ерь. Сверхкраткие гласные, которые... Говорить оказалось легче, чем идти. Хуже было с доской. Чтобы написать вверху «сънъ > сон», нужно было поднять руку и вытянуться, и мышцы спины тянули за собой всё остальное. Пробка сдвигалась на миллиметр, не больше, - и от этого миллиметра по позвоночнику поднимался жар, до самого затылка. Я писала и думала: не останавливайся. Мел. Буква. Следующая. Буквы вышли крупнее обычного и чуть кривые. — Считаем с конца слова, - сказала я, повернувшись к аудитории. - Последний редуцированный всегда слабый. Предыдущий - сильный. Слабые исчезают. Сильные проясняются. Пятнадцать лет я это объясняла. Сегодня впервые услышала, что говорю. Сесть я не решалась. Я простояла полтора часа. К звонку гудели икры, блузка прилипла к спине, а лекция получилась. Я знала это по тишине: на задних рядах не шуршали. Я ни разу не сбилась и ни разу не свернула в отступление про двух профессоров, враждовавших в восьмидесятых, - свернуть было некуда. Меня всю держали здесь, снизу и изнутри. Телефон завибрировал в кармане жакета, когда я дописывала последний пример. Вибрация пришлась прямо в бедро; мел чуть не выпал. Читать я не стала, пока не опустела аудитория. «Как сидится?» Он, наверное, лежал у себя на тахте после смены - напротив моей ванной, в десяти метрах от неё и в восьми километрах от меня - и держал телефон над лицом. Я покраснела, одна, в пустом зале на двести мест. «Я не сижу. Стою». Ответ пришёл сразу. «Сядь. Десять минут. Потом можешь идти». Я опустилась на первую скамью амфитеатра - жёсткое дерево, отполированное поколениями студенческих брюк, - медленно, всем весом. Пробка ушла глубже. Я закрыла глаза. За стеной смеялись, по коридору прокатили тележку с проектором, а я сидела, держась обеими руками за край скамьи, и считала про себя, потому что смотреть на часы было стыдно. Он меня даже не видел. Никто не считал. А я сидела - потому что он написал «сядь». Встала я на исходе десятой минуты, по счёту, и пошла на семинар. * * * Весь день я носила в себе не пробку, а вечер. Пробка к обеду согрелась и перестала быть отдельной: металл взял мою температуру, и отличить его от себя можно было только на ходу. А «вечером выну» не согревалось. Оно сидело во мне твёрдое и холодное, как гвоздь, и от него внизу всё время тянуло. На семинаре я разбирала с третьим курсом чередование гласных и думала: вечером. На заседании кафедры обсуждали, кому отдать полставки, я подняла руку за кого- то, не расслышав за кого. В буфете стояла в очереди и считала, сколько часов осталось. Пять. Четыре с половиной. Числа шли медленно. Я сердилась на них, как на студентов, которые тянут с ответом. Домой я пришла в половине седьмого. Разделась в прихожей - по правилу - и пошла по квартире голая, с пробкой, и каждая половица под босой ногой отдавалась в ней отдельно. Пол был холодный. Металл внутри - тёплый. Я ходила между этими двумя температурами и не могла ни сесть, ни делать ничего толком. Пожарила ему котлеты. Себе ничего: после семи. Поставила чайник. Потом сделала то, чего от себя не ждала. Взяла с тумбочки банку с кремом, принесла на кухню и поставила на стол. Рядом с солонкой. На самое видное место. Пусть знает, что я тоже считала часы. В восемь ключ повернулся два раза. Я стояла на коврике в прихожей - так он входил каждый вечер, и я каждый вечер так стояла. Он разулся, прошёл на кухню и увидел банку. Остановился. Я видела со спины, как у него дрогнули плечи: засмеялся без звука. А потом сел ужинать. Он ел котлеты. Медленно. Отламывал вилкой, жевал, запивал чаем. Я стояла у плиты и смотрела, как он ест, и злилась - по- настоящему, до горячих ушей. Я весь день носила его «вечером», а он пришёл и сел есть, будто вечер начинается после котлет. — Ты обещал вечером, - сказала я. - Восемь часов - это вечер. Можешь проверить по словарю. — По Ожегову? — По Далю. У Даля вечер начинается с заката. — Закат сегодня был в четыре, - сказал он, не поднимая головы. - Значит, ты ждёшь четыре часа лишних. Надо было раньше сказать. И доел. И вымыл за собой тарелку - тщательно, с обеих сторон, - и поставил её в сушилку. Я смотрела на эту тарелку и думала, что сейчас что- нибудь разобью. — Иди сюда. Он поставил меня у стола и надавил ладонью между лопаток. Я легла грудью на клеёнку. Клеёнка была холодная, в жёлтую клетку, и пахла котлетами. Банка стояла у меня перед глазами, рядом с солонкой. Я слышала, как он отвинчивает крышку. Он вынимал медленно. Медленнее, чем утром вставлял. Металл шёл тяжело, неохотно, будто прирос, и в самом широком месте он опять остановился и держал, и я вцепилась пальцами в край стола. Потом металл вышел, и стало пусто. Пустота была холодная: после целого дня тепла туда пришёл кухонный воздух. Я ахнула вслух. Не от боли - от этого холода. Пусто было недолго. Он вошёл сразу, туда же, пока тело ещё не успело закрыться, - живой и горячий после стали, - и тело, которое с девяти утра отвечало на каждую ступеньку, ответило ему сразу, без перевода. Я не успела ничего решить. Меня кинуло вперёд, клеёнка прилипла к груди и отлипла с чмоканьем, солонка упала набок, покатилась и стукнулась о банку. Я сказала «ой» - удивлённо, как говорят, оступившись на лестнице, - и кончила, почти сразу, ещё не понимая, что это оно. Он не остановился. Держал меня за бёдра и двигался ровно, как дышат, и я лежала щекой на клетке, смотрела на опрокинутую солонку и чувствовала, как оно поднимается опять - оттуда же, снизу, от самого давления, медленно, без спешки. Второй раз был длинный. Я кусала край ладони, чтобы не кричать: за стеной соседка. Потом не кусала. Потом я сидела на полу, спиной к холодильнику, и смеялась. Не знаю над чем. Над солонкой. Над Далем. Он вытер стол тряпкой, поставил солонку на место, завинтил банку, сел рядом со мной на линолеум и притянул мою голову к себе на плечо. Мне было хорошо. И обидно: за тарелку, вымытую с обеих сторон, за котлеты, за четыре лишних часа. Обида не смылась. Она сидела во мне маленькая и твёрдая, там, где весь день была пробка, и я её не трогала - пусть сидит. — Завтра опять, - сказал он. — Да, - сказала я. Просто «да» - так на перекличке отвечают «здесь», когда называют твою фамилию. * * * Новый год мы встречали вдвоём. Он пришёл тридцать первого в три часа дня, с сеткой мандаринов и пакетом фарша с рынка, и сказал с порога: — Пельмени будем лепить. — Ты умеешь? — Научусь. Тесто я замесила сама, по маминому рецепту, на воде с яйцом. Раскатала, нарезала стаканом кружки. Он сел напротив, подвинул к себе миску с фаршем и взялся за дело с тем же лицом, с каким брался за чертёж. Пельмени у него выходили похожими на детали: не то шайбы, не то гайки. Края он защипывал так, будто герметизировал, и шов у каждого был толще начинки. — Это не пельмень, - сказала я. - Это сварной шов. — Зато не разойдётся. — Почему? — Я посчитал. Я стояла у стола голая, в мамином фартуке с подсолнухами - правило про «дома» распространялось и на тридцать первое декабря, - и мука была у меня везде: на руках, на груди, на бледной корове, которая выглядывала из- под фартука сбоку. Он показал на неё вилкой. — Корова в муке. — Мучная корова, - сказала я. - Прилагательное относительное. Корова, имеющая отношение к муке. Он засмеялся так, что выронил пельмень. Я тоже. Мы хохотали долго, до слёз - над коровой, над мукой, над его гайками, - и я заметила, что смеюсь в голос, а за стеной соседка, и мне всё равно. В кипятке его пельмени развалились первыми. Все до одного. Мои плавали целые, круглые, а его расползлись по кастрюле лоскутами теста и серыми комками фарша. Он смотрел в кастрюлю, как, наверное, смотрят на заваленный зачёт. — Сопромат, - сказала я. — Тесто. Тесто твоё. — Значит, я виновата? — Значит, методика. Ели мы из одной тарелки, его лоскуты вперемешку с моими целыми, со сметаной: сметану он разрешил «по случаю». В полночь он очистил мандарин и протянул мне дольку. — Можно? - спросила я. - Сладкое - спросишь. — Это не сладкое. Это витамин. В первом часу мы пошли в парк смотреть салют. Я надела платье, пальто и сапоги; под платьем, по правилу, не было ничего, а мороз стоял пятнадцать градусов. На мостике через пруд я сказала, что, если умру от переохлаждения, на кафедре решат, что я пьяная упала в сугроб. Он сказал: «Тогда я напишу объяснительную». Я спросила: «Без ошибок?» Он сказал: «С тремя. Чтобы ты поверила, что моя». В парке были только пьяные и собаки. Небо трещало и лопалось, и снег под ним становился то зелёным, то красным. Он взял меня за руку - на улице, при людях, первый раз. В июне он сказал: «Со мной тебя не увидит никто». В новогоднюю ночь нас и правда никто не видел: все смотрели вверх. Снежок в ухо он получил от меня на обратной дороге, у самого подъезда. Отвечать не стал. Стоял, вытряхивал снег из уха и улыбался, и я видела, какой он бывает, когда ему девятнадцать лет и ничего не надо решать. * * * После Нового года он сменил пробку на размер больше. Ко второй я привыкала дольше. С ней нельзя было бегать по лестницам, и я стала подниматься медленно, как поднимаются люди с больным сердцем. Нельзя было резко нагибаться: уронив ручку на семинаре, я попросила поднять её студентку из первого ряда, та удивлённо подняла, и весь оставшийся час мне казалось, что она смотрит. Чихнуть стало событием. На продавленные кафедральные стулья я опускалась поэтапно, как в холодную воду. — Опять радикулит? - спросила доцентка с соседнего стола. Тем же тоном, каким осенью сказала в трубку «мусор». Я кивнула. Она тоже. Однажды я потеряла нить. Стояла у доски, рассказывала про «дьнь», и, когда повернулась к аудитории, внутри что- то сместилось, - и я замолчала на полуслове. Двести человек смотрели на меня. Секунда. Две. — Простите, - сказала я. - На чём я остановилась? — На падении, - сказали с задних рядов. Поток засмеялся. Я засмеялась вместе со всеми, и уши у меня горели до звонка. Третья пробка появилась в феврале. С ней можно было только жить, как живут с погодой. Я поняла это в буфете, в очереди с подносом: я больше не думаю о ней каждую секунду. Я думаю о нём. Пробка была способом, которым он присутствовал в моём дне, - на заседании кафедры, на совете, на лекции, везде, куда раньше ему не было входа. На учёном совете это кончилось плохо. Я была официальным оппонентом на защите: кандидатская, синтаксис говоров, крепкая работа с одной дырой в методике, о которой я написала в отзыве две страницы. Отзыв я прочитала хорошо, стоя. Потом диссертант ответил на мои замечания, и председатель спросил: «Оппонент удовлетворён ответами?» - и надо было встать ещё раз. Я встала. Пробка двинулась. Я забыла, что он ответил. Помнила только, что надо сказать что- нибудь короткое и сесть. — Удовлетворена, - сказала я и села. Дыра в методике осталась дырой. Её видели все, кто читал мой отзыв, и все слышали, что я удовлетворена. Научный руководитель диссертанта, мой старый противник по всем советам, поймал меня в коридоре и сказал, улыбаясь: «Вы сегодня были неожиданно милосердны». Заведующий не сказал ничего. Только дольше обычного смотрел мне вслед. Вечером я рассказала это ему. Не пожаловалась - доложила. Он выслушал и спросил: — Тяжело было стоять? — Тяжело было думать. Пробку он вынул, как всегда, - сам, медленно, - и в тот вечер я не почувствовала ничего. Ни облегчения, ни холода, ни того, что бывает после. Лежала и думала про дыру в методике. Он заметил: он замечал всё. Спросил: «Где ты?» Я сказала: «На совете». Он не обиделся. Лёг рядом и молчал, и мне было всё равно, молчит он или говорит. Это напугало меня сильнее, чем совет. Через три дня прошло. К марту он уже входил в меня легко и почти без подготовки. Крема хватало на кончиках пальцев - и тело принимало его само, без той осторожности, с которой в первую ночь я учила его не спешить. Полнота была другая: не широкая и тупая, как от пробки днём, а живая, движущаяся, и где- то в середине этого движения я поняла, что могу кончить от одного этого. Без рук, без ничего другого. Волна начиналась низко, от самого давления, и поднималась медленно, пока мне не приходилось кусать подушку, чтобы не кричать. В первый раз я удивилась. Во второй - уже нет. Тело запомнило дорогу раньше, чем я успела решить, хочу ли я её знать. И после, когда он лежал на мне всем весом и дышал в затылок, я чувствовала не облегчение, а что- то более тихое и стыдное: что это место тоже стало его, окончательно, и что я больше не помню, каково было, когда оно было только моим. 7. Крюки Сорок в моём счёте называется «мыслете». Буква М, повелительное наклонение: мыслите. Думайте. В детстве, когда старая учительница показывала нам церковнославянскую цифирь, я решила, что это хороший знак, и с тех пор, сама того не замечая, ждала этого числа, как ждут обещанного. Кафедра отмечала мой юбилей в четверг, после второй пары. Столы сдвинули к окну, застелили клеёнкой в подсолнухах, которая живёт у нас в шкафу между диссертациями и электрическим чайником девяносто восьмого года. Лаборантка принесла из буфета пластиковые стаканчики, доцентка с соседнего стола - шампанское и шарф, который выбирала, как она сказала, «под ваши новые глаза», а заведующий - белые хризантемы и торт «Птичье молоко» в коробке с бантом. Хризантемы он вручил мне сам, глядя в лицо. Второй раз за пятнадцать лет. Говорили тосты. Что я лучший лектор факультета. Что на мои лекции ходят с чужих потоков. Что за последний год я удивительно похорошела - «и не спорьте, все видят», - и доцентка с соседнего стола посмотрела на меня поверх стаканчика так внимательно, что я поняла: видит она больше, чем все. Я улыбалась, благодарила, кивала. Садилась медленно, держась за край стола: третья пробка была на месте с семи утра. Под платьем, на животе, бледнела корова - две недели без маркера, почти одна тень. Доцентка отрезала первый кусок, самый большой, с шоколадной глазурью, и сунула мне тарелку - не глядя, на ходу, как вручают ведомость. — Я не буду, - сказала я. — В свой юбилей? - Заведующий поднял брови. - Это уже не принцип, это аскеза. Двенадцать человек смотрели на меня. Отказаться - значило объяснять, а объяснения у меня не было ни одного, пригодного для этой клеёнки. Сумка висела на спинке стула; телефон лежал в боковом кармане. Можно было выйти на площадку, к окну, и написать: «Можно?» Я представила это: я, юбиляр, у окна на лестнице, спрашиваю разрешения съесть кусок торта у человека, который сейчас сидит на сопромате. Представила - и взяла вилку. Первый кусок я съела ради стола. После четырёх месяцев диеты сладость ударила так, что заслезились глаза: суфле, холодное и упругое, шоколад, который треснул под вилкой, как тонкий лёд. Заведующий, решив, что я растрогана, похлопал меня по руке. Дальше я ела уже не ради стола. Я ела и думала о крюках. Они висели над кроватью с октября, пустые, пятый месяц, и я спала под ними, как спят под ружьём, которое повесили в первом действии и забыли. Сладкое у нас - «спросишь». Я не спросила. Что бывает, если не спросить, я не знала: до сих пор я всегда спрашивала. Вот это мне и хотелось узнать. Я видела вилку, тарелку, сколько осталось, и могла остановиться на любом куске. Мне исполнилось сорок. Мыслете. Я подумала - и доела. До последней крошки, которую прижала к тарелке вилкой. * * * Написала я с площадки, у окна: «Съела кусок „Птичьего молока“. Нарочно». Без «прости» и без вопроса. Прощения он не просил никогда, он просил правду. А вопросительный знак я в этот раз не поставила нарочно: пусть сам решает, о чём его спросили. Ответа я ждала у окна, как ждут вызова к доске, когда сами подняли руку. Что он сделает, я не знала. Ради этого незнания я и доела. Ответ пришёл через полчаса. «Буду в восемь». Так он не писал с сентября. С сентября у него был ключ, и он приходил, когда хотел, - без звонка, без «буду». Старая формула вернулась, как возвращается из архива дело, которое считали закрытым. Я прочитала её на лестнице и почувствовала сразу две вещи. Облегчение: он понял, что ему написали. И страх: «буду» - это обещание, а обещания у него исполняются. * * * Котлеты с гречкой я сделала днём, перед парами. Себе - нет: после семи у меня ужина не бывает. В восемь - два оборота, щелчок. Он вошёл, поставил ботинки на полку носками к стене и протянул мне коробку, обёрнутую коричневой бумагой и перевязанную бечёвкой. — С днём рождения. В коробке лежали наручи - широкие, из мягкой тёмной кожи, подбитые изнутри войлоком, на пряжках, с металлическим кольцом на каждом. И два коротких ремня с карабинами. Расстояние между крюками я знала. Я его знала с октября - не линейкой, собой. — Надень. Я застегнула их сама: сначала левый, потом, неловко, одной рукой, правый. Пряжки оказались тугими. Он проверил каждую двумя пальцами, как проверял в сентябре мой замок. — На кровать. Встань. Стоять в кровати, в которой тонут, трудно: перина подалась под ступнями, повела в сторону, и я ухватилась за его плечо. Он дал мне выпрямиться. Потом пристегнул левую руку к левому крюку, правую - к правому. Подёргал. Подтянул ремни на одну дырку. На полной стопе руки вытягивались вверх до предела, до звона в плечах. Если подняться на носки - становилось легче. Опустить руки было нельзя. Он отошёл к двери и посмотрел на меня, как смотрел на шведскую стенку, когда закончил её крепить: проверяя, держит ли. Мои часики стояли на тумбочке. Он взял их и развернул циферблатом к себе. Потом ушёл на кухню. Я слышала, как он открывает холодильник, как пищит микроволновка, как звякает вилка о тарелку. Он вернулся с тарелкой, хлебом и учебником, сел на стул у двери - тот, чью ножку он починил осенью, и стул не скрипнул, - поставил тарелку на колено, прислонил учебник к спинке кровати, у моих ног, и начал есть. * * * Больно было не очень. Это я отметила первым делом, почти с облегчением, - как отмечаешь на экзамене, что билет знакомый. Плечи тянуло, но терпимо. В школе на физкультуре нас так заставляли висеть на перекладине, пока физрук не досчитает до тридцати. Только физрук считал вслух. Через сколько- то минут - сколько, я не знала: часики смотрели на него - начали покалывать пальцы. Я поднялась на носки. Перина поехала, я качнулась, ремни натянулись и удержали. Плечам стало легче, кровь отхлынула от ладоней - и сразу заныли икры. Я опустилась на полную стопу, и снова зазвенели плечи. Носки - пятки. Плечи - икры. Тело само нашло этот маятник и раскачивалось на нём, а я смотрела, как он ест. Ел он, как всегда, - молча, до дна. Отламывал вилкой котлету. Читал. Время от времени, не глядя, брал из пенала выделитель и проводил по строке, и в тишине было слышно, как выделитель скрипит по бумаге. За стеной у соседки играло радио. Пудель, наверное, спал. Я начала считать - по вдохам, по- своему, по- дорожечному. Аз, веди, глаголь, добро, есть. Десять - «и». Двадцать - «како». На «мыслете» я едва не рассмеялась вслух: сорок. Хороший знак. Потом сбилась и начала заново. Потом сбилась опять. Страшно было не от боли. Страшно было оттого, что я не знала, когда это кончится. Скажи он «двадцать минут» - я простояла бы и сорок, и час: я умею терпеть то, у чего есть край. Вся моя жизнь состоит из того, у чего есть край. Пара кончается звонком. Семестр - сессией. Защита - голосованием совета. Даже бессонница кончается будильником. Здесь не было звонка. Был он, котлета, учебник, скрип выделителя - и каждая секунда, которая могла оказаться последней, а могла не оказаться. Решить, правда, я могла. Слово было при мне, я потрогала его языком. Но «стой» - стоп- кран. Его дёргают, когда поезд горит. Поезд не горел, он просто шёл, неизвестно сколько, и довозить до станции было не мне. — Сколько... - начала я и замолчала. Он поднял глаза. Подождал - вдруг я закончу. Я не закончила. Он вернулся к учебнику. В какой- то момент он встал, поставил тарелку на стул и подошёл. Взял мою ладонь в свою - снизу, как берут чашку. Нажал ногтем на подушечку пальца, посмотрел, как белое пятно наливается розовым. Потрогал другую ладонь. Приложил тыльную сторону руки к моей щеке. — Нормально, - сказал он себе, как говорят, проверив, закрыт ли кран. И вернулся к стулу. Хуже всего было, как спокойно он проверил мои пальцы. Ему не нужно было спрашивать, как я себя чувствую: он знал это лучше меня. Я поняла, что, скажи я сейчас «не могу», ничего не изменится: он сам решит, могу я или нет, и решит правильно. Он всегда считал точнее меня - ступеньки, мешки, родинки. Он доел, отнёс тарелку, вернулся с чаем. Перевернул страницу. Ещё одну. Я стояла то на носках, то на пятках и смотрела на часики, которые смотрели на него. Где- то на третьем круге счёта мне стало всё равно. Пришла тишина - та самая, которую я однажды уже слышала, с костью в зубах. Плечи гудели, икры горели, но мысль о том, когда это кончится, разжала пальцы и отпустила меня. Кончится, когда кончится. Это не моё дело. Впервые за весь вечер - может быть, впервые за сорок лет - мне не надо было решать даже про время. Он закрыл учебник. Подошёл, встал на край кровати - перина подо мной качнулась, - отстегнул карабин с левой руки и сам, придерживая за локоть, медленно опустил её вниз: рука опускаться не хотела, она забыла, как это делается. Кровь вернулась в неё горячими иголками, от плеча до кончиков пальцев, и я застонала сквозь зубы. Потом правую. Ноги не удержали, и перина приняла меня, как вода. Он сел сзади и стал растирать мне плечи - сильно, почти больно, большими пальцами вдоль лопаток, как, наверное, растирают на товарной друг другу спины после цемента. — Ты могла не писать, - сказал он. — Не могла. — Почему нарочно? Я молчала. Он ждал. — Они висят с октября, - сказала я наконец. - Пятый месяц. Я устала смотреть на них снизу. Его пальцы на моих лопатках остановились. Я слышала, как он думает: по дыханию. Потом он засмеялся - коротко, в нос, как смеются, когда в собственном чертеже находят чужую линию и линия оказывается правильной. — Ты меня купила, - сказал он. - Тортом. — «Птичьим молоком». Он не ответил. Пальцы пошли снова, медленнее и жёстче, и мне показалось, что он злится - на себя, не на меня. Мне это понравилось больше, чем следовало. Он порылся в кармане и достал маленькую конфету в золотой фольге. Развернул - фольга хрустнула в тишине оглушительно, как тогда, летом, на кухне. Трюфель, круглый, обсыпанный какао. Он поднёс его к моим губам. — Сладкое - из моих рук, - сказал он. - С днём рождения. Я взяла конфету губами с его пальцев. Какао легло на язык сухой горечью; потом треснула скорлупа. Я не жевала - держала, пока не осталась одна память. Летом я записала это как первый научный результат: разрешённая конфета вкуснее неразрешённой. Теперь результат подтвердился на повторной выборке. Из чужих рук - слаще, чем «Птичье молоко» целиком, и я не понимала почему, и плакала, сидя на краю кровати, с наручами на запястьях и с затёкшими руками, которые лежали на коленях, как две вещи, взятые напрокат. Он вытер мне щёки большим пальцем, расстегнул пряжки и сложил наручи обратно в коробку. Коробку убрал в ящик тумбочки, под платки - к кости и к прибору. Ящик закрылся без рывка. Он его тоже когда- то починил. 8. Часы Он сказал это между делом, в воскресенье, доедая омлет и глядя в телефон: — На неделе, может, зайду с приятелем. — Конечно, - ответила я. Ответила автоматически: «конечно» у меня теперь выходило само, как у студентов «здравствуйте» в коридоре. Сидела я, как всегда, пока он ест, на полу у его левой ноги, и ладонь его лежала у меня на затылке. Спросить «с каким?» мне никто не запрещал. Я не спросила: вопросы в моём блокноте давно были одного вида, «можно?», и про его приятелей там графы не было. «Приятель» прозвучало как «зайду в хозяйственный». До четверга я об этом не вспомнила. * * * В четверг в семь я бежала по дорожке. Двадцать пять минут, скорость семь с половиной: в марте он прибавил. Дорожка стояла носом к балкону, и в тёмном стекле я видела себя: голую, красную, с прядью, прилипшей ко лбу, с коровой на животе, которую он обновил в понедельник. Я считала шаги: аз, веди, глаголь. Два оборота, щелчок. И сразу - второй голос. Мужской, незнакомый, смеющийся. Тело отдёрнулось раньше меня. Руки метнулись - одна к груди, другая ниже; нога сбилась с ритма, лента потащила меня назад, и я вцепилась в поручень. Дверь в комнату открылась. — Продолжай, - сказал он. Не повысил голоса. Сказал так, как говорят «сиди» собаке, которая вскочила, когда в дом вошли гости. Между его «продолжай» и моим следующим шагом была секунда, не больше. В неё поместилось всё, что я умею: сойти с ленты, сдёрнуть с дивана плед, сказать «простите, я не одета» тем голосом, каким выставляют из аудитории опоздавших. Выставлять я умею пятнадцать лет. Ноги этого не знали. Ноги знали «продолжай». И я продолжила. Руки вернулись на поручни. В тёмном стекле я видела, как они входят: он - первым, за ним парень в куртке нараспашку, высокий, стриженный почти под ноль, лет двадцати с небольшим. Кажется, с товарной: руки у него были такие же. Он жевал жвачку. Он был в ботинках. У меня разуваются все. Сантехник разувается. Мастер из ЖЭКа, которого я пускаю раз в год, разувается и стоит в прихожей в носках, стесняясь дырки на большом пальце. Этот прошёл в комнату в зимних ботинках, с мартовской кашей на рубчатых подошвах, и за ним по паркету тянулись мокрые следы с песком. Я смотрела в стекло на эти следы. Раньше, чем на него. Раньше, чем на себя. И только потом поняла, что злюсь. Не на гостя - на того, кто его привёл. Злость была простая, без пунктов: убила бы. Его затылок в стекле, его спокойствие, его «продолжай». Я бежала и думала: убила бы. Это было первое ясное слово за весь вечер, и оно было моё. Они сели на диван. У меня за спиной. — Видишь, как держит темп? - сказал он. - В ноябре на пятой минуте задыхалась. Гость что- то ответил, я не разобрала. Он засмеялся. Дальше он говорил обо мне. Подробно, спокойно, со знанием дела - так рассказывают знакомому про машину, на которой полгода ездили сами: какая я горячая. Как быстро учусь. Что умею теперь из того, чего не умела в мае. Какая у меня стала... - тут он произнёс одно слово, от которого у меня сбился шаг и пришлось перехватить поручень, - и гость коротко хмыкнул. Жвачка щёлкнула у него во рту. На табло светилось 21:14. Потом 21:15. Я смотрела на цифры и говорила себе: это табло. Это цифры. Только не стекло. Такое кино я видела. Про троих. Смотрела ночью, с выключенным звуком, в те вдовьи годы, когда в ящике тумбочки под платками лежал вибратор, а больше не лежало ничего, и сама себе не признавалась, что смотрю. Мне ни разу не пришло в голову, что однажды я окажусь его главной героиней. В тех фильмах всё начинается сразу, без предисловий. Здесь было предисловие, и героиня всё ещё бежала. Табло показало 25:00. Дорожка запищала и стала замедляться. Я сошла на пол и повернулась - и не знала, куда деть руки. Гость смотрел мне на живот. Шевелил губами. Потом прочитал вслух, по слогам, как читают вывеску из окна автобуса: — Жир- на- я... ко- ро- ва. И засмеялся. Не зло - с удивлением, как смеются над смешной вывеской. — Это для мотивации, - сказал он. Мой. Спокойно, как объясняют, зачем на станке красная кнопка. Надпись была сделана для того, кто смотрит. Я это знала с ноября. Я не знала только, что смотреть будет кто- то, кто жуёт жвачку. — Иди сюда, - сказал он. Я пошла. «Иди сюда» я слышала каждый вечер, и каждый вечер оно значило одно и то же: его руки, его голос над ухом. На это значение я и пошла. Гость поднялся мне навстречу - вежливо, как встают, когда в комнату входит женщина, - и по тому, как он встал, я поняла, что у слова теперь другое значение. Поняла уже на ходу. * * * Дальнейшее я помню кусками. Не как сон: во сне бывает связно. Кусками, между которыми - ничего. Ванная. Тёплая вода. Запах моего геля с зелёным чаем, резкий, будто его разлили в чужой квартире. Четыре руки. Две я знала. Две другие были шершавые, с мозолями, как наждачка, - сначала неуверенные, потом увереннее. Гость жевал. Я слышала жвачку у самого уха, мокрую, щёлкающую. Его голос надо мной, ровный, довольный: «Потрогай, какая упругая попа. Кожа. Гладкая, нежная, да?» Меня мыли, как соседка, наверное, моет пуделя перед выставкой: с гордостью за хозяина. Я хотела его ударить. Своего. Мыльной ладонью, по лицу, со всего плеча, как не била никого никогда, даже в детстве. Рука держалась за кафель. Я стояла и смотрела на трещину в эмали у слива - трещину я заметила лет пять назад и всё собиралась вызвать мастера. Это было единственное в квартире, чего он так и не починил. Над раковиной было окно, а в окне, напротив и чуть выше, - его окно. Тёмное. Смотреть оттуда было некому: все, кто смотрел, были здесь. Полотенце. Прихожая. Мокрые следы на паркете, уже подсохшие по краям, с песком. Человек в очках на стене смотрел мимо - как смотрел всегда, - и мне захотелось, чтобы он посмотрел на меня. Хоть раз. Спальня. Шведская стенка в углу, крюки под потолком. Кто- то включил ночник, кто- то выключил верхний свет. Он лёг на спину и потянул меня на себя, и я подчинилась, как подчинялась всегда: привычно, почти с облегчением, потому что это хотя бы было знакомо. — Можно? - спросил гость. Не меня. Его. — Давай, - сказал он. Моё слово. Его ответ. Между ними - я, и меня никто ни о чём не спросил. Он вошёл в меня первым. Это было знакомо - его размер, его ритм, то, как он заполняет. А потом сзади тоже вошли. Медленно, осторожно, но вошли. Я тихо вскрикнула - не от боли даже, от того, что это случилось. Что кто- то чужой оказался внутри меня одновременно с ним. Полнота была чудовищная, неправильная, слишком много всего сразу. Тело не понимало, куда девать это ощущение, и отвечало на него тем единственным способом, которому его научили: сжатием, влажностью, короткими судорогами, которые я не контролировала. Я слышала свой собственный голос - тонкий, чужой, - и не узнавала его. Браслет на запястье гостя вдавливался мне в бок звеньями. Гость не снял часы. Они тикали - или мне казалось, что тикали: у меня в спальне тикало всё, мои часики на тумбочке, его часы, кровь в ушах. Потом в джинсах на полу зажужжал телефон, и гость сбился и посмотрел вниз, на джинсы. На секунду. Потом продолжил. Эту секунду я помню лучше всего. Гость был неумелый. Я чувствовала это: его руки дрожали, он торопился и тут же замирал, боялся сделать больно и всё равно делал. И от этой неумелости становилось ещё стыднее. Как будто меня не только отдали, но и отдали тому, кто не знает, что с этим делать. А он - мой - лежал подо мной, держал меня за бёдра и говорил гостю что- то тихое, спокойное, как объясняют, куда положить руки. Ладонь он с моего рта к тому времени убрал. Говорить было уже нечего. Где- то тут я опять оказалась наверху - как тогда, с костью, на антресолях. Висела под потолком, рядом с крюками, и смотрела вниз: на женщину, которую держат с двух сторон, на её спину, на то, как она двигается. Только тогда наверху было тепло. Теперь - холодно и злобно, и сверху мне хотелось её пнуть. Потом он встал. Натянул футболку, взял с подоконника учебник и сел на стул у двери - на тот самый, на котором сидел в мой юбилей, с тарелкой на колене. — У меня зачёт в пятницу, - сказал он. - А ты займись гостем. Помоги ему. Он тоже хочет тебя попробовать спереди, а у него пока не выходит. «Пока» я расслышала даже оттуда, сверху. Моё слово, июньское. Значений у него три, я разобрала их ещё на кухне, над сладким чаем, и ни одно не значит «больше никогда». Гость сидел на краю кровати. Я сползла на пол, на коврик. Как оказалась на коленях, не помню. Ботинки. Он так и не разулся. Мокрые зимние ботинки стояли у моих колен, и шнурок на левом развязался, и я смотрела на этот шнурок, и мне хотелось его завязать. Всерьёз. Аккуратно, на бантик. Это желание я тоже помню. Шелест страниц. Скрип маркера по бумаге. Со стула он не вставал. Чужая рука у меня на затылке. Чужой вкус во рту, пополам с мятной жвачкой: он её так и не выплюнул, прилепил к спинке кровати. Чужие часы у самого виска. За стеной у соседки играло радио, передавали погоду, и я услышала температуру: минус два. Летом, под другую погоду, я тоже слушала это радио. Тогда было двадцать шесть. Это был очень долгий вечер. Потом снова была кровать. Потом гость ушёл. Из спальни я слышала, как они разговаривают в прихожей. — Ну ты даёшь, - сказал гость. - С меня ящик. Пацаны не поверят. — А им и не надо, - сказал он и засмеялся. Перед уходом гость заглянул в спальню и сказал: «Спасибо». Негромко, вежливо, как говорят «спасибо» хозяйке за ужин. Из всего вечера именно это «спасибо» оказалось тем, от чего мне захотелось закрыть лицо руками. Я не закрыла. Руки лежали поверх одеяла, и я не помнила, мои ли они. Он вернулся, разделся, лёг рядом, обнял меня со спины и почти сразу уснул: в пятницу у него был зачёт, а в пятницу ночью - вагон. Его ладонь лежала у меня на животе, на корове. Та самая ладонь. В июне, после кости, он лёг на меня поверх одеяла, одетый, держал всем собой и говорил что- то быстро и, кажется, испуганно. Потом спросил: «Ты здесь?» Вопрос был трудный, и я ответила не сразу: «Рядом». Сегодня спрашивать было некому. Он дышал мне в затылок - длинный вдох, пауза, выдох с присвистом - и спал. Я ответила ему сама, про себя, на тот июньский вопрос: нет. Меня здесь нет. Тело возвращалось не сразу и не всё. Сначала бок: на нём остался отпечаток браслета, звено к звену, и я нашла его в темноте пальцами. Потом вкус - сухой и чужой, с мятой. Потом запахи. От подушки тянуло табаком и дешёвым одеколоном с хвоей. От меня пахло моим гелем, которым кто- то вечером мыл меня в ванной. «С меня ящик». Значит, был спор. Значит, на товарной кто- то не поверил, что я бываю, - и ему понадобилось, чтобы поверили. Ящик пива. Я лежала и пересчитывала: бутылок в ящике двадцать. Двадцать бутылок. Как дорожек. Мне стало смешно, страшно смешно, я зажала рот подушкой, чтобы не разбудить, - и не поняла, смеюсь я или нет. Ладонь у меня на животе была тяжёлая и тёплая. Убрать её было просто: взять за запястье и переложить на одеяло. Я взяла. Подержала. Положила обратно. Другого тёплого места на мне не осталось, и грела его та же рука, которая вечером закрыла мне рот. Просить защиты от него я могла только у него. Я лежала и злилась - на него, на гостя с его жвачкой, на соседку за стеной, на себя, на тело, которое отвечало им обоим без разбора, как пудель за стеной виляет хвостом всякому, кто откроет дверь, - по очереди и на всех сразу, и ни на ком не могла остановиться. Стучали зубы. Может, от холода. В четвёртом часу я выбралась из- под руки, взяла на кухне тряпку и таз и на коленях - опять на коленях, но хотя бы с тряпкой - оттёрла в прихожей и в комнате следы его ботинок. Песок скрипел под тряпкой. Я тёрла, пока паркет не стал мокрым и одинаковым. Потом вылила воду, вымыла таз и легла обратно, под ту же руку. Рука во сне подтянула меня поближе. Я позволила. Под утро пришёл страх попроще, дневной. Гость - с товарной, и с него ящик. Сегодня же вся товарная будет знать, сколько минут я держу темп, какая у меня кожа и то одно слово. Мой первый пункт, «никто не должен знать», кончился ещё в июне, в ночь с костью, и тогда мне было почти смешно: ну увидит соседка, ну пудель. В ту же ночь, складывая ремень вдвое, он сказал: «Со мной тебя не увидит никто». Я поверила. * * * Омлет утром сделала я. Вернее, руки: достали сковородку, разбили три яйца, одно неудачно, желтком наружу, - и над этим желтком я чуть не разревелась, всерьёз, как над непоправимым. Руки подцепили желток скорлупой, взбили, посолили. Они знали, сколько соли. Я стояла рядом и смотрела на них, как в гостях смотрят на чужую хозяйку. Ел он молча и до дна. Я сидела на полу у его левой ноги. Ладонь легла мне на затылок. Ночью я хотела именно её, хотела так, что ушла с тряпкой в прихожую, лишь бы не разбудить его и не попросить. Теперь она лежала, а я смотрела в линолеум и считала клетки. Он допил кофе, наклонился, поцеловал меня в висок и сказал: — Ты была умница. Так говорят ребёнку, который не плакал у зубного. Так я пятнадцать лет говорю студентам, когда они отвечают лучше, чем от них ждали. Мне его поставили за вечер, на который я не записывалась. И шея под его ладонью потеплела. Сразу, сама, как в мае в прихожей, когда он первый раз намотал мои волосы на кулак. После всего - от «умницы». Я сидела на полу и чувствовала, как это тепло растекается по плечам, благодарное, собачье, и ничего не могла с ним сделать. Вечер со мной сделали. Тепло я сделала сама. Я проводила его до двери, голая, как провожала каждое утро с сентября. Ключ снаружи, шаги вниз - пролёт, второй. Хлопнула подъездная дверь. На кухне тикали часы. Без двадцати девять. В девять у меня была лекция. Я позвонила лаборантке и сказала, что заболела: давление. Правая рука держала левый локоть, но лаборантка этого не видела. Лекцию я отменила. Первый раз за пятнадцать лет. В семь он придёт поесть перед вагоном: пятница. Я посчитала, и числа впервые со вчерашнего вечера пошли: десять часов. В семь повернётся ключ, он скажет «иди сюда», и я пойду. Это я знала твёрдо. Значит, разговора не будет. Разговор о границах я однажды уже готовила, с тремя пунктами в кармане, - открыла ему дверь, отступила на шаг, и он вошёл. К семи всё должно быть сделано так, чтобы говорить было не о чем. Я принесла из кладовки стремянку и полезла на антресоль за большим синим чемоданом на колёсиках. Последний раз я ездила с ним в Анапу, ещё с мужем. На верхней ступеньке стремянка качнулась, и я вцепилась в антресоль с таким ужасом, будто подо мной обрыв, а не паркет в прихожей. И засмеялась вслух, одна: после вчерашнего - испугаться стремянки. Смеялась долго, пока смех не съехал во что- то другое. Тогда я стащила чемодан вниз, села на нижнюю ступеньку, обняла его и ревела, уткнувшись в пыльный синий бок. Человек в очках на стене смотрел мимо. — Не смотри, - сказала я ему. Он и не смотрел. Собирала я долго и глупо. Зубную щётку положила, вынула - вечером ему чистить зубы, подумала я и испугалась этой мысли, до того она была домашняя, - и положила обратно. Рубашки сложила, как свои: рукава назад, ворот к вороту. Разозлилась на собственную аккуратность, скомкала обе, сунула комом. Потом вынула и сложила заново: мятого он не любит. Свитер висел на спинке стула. Я прижала его к лицу раньше, чем успела себе запретить. Он пах им: грифелем и железной дорогой. Тот, кто после кости спрашивал испуганным голосом «ты здесь?», и тот, кто вчера сказал гостю «давай», были одним человеком, и я знала обоих. Ни того, ни другого я не выдумала. К одиннадцати чемодан был собран. Зубная щётка. Бритва. Две рубашки, свитер, носок из пододеяльника. Трещотка с битами. Маслёнка с длинным носиком, которой он смазал мне все петли. Коробка с наручами - из ящика тумбочки, из- под платков. Кость и вибратор я оставила: они были мои. Кость я подержала в руке, прежде чем убрать обратно. «Стой». Вчера я его почти сказала - половину. Вторую половину накрыла ладонь. Обещание было его: скажу - остановится. Он обещал это в мае, носом в подушку я ему продиктовала, и он сказал «слышу». Вчера он не услышал. Или услышал. Последним был маркер. Он пах спиртом даже сквозь колпачок. Я положила его в чемодан. 9. Замок Объявление висело на двери подъезда, сколько я себя помню: «Вскрытие замков. Замена. Круглосуточно». В одиннадцать двадцать я набрала номер. Мастер приехал через час: грузный, лет шестидесяти, в спецовке поверх свитера, с брезентовой сумкой, в которой глухо звякало железо. Он постучал костяшками по двери, как по арбузу, повернул мой ключ туда- сюда - замок, смазанный осенью, ходил мягко, без единого звука - и спросил: — Личинку меняем или весь? — Весь. — Ключи потеряли? — Нет, - сказала я. - Отдала не тому. Мастер посмотрел на меня поверх очков, хмыкнул и ничего не сказал. За сорок лет круглосуточной работы он, видимо, слышал и не такое. Пока он сверлил, я стояла в комнате с телефоном в руке. Открыла контакт. Фотографии у контакта не было: имя, номер - и всё. Номер я знала наизусть: с мая он звонил мне в четыре, и последние цифры я узнавала раньше, чем имя. «Заблокировать абонента? Вы не будете получать от него звонки и сообщения». В прихожей визжала дрель - тонко, на одной ноте, - и я подумала, что этот звук в моём доме до сих пор означал его. Я нажала «Заблокировать», и дрель, будто по команде, замолчала. В квартире стало так тихо, что было слышно, как тикают часы над холодильником. Новый замок оказался тугим. Ключ поворачивался с усилием, с хрустом, и дверь приходилось прижимать плечом - как прежнюю, до того как он её смазал. Я обрадовалась этому хрусту, как старому знакомому. Мастер вручил мне три ключа на кольце - длинных, с замысловатыми бороздками, ещё в заводской смазке. — Три штуки, - сказал он. - Не раздавайте кому попало. — Не буду. * * * Остаток дня я делала то, что делают после ремонта или после похорон: убирала. Сняла постельное бельё и запихнула в машинку. Открыла все форточки, и мартовский сквозняк понёс по квартире запах талого снега. Сдёрнула с холодильника миллиметровку с диетой и, прежде чем выбросить, перечитала зачем- то: «Хлеб: один кусок, чёрный (обсуждается)». Его наклон в семьдесят пять градусов, моё красное «тся» над его мягким знаком, моя четвёрка с плюсом в углу. Выбросить я её не смогла. Сложила вчетверо и сунула в блокнот. Потом встала под душ, смочила ватный диск водкой из морозилки и тёрла живот, пока кожа не покраснела и не начала саднить. Буквы побледнели, но не ушли: за четыре месяца маркер въелся, и на месте коровы осталась серая тень, как от снятой со стены картины. Если не знать, можно принять за синяк. Я знала. Штору в ванной я задёрнула до упора. Так, как задёрнул её он в первое утро. Теперь - я. Вечером я оделась. Джинсы, старый серый свитер с растянутым воротом, шерстяные носки. Ткань показалась странной, тяжёлой, почти чужой: четыре месяца я ходила по этой квартире голой, и теперь в свитере чувствовала себя голее, чем без него. Под джинсами не было ничего. Это я заметила, только когда застегнула молнию: правило держалось, хотя его никто не держал. По пятницам он заходил поесть перед разгрузкой вагонов. Я поставила синий чемодан у двери, села рядом на табуретку и стала ждать. * * * Он пришёл в семь. Шаги я узнала на лестнице за два пролёта: лёгкие, быстрые, через ступеньку. У двери они остановились. Звякнули ключи. Ключ вошёл в скважину до половины и упёрся. Он вынул его - я словно видела, как он на него смотрит, - вставил снова. Ключ не шёл. Тишина. Потом звонок: один, короткий. Так он звонил когда- то, в мае, в первый раз. Я не шевелилась. Открыть я собиралась сама: открыть, вытолкнуть чемодан, закрыть. Три движения, на каждое по секунде. — Открой, - сказал он из- за двери. Не громко. Обычным голосом, каким говорил «раздевайся» и «продолжай». Голос прошёл сквозь дерматин, сквозь утеплитель, сквозь новую личинку с замысловатыми бороздками и лёг мне на затылок, туда, где лежал всегда. Теперь выходило, что открываю я потому, что он велел. Я посидела ещё - пять секунд, десять, - чтобы между его «открой» и моей рукой прошло время и рука успела стать моей. За дверью ждали. Ждать он умел. Я встала. Отперла - три оборота, тугих, с хрустом, - и открыла. Он стоял на площадке, с сумкой на плече, в расстёгнутой куртке. Посмотрел на меня - на джинсы, на свитер, на носки - так, как смотрят на человека в карнавальном костюме: с интересом и без тени тревоги. Потом на чемодан. Я толкнула чемодан к порогу. Колёсики стукнули о металлическую планку, чемодан перевалился наружу и встал у его ног. Он его не взял. Он смотрел на меня. Этот взгляд я знала: так он смотрел, переступая порог, и в ответ на этот взгляд я опускалась на коврик. С сентября - почти каждый вечер. Колени сложились раньше, чем я поняла, что происходит. Я не решала вставать на колени: я уже стояла на них - на коврике, на своей стороне порога, в джинсах и в старом свитере - и смотрела на него снизу. Тело сделало это само, как делают лишний шаг, когда лестница уже кончилась. Он увидел. Я поняла это по тому, как дрогнул у него угол рта, - не усмешка, нет; что- то вроде внимания. Колени остались его. Рука оказалась моя: я взялась за край двери и закрыла её. С колен. Щёлкнула защёлка. Я дотянулась до замка и повернула - раз, другой, третий, двумя руками: тугой. Второй раз в жизни я закрывала за ним дверь на коленях. В сентябре - чтобы не увидела соседка. Теперь - чтобы не видеть его. Колени разницы не знали. Я села на пол, спиной к двери, и закрыла лицо руками. Он стоял за дверью долго. Я слышала его дыхание - или мне казалось. Он ничего не сказал. Не позвонил второй раз, не постучал. Одну руку я отняла от лица и держала на замке. Ключа у него больше не было; держала я от себя. Потом чемодан оторвался от пола - колёсики не стукнули, он понёс его на руке, как носил по сходням ящики со стеклом. Шаги вниз. Пролёт. Второй. Подъездная дверь - пружина, как выстрел. Я сидела на полу, пока не затекли ноги. Потом встала и, не зажигая света, пошла в ванную. Отодвинула штору - на ладонь, не больше. В его окне зажёгся свет. За серым тюлем никто не стоял. Потом свет погас: он ушёл на товарную. Вагон ведь не знает, что у кого- то сегодня другие планы. Я задёрнула штору обратно. До упора. * * * В час ночи я включила телевизор. Это было глупо, и я понимала, что это глупо, но всё равно сидела на диване в свитере и искала тот сериал про врачей. Нашла. Третий сезон, седьмая серия. Анестезиологиня выжила. Её вытащили в самом конце, когда кардиомонитор уже пищал ровной линией, и главный хирург, усталый красавец лет сорока, сказал над ней: «Не сегодня». Я досмотрела до титров, потом ещё серию, и ещё, и уснула на диване, в одежде, при включённом телевизоре. В двадцать три ноль- ноль свет никто не погасил. В субботу я не стала называть кухне счёт. Это была первая суббота с июня, когда я не считала. * * * В понедельник у меня была лекция, а между второй и третьей парой - окно в сорок минут. Универмаг стоит через дорогу от главного корпуса. Летом, в первый день без белья, я знала про него всё: что там продают трусы за двести рублей и что надеть их можно в кабинке на втором этаже, в нашем туалете с окном во двор и вечной лужей у раковины. Знала в двенадцать, в два и в четыре. И не пошла. Я перешла дорогу на зелёный. Трусы за двести стоили теперь четыреста. Я взяла их - белые, хлопковые, как в больнице, - а потом, у самой кассы, вернулась к стойкам и сняла с вешалки тёмно- зелёный комплект с кружевом по краю. Размер назвала вслух. Заплатила треть зарплаты и на чек не посмотрела. Кабинка была та же: крайняя, у окна, с крючком на одном шурупе. Лужа у раковины - на месте. Сначала я надела белые. Резинка легла на кожу, как чужая рука: девять месяцев на этом месте ничего не было. Потом сняла их, сунула в пакет и надела зелёное. Верхний край кружева лёг ровно поверх серой тени на животе, от первой буквы до последней. Надписи не стало видно. Рука сама потянулась к телефону: сфотографировать, отправить, написать «Можно?». Отправить было нельзя - он был заблокирован. Я всё- таки сфотографировала: зелёное кружево, колени, носки туфель и край лужи, затёкшей под дверь кабинки. Фотография вышла кривая. Мои снимки с метром - первого числа, анфас и в профиль - лежали где- то у него. Этот был мой. На третью пару я вошла в белье. Двести человек не заметили ничего. Я заметила всё. Летом я постояла у этой двери и не пошла. Теперь пошла. 10. Река Конверт я нашла в почтовом ящике на шестой день. Он лежал между квитанцией за свет и листовкой пиццерии - толстый, белый, без марки, без адреса, без имени. От кого он, я поняла раньше, чем взяла его в руки: по клапану, заклеенному ровно, без единой морщинки. Подниматься в квартиру я не стала. Села на ступеньку между первым и вторым этажом, под тусклой лампочкой, и вскрыла. Фотографии. Десять штук, на плотной глянцевой бумаге, по две на месяц: анфас и в профиль. Кухня, стена у плиты, верхний свет, без вспышки - моя методика. Женщина с жёлтым портновским метром вокруг талии. На обороте каждой - дата и число, его чертёжным шрифтом, с наклоном в семьдесят пять градусов. Первое ноября - девяносто шесть. Первое декабря - девяносто три. Первое января - девяносто. Первое февраля - восемьдесят восемь. Первое марта - восемьдесят шесть. Последней было три недели. Я разложила их на ступеньке веером, как раскладываю на столе экзаменационные билеты. В ноябре женщина на снимке стояла, как стоят у стенки в милиции: плечи вперёд, подбородок вниз, руки не знают куда. К марту она стояла прямо. Плечи развернулись. Подбородок поднялся. На её животе, начиная с декабря, были буквы - и на снимках они читались правильно, слева направо, не перевёрнутые и не задом наперёд. ЖИРНАЯ КОРОВА. Так их видел он. Впервые за четыре месяца я прочитала эту надпись так, как читал он, - и на мартовском снимке она была почти не видна, одна тень. В конверте лежала ещё флешка, маленькая, синяя: файлы, надо полагать. И на дне, в уголке, - ключ. Будочный, со свежими блестящими зубцами, тот самый, который он сделал в сентябре за двадцать минут, пока я жарила лук. Теперь он не открывал ничего: замок был новый, тугой, с хрустом. Записки не было. Я потрясла конверт над ступенькой. Ничего. Он вернул мне снимки и ключ. Всё, чем смотрел, и всё, чем входил. Не позвонил с чужого номера, не караулил у подъезда, не прислал соседку с пуделем. Отдал все рычаги - и отошёл. Я была свободна. Совсем. Фотографии я убрала в нижний ящик комода, под зимние колготки: сожгу потом, когда будет настроение. Ключ повесила в прихожей на крючок, туда, откуда он снял его в сентябре на полчаса. Настроения сжечь фотографии так и не случилось. * * * Свобода оказалась похожей на актовый зал после выпускного: шары под потолком, конфетти на полу, эхо - и никого. Бельё я теперь носила. Каждое утро открывала ящик, где оно лежало стопками, краем к краю, и надевала - сначала зелёное, потом белое за четыреста, потом купила ещё. Надевала, как надевают значок. Резинка весь день напоминала о себе, и к вечеру я ждала минуты, когда можно будет снять. Без него правило отменилось. Отмена ощущалась как новое правило. Ела я, что хотела. Это была первая новость. Вторая - что я ничего не хотела. В понедельник по дороге с работы я купила в кондитерской у остановки эклер - большой, с заварным кремом, - донесла до дома в картонной коробочке с ленточкой и поставила в холодильник, рядом с миской для пуделя. Вечером открыла холодильник, посмотрела на коробочку и закрыла. Во вторник тоже. В четверг выбросила эклер, не развязав ленточку. Ложилась я, когда хотела. Оказывалось - в одиннадцать: без пяти одиннадцать тело само вставало с дивана, шло в ванную, чистило зубы, клало телефон экраном вниз на комод - и ложилось. Однажды я нарочно не легла: сидела до двух с книгой, не прочитав ни страницы, и на следующий день читала лекцию с таким лицом, что доцентка с соседнего стола спросила, не умер ли кто. Смотрела я, что хотела. Досмотрела сериал про врачей до конца сезона, потом следующий, - а потом сериал кончился, и я целый вечер листала каталог: тысячи названий, и ни одного я не смогла выбрать. В конце концов выключила телевизор и долго сидела перед тёмным экраном, в котором отражалась женщина в халате. Халат был тот же, с драконами. Пояс я достала из шкафа, где он провисел с мая, и вдела в петли. Халат сразу стал чужим. Дорожку я накрыла простынёй - просто больше не могла проходить мимо - и, только набросив, вспомнила, что так завешивают зеркала в доме, где покойник. Шведская стенка стояла в спальне. Крюки висели над кроватью. Выкрутить их без перфоратора было нельзя, а перфоратор был у него. В бассейн я решила больше не ходить. В понедельник, в шесть сорок вечера, я обнаружила себя у турникета с сумкой через плечо. Как собирала сумку, помнила - так помнят, что утром чистили зубы: делали, но не решали. Абонемент оплачен до конца мая, сказала я себе. Глупо, если пропадёт. Вода была прежняя - хлорная, холодная, сразу везде. Тело подхватило ритм, голова - счёт. Аз. Веди. Глаголь. Добро. Есть. Зело. Земля. Иже. Фита. На «и» я остановилась у бортика и сняла очки. Не «како», как зимой при нём, - «и». Десять. Я стояла по грудь в воде, держась за поплавки, и чувствовала что- то похожее на гордость: сама пришла, сама решила, сама остановилась. На вышке сидела спасательница в красной майке, со жвачкой и кроссвордом. Она подняла голову и что- то отметила на полях кроссворда. Платил ли он ей ещё, я не знала и спрашивать не стала. Уже в душе, под горячей водой, я вспомнила, откуда взялось десять. Его первое правило. Июнь, кухня, сладкий чай, три ложки. «Не меньше десяти дорожек. Пока». * * * Штору в ванной я держала задёрнутой до упора. По вечерам, перед тем как лечь, я в ванную не заходила - шла мимо, как мимо дорожки под простынёй. Потом заходила. Гасила свет. Отодвигала штору на ладонь. Его окно горело почти каждую ночь - допоздна, жёлтым, за серым тюлем. За тюлем никто не стоял. Он не исчезал. Он горел, в десяти метрах, напротив и чуть выше. Исчезнувшего можно оплакать. Горящее окно можно только видеть. Я задёргивала штору и шла спать. В одиннадцать. * * * — На майские - ко мне на дачу, - сказал заведующий в конце апреля, придержав меня за локоть в коридоре. - Шашлыки. Будут свои: ваша соседка по столу с мужем, ещё пара человек. Если вам удобно, конечно. Летом он звал меня туда же, и я ответила «занята»: так мне велели. — С удовольствием, - сказала я. Согласилась я не потому, что хотела на дачу. Впереди было четыре праздничных дня, и каждый нужно было чем- то заполнить, а значит, четыре раза с утра решать, что делать. Поехать к заведующему означало решить один раз вместо четырёх. * * * Он заехал за мной первого мая, в девять, на серой машине, вымытой, как к экзамену. Открыл передо мной дверцу. В дороге спрашивал, не дует ли от окна, включить ли печку, какую музыку. Я сказала «какую хотите», и он растерялся. Дача была его покойной жены - так он сказал у калитки и больше о ней не говорил. Бревенчатый дом с застеклённой верандой, теплица с прошлогодними помидорными палками, баня в углу участка и узкая тропинка через калитку к реке. По посёлку жгли прошлогоднюю листву, пахло дымом, мокрой землёй и молодой крапивой. Два вдовства за одним забором, подумала я. Он был безупречен. Спрашивал, можно ли закрыть окно, прежде чем закрыть. Спрашивал: коньяк или вино? Я замешкалась - он сказал: «Как хотите». После второй рюмки предложил перейти на «ты» и тут же добавил: «Если хочешь, конечно». Шашлык с луком или без? Как хочешь. Я не выношу этого слова. Летом оно возвращало мне вещь, от которой я только что избавилась. Здесь мне её возвращали каждые пять минут, вежливо и тепло. Он не нарочно. Он был из тех мужчин, которые двадцать лет спрашивали жену, какие клеить обои, и клеили именно те. Он был добрый, ничего от меня не требовал, и к вечеру я устала от него, как не уставала от трёх пар подряд. Где сесть. Сколько положить салата. Смеяться ли над шуткой мужа доцентки. Куртку или кофту. Каждое решение было лёгким, а все вместе ложились на плечи, как мокрый снег на ветки. После шашлыка доцентка вынесла шарлотку - пышную, с сахарной корочкой, ещё тёплую. — Мне не надо, - сказала я. — Опять? - Она упёрла руки в бока. - С лета без сладкого - это уже не диета. Это обет. — Не хочет - не надо, - вступился заведующий. - Пусть как хочет. Чтобы прекратить разговор, я взяла кусок. Отломила вилкой краешек, подержала на весу и положила обратно. Никто не запрещал мне есть эту шарлотку. Никто не написал бы мне «Буду в восемь». Никто не повёл бы меня к крюкам. Я смотрела на кусок, а кусок лежал. Посуду мы мыли вдвоём с доценткой, в тазу, на веранде, - горячую воду носили из бани в ведре. Она мыла, я вытирала. Мою шарлотку она вытряхнула в ведро с очистками молча, не глядя на меня. — Это он был? - спросила она потом, над тазом. - Тогда. С мусором. Я вытирала тарелку. Долго. — Был, - сказала я. — Ты при нём светилась, - сказала она. - Даже когда врала мне про мусор. Вся кафедра видела. — А сейчас? Она подала мне следующую тарелку, мокрую, в пене. — А сейчас ты похожа на человека, который бросил курить, - сказала она. - Правильно бросил. И злой как собака. Больше она ничего не спросила. За это я её, кажется, люблю. * * * Стемнело поздно, по- майски. Муж доцентки топил баню. Мы с заведующим остались на веранде с чаем. — Хочешь, сходим к реке? - спросил он. - Там сейчас лягушки орут. Или посидим. Как хочешь. — Пойдём, - сказала я. Не потому, что решила. Потому, что сидеть было ещё тяжелее. Тропинка шла через калитку, по краю поля, где лежали серые пласты прошлогодней травы. Он светил телефоном мне под ноги. Лягушки орали так, что приходилось говорить громко. Над водой стоял туман. На мостках я сняла туфли и носки. Он смотрел с удивлением, но ничего не спросил. Я подвернула брюки до колен и шагнула в воду. Вода была ледяная. Я хватанула ртом воздух - и тут же поскользнулась: камни под водой были в слизи. Меня повело, я взмахнула руками и села на одно колено, прямо в реку, в ил, по пояс. Холод ударил под рёбра так, что потемнело в глазах. Что- то острое - ракушка, стекло, не знаю - полоснуло по пятке. Я сказала слово, которого на кафедре от меня не слышал никто. Громко, на всю реку. Заведующий кинулся в воду прямо в брюках и ботинках, по колено, и протянул мне руку, и я её не взяла. Я сидела на колене в ледяной воде, в иле, с порезанной пяткой и мокрая до пояса, и смеялась. Не красиво. Икая. Зубы стучали, из носа текло. Лягушки орали. И секунд двадцать - не больше - мне было всё равно, как я выгляжу, кто смотрит, сколько дорожек, можно или нельзя. Никакого счёта. Никакого «можно». Было мокро, больно, холодно и моё. Потом холод дошёл до сердца, я испугалась, взяла его руку и вылезла. Он нёс мои туфли и светил под ноги. Я шла босиком, хромала и оставляла на досках тёмные следы - кровь пополам с илом. Пятку он промыл мне на веранде водой из чайника и залил зелёнкой, стоя на коленях, - и спросил, не больно ли. Было больно. Получилось ли, я не знаю до сих пор. Секунд двадцать - получилось. * * * Мне постелили наверху, в мансарде, под скошенным потолком, где пахло сухим деревом и старыми журналами. Он проводил меня до лестницы, постоял, поправил очки. — Можно я... - начал он и замолчал. — Можно, - сказала я. Слово было когда- то моим. Потом его. Теперь оно снова было моим и ничего не весило. Он был нежным. Осторожным, внимательным, неторопливым - о таком, наверное, мечтают женщины, которым никто никогда не писал маркером на животе. Пуговицы на моей кофте он расстёгивал, как читают незнакомый почерк: по одной, с остановкой, и на каждой спрашивал глазами. В мае я так же расстёгивала рубашку на мальчике, который не знал, куда девать колени: пуговица, пауза, пуговица. Тогда паузы были мои. Теперь - его, и я узнала, как долго они тянутся с той стороны. — Можно? - спросил он у застёжки лифчика. — Можно. Про бельё он спросил отдельно. Белое, за четыреста. Он стянул его медленно и положил на стул, сложив вдвое. Девять месяцев никому не приходилось снимать с меня бельё: снимать было нечего. Я лежала на узкой дачной кровати, которая не тонула, а стояла твёрдо, как парта, с забинтованной пяткой, и думала об этом - вместо того чтобы думать о нём. Руки у него были сухие, тёплые и приличные. Они трогали меня так, как трогают чужую книгу в библиотеке: бережно и не загибая страниц. Он спрашивал: так? Здесь? Не больно? Хорошо? Совсем как в театре: коньяк или шампанское. Я отвечала - да, так, ниже, нет, хорошо, - и с каждым ответом во мне становилось тише. В мае я сама водила мальчишескую руку за запястье: «Там. Да. Нет. Там». Тогда это было моё удовольствие - распоряжаться. Теперь распоряжаться пришлось снова, и выяснилось, что распоряжаться я не разучилась. Я разучилась при этом хотеть. Он вошёл осторожно - так входят в чужую квартиру, где спят хозяева: на цыпочках, придерживая дверь. Остановился. Спросил: — Хорошо? — Хорошо, - сказала я. Это была почти правда. Двигался он ровно и бережно, на локтях, чтобы не придавить, и я чувствовала, как у него дрожат руки от этой бережности. «Ляг. Весь», - сказала я когда- то другому, и тот лёг. Этому я ничего не сказала. А тело всё- таки пошло. Медленно, нехотя, само - как плывёт по дорожке тело, которому сто раз велели плыть. Потяжелело в бёдрах; я перестала слышать, о чём он спрашивает, и подошла к краю. И там, на самом краю, услышала собственный голос. Шёпотом, в темноту, в скошенный потолок, с вопросительной интонацией, как в классе: — Можно? Он замер. — Что - можно? - спросил он растерянно. Я молчала. — Тебе всё можно, - сказал он и погладил меня по щеке. - Конечно, можно. Как хочешь. И всё кончилось - иначе, чем должно было: тело постояло у края и отступило, как отступает вода, оставив мокрый песок. Он, кажется, ничего не заметил. Через минуту он вздрогнул, выдохнул мне в плечо - и извинился. Честное слово: сказал «прости», как говорят, наступив в трамвае на ногу. Скоро он уснул, обняв меня тяжёлой, тёплой, приличной рукой. Я слушала его дыхание. И считала. Аз. Веди. Глаголь. Добро. Поняла, что считаю, только на «есть» - и остановилась. Счёт звучал его голосом. Не этого, спящего рядом, - того, напротив и чуть выше. Я придумала этот счёт сама, в июне, в бассейне за парком, чтобы в его числах осталось хоть что- то моё. Теперь каждое «аз» и каждое «веди» было сказано его ровным, неторопливым голосом. Выбросить из головы собственный счёт нельзя. Десять дорожек. Ни крошки сладкого. Одиннадцать вечера. Телефон экраном вниз. «Можно?» в темноте. Ничего из этого он не требовал: его здесь не было, его не было пять недель. Я думала, что его правила - это стены, и если уйти, стены останутся позади. Это оказались кости. Стены оставляешь позади, кости уносишь с собой. * * * Утром заведующий принёс мне наверх кофе в большой кружке с надписью «Лучшему папе». — Я не знал, как ты пьёшь, - виновато сказал он. - Если с сахаром - принесу. — Без, - сказала я. Домой он довёз меня третьего вечером. У подъезда поцеловал мне руку, как тогда, после театра. — Если захочешь - позвони, - сказал он. - Если нет - я пойму. Я поднялась на третий этаж, хромая. Отперла новый замок - три оборота, с хрустом, плечом. В прихожей на крючке висел старый ключ, который ничего не открывал. Человек в очках на стене смотрел мимо. Свет в ванной я не зажигала. Отодвинула штору на ладонь. Его окно горело. Я достала телефон и открыла его контакт. Внизу светилась кнопка: «Разблокировать». Я смотрела на неё, пока не погас экран. Я не нажала. Тюль Чемодан я донёс до четвёртого этажа на руке и поставил у тахты. Открыл через три дня. Всё было сложено её руками: рукава назад, ворот к вороту. Одну рубашку она, видно, сначала скомкала, а потом разгладила - на спине остались заломы. Я эту рубашку не надевал. Штору в ванной она задёрнула до упора в тот же вечер. Я видел: стоял у себя без света. Потом, через неделю, по вечерам начала её отодвигать. На ладонь. Ширину я знаю до сантиметра - с этой щели всё и началось, прошлой осенью. Только теперь в щели никого не было. Свет она не зажигала. Я стоял за тюлем, она - за шторой, и между нами было десять метров темноты. Снимки я напечатал второй раз, для неё. Файлы стёр: сначала с телефона, потом с флешки, потом из облака. На это ушло два вечера - палец не нажимал. Ключ от её двери был мне больше не нужен: замок она поменяла в тот же день, я это знал раньше, чем вставил ключ, - по тому, как она сидела за дверью. Но ключ лежал у меня в кармане, и я трогал его весь день, как трогают языком больной зуб. Я отдал его, чтобы перестать трогать. Записку не написал. Все слова, какие у меня были, она бы проверила красной ручкой. На товарной над ней смеялись. Не над ней - надо мной: училка, старуха, на «вы», с кафедры - враньё, ты её выдумал. Я поспорил на ящик. Это правда. Но это не причина, это повод. Ящик я так и не забрал. Причина была в юбилей. Она сказала: «Они висят с октября. Я устала смотреть на них снизу». Я засмеялся - она меня купила, тортом, - а ночью не спал. Лежал рядом и считал её вдохи и понял одну вещь. Я думал, что держу её. А держит она. Она решает, когда крюки, - она, «Птичьим молоком», - и я пришёл, как пёс на свисток. И если она когда- нибудь скажет «стой» - по- настоящему, не проверяя тормоза, - я не выдержу. Мне стало страшно. Не её - себя. Мне надо было доказать себе, что она - моя. Вещь. Которую можно дать подержать другому - и забрать обратно. Раз я могу её отдать, значит, могу без неё. Я привёл его, чтобы в это поверить. Я смотрел, как он её трогает, и говорил ему, куда положить руки, и мне было хорошо и тошно сразу. Хорошо - потому что все видели, что она есть и что она моя. Тошно - потому что я врал себе прямо у себя на глазах. Она сказала «ст». Я услышал. Потом я говорил себе, что не расслышал: он сопел, кровать стучала в стену, за стеной играло радио. Я расслышал. Ладонь легла сама - так я себе говорю. Неправда. Я её положил. Я испугался, что она договорит, и тогда всё кончится, и станет видно, кто кого держит. Сопромат я завалил в апреле. Пересдачу тоже. Бригадир на товарной сказал, что я таскаю мешки, как будто в каждом по человеку. Ремень у меня теперь застёгивается на две дырки дальше. Метр у меня свой, строительный, рулеткой, но я мерил ремнём. Первого мая её окно не загорелось. Второго тоже. Утром первого я видел во дворе серую машину, вымытую, как к экзамену, и видел, кто открыл ей дверцу. Третьего, ночью, свет зажёгся. Через минуту штора отодвинулась на ладонь. Я стоял у себя без света, за тюлем, который, как она мне однажды сказала, ничего не закрывает. Ещё через несколько дней, в начале первого, телефон дрогнул на чертёжной доске. Номер я узнал раньше, чем экран: последние цифры. «Можно я тебе напишу?» Я набрал: «Да». Стёр. Набрал: «Пиши». Стёр. Набрал: «Как хочешь» - и тоже стёр. Положил телефон экраном вниз и не ответил. Из всего, что я делал руками - мешки, стекло по сходням, её крюки, - это было самое тяжёлое. 11. Чемодан Я поняла это на четвёртый день после дачи, в универсаме, перед полкой с йогуртами. Йогуртов было сорок два вида. Я знаю точно, потому что пересчитала: стояла с пустой корзинкой и считала - аз, веди, глаголь - до «мыслете- веди», и на сорок втором поймала себя на том, что стою здесь одиннадцать минут. Клубничный. Черничный. Греческий. Двухпроцентный, пятипроцентный, с кусочками, без кусочков, питьевой. Мне нужно было выбрать один. Никто не написал на холодильнике чертёжным шрифтом «йогурт натуральный, 2 %», и выбор был совершенно свободный - и совершенно невозможный, как будто мне предлагали поднять рукой шкаф. Я поставила корзинку на пол и вышла без покупок. Чемодан. Вот что лежало в том конверте. Летом каждый его ответ снимал с меня по вещи - «синее», «не надо», «можно», - и я ходила по кафедре налегке. В марте я отдала ему синий чемодан с его вещами. Он вернул мне все мои. Сразу. Ничего не запретил, ничем не пригрозил - просто вернул, что я так охотно отдала. Держи. Ты же этого хотела. За год руки отвыкли. * * * Трудным стало всё. Заведующий попросил до пятницы решить, какие спецкурсы я возьму на следующий год, - попросил мягко, глядя в сторону, как теперь говорил со мной обо всём, - и я неделю носила его бумажку в сумке. Четверокурсница принесла две темы курсовой на выбор, я сказала: «Выберите сами», - и увидела, как у неё вытянулось лицо. По ночам я лежала и решала, спать мне или нет. Тогда я открыла блокнот на странице «Спросить». С июля там стояли мои вопросы и против каждого - его ответ, записанный моей рукой. После марта ответов не было. Я взяла ручку. Синее платье на защиту аспирантки - можно? Эклер. Один. Можно? Ответить заведующему - можно? Что ответить? Выкрутить крюки - можно? Снять бельё - можно? Позвонить - можно? Предпоследнюю я перечитала дважды. В июне я спрашивала, можно ли надеть. Теперь - можно ли снять. Последнюю строчку я зачеркнула. Потом написала её снова, ниже. Потом страница кончилась, и я перевернула лист. * * * Заведующему я позвонила сама, в среду. Он обрадовался и стал говорить про концерт - какой- то струнный квартет, «если ты любишь такое, конечно». Голос у него был тёплый и неуверенный, и я понимала, что он хороший человек. Лучше многих. И что если я скажу «да», каждый вечер с ним будет полкой с йогуртами. — Вы очень хороший, - сказала я. - Не надо. Я сама не заметила, что снова перешла на «вы». — Как хочешь, - сказал он. Без обиды, мягко, как говорил всё. Я положила трубку и засмеялась. Потом села на пол у батареи и заплакала - первый раз с той пятницы в прихожей. * * * Разблокировала я его в ночь на пятницу, в начале первого. Телефон переспросил: «Разблокировать абонента?» - как будто тоже сомневался. Я нажала «Да». Ничего не произошло. Ни одного сообщения, ни одного пропущенного звонка: за пять недель он не попытался ни разу. Я долго набирала и стирала. Потом отправила: «Можно я тебе напишу?» Нелепость вопроса я поняла, когда он уже ушёл: я ведь уже писала. Ответа не было. Ни через минуту, ни через час. Два серых значка: доставлено. Потом стали синими: прочитано. И всё. Первый день я думала, что он спит после смены. Второй - что у него пересдача. На третий я рассердилась - по привычке молодости: сердиться на мужчин, которые не отвечают, я умела лет двадцать назад и, как выяснилось, не разучилась. Гнев продержался до обеда. К вечеру я перебирала, что бы сломать в доме, чтобы позвать мастера, - и обнаружила, что чинить нечего. Он починил всё. Неделю я прожила в сослагательном наклонении: «если бы он ответил», «если бы я не нажала», «если бы промолчала в марте». Повелительное, на котором держалась моя жизнь, отменили, и без него в языке оказалось почти нечем говорить. Страх приходил под утро, когда в голове нет доцента, и говорил очень разумным голосом: ему девятнадцать; добился и потерял интерес; в девятнадцать лет объяснений не дают. Голос был мой, и убеждал он хорошо: свои аргументы я знаю. А следом, хуже страха, приходила надежда. Я боялась, что он не ответит. Я боялась, что ответит и я обрадуюсь. На девятую ночь, в половине первого, в замке заскрёбся ключ. Я встала так, как встают на пожар, - босиком, голая - и оказалась в прихожей с ладонью на двери. Ключа у него не было. Я знала это лучше всех: замок меняла я. Ключ скрёбся за стеной, в соседской двери: у соседки вернулась с ночной смены дочь. Хлопнула дверь, затихли шаги. Я стояла дольше, чем нужно. На десятый день я поняла то, что должна была понять на третий: он не ответит. Не из злости. Ответить значило бы отменить наказание, а наказание заключалось в том, что идти придётся мне. Самая точная форма отказа, какую я знаю: можно ответить - и не отвечать. * * * В субботу в начале седьмого я оделась: серое пальто, шарф, туфли на низком каблуке, а под юбкой - белое, за четыреста. Двор был пуст. Качели, мокрая скамейка, липкие тополиные почки на асфальте. От стены до стены здесь десять метров; идти минуту. Ему когда- то понадобилось полгода. Мне - десять дней. Хвастаться разницей я бы не стала. Подъезд пах сырым бетоном, кошками и чьей- то жареной рыбой. Свет включался кнопкой и гас, пока поднимаешься; на третьем этаже он погас, и я постояла в темноте. В темноте ещё можно было передумать. Я нажала кнопку. Четвёртый этаж, дверь налево. Чёрный дерматин с вмятиной на уровне колена. Я позвонила один раз, коротко, и услышала шаги, остановку и тишину - секунд двадцать. Он стоял по ту сторону и смотрел в глазок. Полгода он смотрел на меня через двор; теперь я стояла перед ним в стекле размером с копейку, без шторы. Он открыл. Застиранная футболка, старые трико, на пальцах серая графитная пыль, за ухом карандаш. Похудел: скулы стали заметнее, и под глазами было тёмное. За его плечом тянулась узкая комната: тахта у стены, чертёжная доска у подоконника, окно с серым тюлем. А в окне, на той стороне двора, горел жёлтый квадрат: моя ванная. Свет я там оставила - не забыла, оставила, сама не знаю зачем. Так выглядела моя жизнь снаружи: освещённая рамка и ни одного человека. — Я пришла просить, - сказала я. — О чём? Речь у меня была. У меня всегда есть речь: вступление, три тезиса, вывод. На площадке я знала её наизусть. Перед открытой дверью осталась одна строка. — Можно мне вернуться? Он смотрел на меня долго. Карандаш за ухом. Тёмное под глазами. — Как хочешь, - сказал он. И не закрыл дверь. Стоял и ждал. А я не знала, что делать с «как хочешь». Войти? Уйти? Я постояла и пошла вниз. Он не закрывал, пока я не спустилась на третий: щёлкнуло только тогда. * * * С того дня он отвечал. На всё. Одинаково. «Можно я не пойду сегодня в бассейн?» «Как хочешь». Я пошла. Проплыла десять. Вечером написала: «Проплыла десять». На это он не ответил: на отчёты он не отвечал, только на вопросы. «Можно мне эклер?» «Как хочешь». Эклер я не купила. «Можно выкрутить крюки?» «Как хочешь». Я не выкрутила. Он отвечал всегда через минуту - днём и ночью, в три часа, в семь утра, в обеденный перерыв. По вечерам, отодвинув штору на ладонь, я видела, что его окно горит. Он не исчез. Он был в десяти метрах и в одном нажатии, читал каждое моё слово и отвечал на каждое - моим же выбором, отправленным обратно, как возвращают письмо со штампом «Вернуть отправителю». На четвёртый день я написала: «Ты злишься?» «Как хочешь». Даже это оказалось моим решением. Нет на свете такого «можно», на которое он ответит иначе. Просить бесполезно: просьба - тоже способ отдать решение, а решений он больше не принимал. Через двор я уже ходила. Просить - тоже. Вернуться можно было только самой. Не по его слову - по своему. На десятый день я долго сидела над экраном. Потом набрала не вопрос: «В субботу. В восемь. Ко мне». Его формула. «Буду в восемь». Я переставила в ней лицо. Минута. Вторая. Третья. Он всегда отвечал через минуту, а теперь не отвечал, и я успела подумать, что опоздала, что он наконец сделал собственный выбор, - и тут телефон дрогнул. «Хорошо». Не «как хочешь». Я смотрела на это слово и плакала - от облегчения такого огромного, что оно было похоже на горе. * * * До субботы я готовила речь. Четыре тезиса на четырёх карточках. Четвёртый - «я позвала его не для того, чтобы вернуться, а чтобы поставить точку» - я переписывала шесть раз. Репетировала в ванной, перед зеркалом. Осенью, на кухне, я подумала, что зеркала там нет, а теперь я бы в него посмотрела. В ванной зеркало было. Я смотрела. В субботу в шесть я стояла перед шкафом. Голой, по правилу, - нельзя: правила больше нет. В халате - нельзя: это сдача. В джинсах, как в марте, - нельзя: это повтор. Я надела серый костюм, тот, в котором хожу на защиты, строгий, в тонкую полоску, и туфли на каблуке. Под костюм - тёмно- зелёное кружево из универмага через дорогу. Выбирала я его дольше, чем костюм. Это было нарушение, и нарушение было моё, и мне хотелось, чтобы он о нём узнал - не сразу. Без пяти восемь я выключила в ванной свет и отодвинула штору на ладонь. В его окне горела лампа. В без двух восемь она погасла. Я вышла в прихожую с карточками в руке и стала смотреть на дверь. Шаги я услышала за два пролёта. Лёгкие, быстрые, через ступеньку. 12. Объяснительная Я открыла раньше, чем он позвонил. Он стоял на площадке в той же расстёгнутой куртке, с той же сумкой на плече - будто с того вечера прошло не два месяца, а два дня. Посмотрел на меня: на серый костюм в полоску, на туфли, на карточки в руке. Колени дрогнули. Я их удержала. Сжала карточки так, что смялись углы. Устояла. Он это заметил. Кивнул - едва заметно, как кивают студенту, который не перепутал дату. Разулся сам. Прошёл в большую комнату, задержал взгляд на дорожке под простынёй, и угол рта у него дрогнул. Принёс из кухни табурет, поставил посреди комнаты, спиной к балкону, сел и положил руки на колени. Майское солнце било ему в спину, лица против света было почти не разглядеть. Я стояла перед ним в костюме и на каблуках, как сотни раз стояла перед советом. Только совет состоял из одного человека. — Наказывать тебя я не буду, - сказал он. - Можешь не бояться. Я приготовилась ко всему: к крюкам, к маркеру, к молчанию, к ремню. Только не к этому. Без наказания стоять оказалось труднее: не за что было держаться. — Слушаю, - сказал он. Речь я сказала хорошо - четыре тезиса, не заглядывая в карточки, глядя поверх его головы в окно. Что март был насилием над моей волей. Что мне сорок лет и я имею право на собственное тело. Что эти недели показали: я могу жить сама. И четвёртый - что я позвала его не для того, чтобы вернуться, а чтобы поставить точку. Он выслушал не перебивая. — Ты сказала «два», было одиннадцать. Сказала «девять» - было четырнадцать. Ты всегда занижаешь. В тезисах тоже. Он протянул руку ладонью вверх. — Блокнот. Рука сама вынула блокнот из сумки и вложила ему в ладонь. Он открыл сразу нужную страницу - видел, как я туда записываю, с июля, - и прочитал вслух три строчки, ровно, как протокол: — «Эклер. Один. Можно?» «Снять бельё - можно?» «Позвонить - можно?» Зачёркнуто. Ещё раз. - Он закрыл блокнот. - Ты заблокировала меня. И спрашивала всё равно меня. Я молчала. — «Проплыла десять», - сказал он. - Я не спрашивал. И дверь. Ты дважды закрывала за мной дверь на коленях. — Это рефлекс, - сказала я быстро. Слишком быстро. - Колени подогнулись. — Знаю. Поэтому и улика. Слова ты выбираешь. Колени - нет. - Он посмотрел в сторону ванной. - И штора. Каждый вечер. На ладонь. — Ты видел. — У меня окно напротив. * * * Стояла я уже сорок минут. Это доходило постепенно, снизу вверх, как вода в подвале. Туфли начали давить в подъёме, потом в пальцах, потом везде. В шерстяном костюме было жарко, форточку он не открыл, а я не спросила. Во рту пересохло. Диван стоял в двух шагах. Я на него посмотрела. Он проследил мой взгляд. — Садись, если хочешь, - сказал он. Ноги гудели, диван был в двух шагах, и ничто не мешало мне сделать эти два шага. Он даже предложил. Но «если хочешь» означало, что решать мне, а это решение у меня в руках уже не помещалось. — Можно мне сесть? - спросила я. Голос вышел тихий и чужой. Не голос с защиты. — Можно. Я села на край дивана, сведя колени, и облегчение было таким, что на секунду потемнело в глазах. Как будто мне не разрешили сесть, а помиловали. И тут я поняла, что проиграла. Не речь: речь была хорошая, я выиграла бы её у любого совета. Проиграло тело - на одном- единственном «можно». — Видишь, - сказал он без торжества. - Я ничего тебе не запрещал. И не буду. За эти недели наказания не будет. Будет «спросишь». Всё, от чего тебе станет легче, - спросишь. Сесть. Попить. Снять туфли. Заплакать. Спросишь - и я разрешу. Или нет. Летом «спросишь» касалось сладкого, белья и звонков. Теперь - меня самой. Запрет можно нарушить. Облегчение из чужих рук можно только попросить. — Можно воды? Он ушёл на кухню. Я слышала, как долго течёт вода из- под крана: он дал ей стечь, чтобы была холодной. Стакан он мне не отдал - поднёс к губам и держал, пока я пила, жадно, и вода текла по подбородку на лацкан. — Можно снять туфли? — Можно. Я сняла. Ступни горели. Прохладный паркет под ними был так хорош, что я закрыла глаза. * * * Он вернулся на табурет. — Тезис четвёртый, - сказал он. - Ты позвала меня, чтобы поставить точку. — Да, - сказала я. Правая рука уже лежала на левом локте. Я почувствовала её там, как чужую. Он не посмотрел на мою руку. Он посмотрел на кухню - через открытую дверь, на белую дверцу холодильника. Ничего не сказал и не встал. Миска стояла на нижней полке. Я знала, какая кость в ней сверху: сама положила в среду, после борща. Я убрала руку с локтя и сказала правду раньше, чем он успел подняться: — Нет. Не точку. Он кивнул. Кость осталась в миске. * * * — Ты отсутствовала два месяца, - сказал он. - Без уважительной причины. Пиши объяснительную. — Ты серьёзно? — Ты их принимала сотнями. Форму знаешь. Он взял из принтера чистый лист и мою ручку - тяжёлую, перьевую, подарок кафедры к юбилею - и положил на журнальный столик. Столик низкий; чтобы писать, мне пришлось сползти с дивана на пол, на колени, и согнуться над листом, как школьница над партой, из которой давно выросла. Вставать на колени я не решала. Просто столик был низкий. Писала я долго. Он ждал. Солнце садилось, и тень от табурета ползла по паркету ко мне. Объяснительные я знаю, как знают жанр, в котором прожили пятнадцать лет. Знаю все его болезни: «по семейным обстоятельствам», «не прозвенел будильник». Знаю, что хорошая объяснительная - та, в которой нет ни слова неправды, и что таких мне за пятнадцать лет принесли от силы три. Я писала, зачёркивала и под конец переписала начисто своим лекторским почерком, крупным, который разбирают даже с последнего ряда. Он взял лист, повернулся к свету и стал читать вслух. — «Заведующему мной, - прочитал он. - От меня». - Поднял бровь. - Хорошо. «Объяснительная записка. Я, нижеподписавшаяся, отсутствовала по месту служения с двадцать девятого марта по сей день. Отсутствие объясняю следующими причинами». Он читал медленно, тем голосом, каким на советах зачитывают приказы, и от этого каждое моё слово звучало вдвое смешнее и вдвое стыднее. — «Первое. Испугалась. Понимаю, что причина неуважительная: за такое я не принимаю даже справку из поликлиники». - Он кивнул. - Неуважительная. Согласен. — «Второе. Хотела проверить гипотезу о том, что существую отдельно от Вас. Гипотеза подтвердилась частично. Продолжительность самостоятельного существования - секунд двадцать. Второе мая, около полуночи, река, по пояс. Температура воды не установлена. Порез пятки - установлен». Он замолчал. Посмотрел на меня поверх листа, долго, без улыбки. — Двадцать секунд - это много, - сказал он. - Засчитываю. От этих двух слов у меня защипало в носу. Он не высмеял мои двадцать секунд. Он их взвесил. — «Третье. Сладкого не ела. Ложилась в двадцать три ноль- ноль. Плавала по десять дорожек. Прошу не считать это смягчающим обстоятельством. Это отягчающее». - Пауза. - Верно. Отягчающее. — «Четвёртое. Носила бельё. Купила в универмаге через дорогу, надела в той самой кабинке. Назло. Назло не получилось: всё время думала, что бы Вы о нём сказали». - Он опустил лист и посмотрел на мой костюм. На мокрый лацкан. Ниже. - Носила, - повторил он. - Или носишь? Я покраснела так, что заломило уши. Больше он ничего не спросил. — «Пятое. Ездила на дачу к заведующему кафедрой. Связь - сочинительная. Подчинения не обнаружено». Пятый пункт он прочитал дважды. Второй раз - про себя. Лицо не изменилось. Изменились руки: край листа у него в пальцах дрогнул, как дрогнул в июне ремень, который он сложил вдвое только со второго раза. Я это видела. Я этого и хотела, когда писала, - и, увидев, пожалела. — Принято, - сказал он. — «Шестое. Вела счёт. Сбилась». - Он поднял глаза. - На чём? — На четырнадцати. — «Вину признаю. Обязуюсь впредь не отсутствовать. Число. Подпись». - Он посмотрел на подпись, полную, с завитком, как на ведомости. Сложил лист вчетверо, точно по краю, и убрал во внутренний карман куртки. — В личное дело. * * * Я ждала. Мне казалось, что теперь всё: объяснительная принята, сейчас он скажет «иди сюда». Я даже подалась к нему с колен - на сантиметр. — Можно... - начала я. — Нет. Я замерла. — Объяснительную я принял, - сказал он. - Тебя - ещё нет. Он встал, подошёл к балконной двери и стоял ко мне спиной. Солнце ушло за деревья в парке, и комната стала синей. — Ты ушла один раз, - сказал он, не оборачиваясь. - Я выдержал. Семь недель молчал. Потом десять дней отвечал «как хочешь». Ни разу не написал первым. Ни разу не встал под окнами - мне и вставать не надо, у меня окно напротив. Я видел штору каждый вечер. - Он помолчал. - Ты думаешь, это было легко? Я не думала. Я вспомнила его в дверях, с карандашом за ухом и тёмным под глазами, - и только теперь подумала. — Второй раз я не выдержу, - сказал он. - Поэтому - не просто так. Он обернулся. Без солнца за спиной я наконец видела его лицо: не торжествующее и не холодное. Усталое. Похудевшее. Молодое. Он был намного моложе меня, и сейчас это было видно. Я перебрала, что у меня было. Снимки с метром - в нижнем ящике комода, под зимними колготками. Старый ключ - на крючке в прихожей; он ничего не открывал. Новые ключи - три, на кольце, в кармане пиджака. Тёмно- зелёное кружево - на мне. Всё, чем можно было его держать или от него закрыться, он отдал мне сам. Отдавать в ответ было нечего. Кроме одного. Это слово было у меня с первой ночи. Я сама его дала - себе и ему, уткнувшись в подушку: «Скажу „стой“ - стой. Слышишь?» - «Слышу». Год оно лежало во мне, как ключ в кармане. В марте я его почти сказала - половину. Вторую половину накрыла его ладонь. — У меня есть только одно, - сказала я. — Знаю. — Возьми. — Что? - спросил он. Он хотел, чтобы я сказала это сама. — «Стой». Он долго смотрел на меня. — Ты понимаешь, что это значит? — Да. — Скажи. — Я больше не смогу уйти. - Голос не дрогнул, и это меня удивило. - Не смогу сказать «стой». Что бы ты ни делал. Он посмотрел на мои руки. Они лежали на коленях, ладонями вниз. Не на локте. — Хорошо, - сказал он. Я знала, кому отдаю. Человеку, который однажды уже закрыл мне рот ладонью и сказал: «Тихо. За стеной соседка». Это я помнила губами. Я отдала с открытыми глазами - и это было единственное, что я в тот вечер решила сама, от начала до конца. Решение оказалось лёгким, как те двадцать секунд в реке. Моя дверь - за его. Без бунта мне нечего было бы отдать. Не уйди я - так и не узнала бы, сколько весит моё «стой». — Можно мне встать? — Можно. Я встала - босиком, в сером костюме с мокрым лацканом - и вынула из кармана пиджака кольцо с тремя новыми ключами. «Не раздавайте кому попало». Сняла один и протянула ему на открытой ладони. Он взял. Подержал, будто взвешивал. Убрал в карман, к объяснительной. — Можно мне раздеться? — Можно. Пуговицы пиджака. Юбка. Блузка. Колготки. Я складывала вещи на спинку стула стопкой, как в тот ноябрьский вечер у плиты. И осталась в тёмно- зелёном кружеве, купленном назло. Над краем кружева, если присмотреться, ещё угадывалась серая тень букв. Он смотрел долго. — Красиво, - сказал он наконец. - Это - можно. Ты его сама выбрала. Летом мои трусики принадлежали ему, и надевать их без разрешения я не смела. Теперь он разрешил то, что я надела без спроса. Бунт не отменили. Его приняли на баланс. Потом он подошёл к дорожке и сдёрнул с неё простыню - одним движением, как снимают простыни с зеркал, когда кончается траур. — Можно... - сказала я и не договорила, потому что не знала, о чём прошу. — Можно, - сказал он. Я опустилась на колени. Он положил ладонь мне на затылок. Не гладил, не удерживал - просто держал. * * * В спальне он не зажёг лампу: хватало света из парка. Из сумки он достал коробку в коричневой бумаге - ту, что уехала в марте в синем чемодане, - и положил на кровать. — Надень. Пряжки были тугие, как в юбилей. Я застегнула левую, потом, неловко, одной рукой, правую. Он проверил каждую двумя пальцами. Кружево он снял с меня сам, хотя только что разрешил его носить. Застёжку нашёл с первого раза. Потом опустился передо мной на колени и потянул вниз край, под которым угадывалась серая тень. Тень он разглядывал долго. Потом положил на неё ладонь - плашмя, всей пятернёй, - так прикладывают ладонь к стене, прежде чем сверлить: проверяют, что внутри. Что он проверял, я тогда не поняла. — На кровать. Встань. Перина подалась под ступнями, как в юбилей. Он пристегнул левую руку к левому крюку, правую - к правому. Подтянул ремни. На полной стопе руки вытянулись до звона в плечах. Слова не было. Я поискала его языком, как искала всегда, - места, где оно лежало, не было. В юбилей, на этих же крюках, я держала его во рту, как держат палец на стоп- кране: не дёргаю, но могу. Теперь пальцу не на чем было лежать. Руки были наверху, в крюках. Рот был пустой. Мне стало страшно. Просто страшно, без всякой формулы. Колени затряслись. Сейчас он может всё, подумала я. И сразу за этим, хуже: один раз он уже сделал то, чего я не просила, и закрыл мне рот. Я стояла в крюках и ждала, что ладонь ляжет снова. Ладонь не легла. Он встал на кровать - перина качнулась, ремни натянулись - и взял меня под бёдра. Поднял, как поднимал мешки на товарной, - и я обхватила его ногами, и теперь меня держали крюки и он, а сама я не держалась ни за что. Ни за слово. Ни за пол. Он вошёл медленно, до конца, и замер. Руки над головой гудели. Он держал весь мой вес - тот самый, который я двадцать лет прятала под сумками и книгами, - и ничего не говорил. Потом двинулся. Страх ушёл не сразу. На каком движении - не знаю: я не считала. Хватилась его, когда его уже не было. Год я держала палец на стоп- кране и не знала, как устала рука. Решать, когда хватит. Каждую ночь - с костью в зубах, под ремнём, под крюками - отвечать за то, когда это кончится. Теперь отвечать было нечем. Тело поняло это раньше меня. Оно пошло навстречу - без спроса, без «аз», без падежей. Ремни скрипели на крюках. Пятки упирались ему в поясницу. За стеной у соседки играло радио, и погоды я не слышала. Я кричала - подушки не было, - и он не закрыл мне рот. Это я заметила даже тогда. Не закрыл. На краю я спросила. Не решила спросить - спросила, как дышат: — Можно? — Можно, - сказал он. Одно слово. Не «как хочешь». И меня сорвало - так, что крюки звякнули и с потолка посыпалась побелка, мне на плечи, ему на волосы, - и трясло мелко и долго, как в первую ночь. Он держал. Ждал, пока не пройдёт, и только потом догнал меня - тяжело, молча, лбом мне в ключицу. Отстёгивал он меня по одной руке, придерживая под локоть, и сам опускал вниз: руки опускаться не хотели. Кровь вернулась в них горячими иголками. Он сел сзади и растирал мне плечи большими пальцами вдоль лопаток, сильно, почти больно. Побелка была у меня на губах. Я слизнула её: мел, сухость, больше ничего. В час он не ушёл. И в два. Я лежала на краю кровати и слушала его дыхание: длинный вдох, пауза, выдох с лёгким присвистом. Ни «стой», ни «пока». Год я стояла на этих двух словах, как на двух ногах. Оказалось, можно и висеть. 13. Эскиз Чертёжную доску он перенёс ко мне через неделю после той субботы. Нёс через двор днём, в два часа, на плече, как носят двери, - мимо скамейки, мимо соседки с пуделем, которая остановилась и смотрела нам вслед, пока мы не скрылись в подъезде. Я шла сзади с его пеналом. Мой первый пункт, «никто не должен знать», кончился ещё в июне. Теперь кончился и его: «со мной тебя не увидит никто». Доску он поставил в спальне, у окна в парк. — Свет с севера, - сказал он. - Для чертежей лучший. До диплома у него было четыре года. Я посчитала: мне будет сорок четыре. Потом посчитала дальше, как в мае: двадцать восемь и сорок девять. Арифметику я бросила на середине. Он стоял на табуретке и считал, сколько шурупов нужно на кронштейн для лампы, и помогать ему не требовалось. * * * Лист лежал на кухонном столе, на клеёнке в жёлтую клетку, рядом с сахарницей. Край был выровнен. Он писал это несколько вечеров подряд. Я видела краем глаза, проходя мимо с тарелками: не рисовал даже - писал одно и то же слово, снова и снова, на миллиметровке, то крупнее, то мельче, то с наклоном, то прямо. Он ничего мне не говорил, и я не спрашивала. Потом однажды утром он ушёл в институт, а лист остался на клеёнке. Сложенный вдвое, точно по краю. Я развернула его. Слово было одно - «рабыня», - написанное много раз. Все варианты, кроме одного, были зачёркнуты аккуратно, одной линией, как вычёркивают выполненные пункты. Оставшийся был обведён. Рядом мелко, чертёжным шрифтом: «ширина - 7 см». И схема: две косые линии, точка пупка, стрелка вниз. Наклон я узнала: семьдесят пять градусов. Этим наклоном у меня на холодильнике был написан хлеб, который «обсуждаеться», - с моей красной правкой. Этим наклоном у меня на животе четыре месяца было написано, кто я такая, - маркером, который сходил по слою в день и который приходилось обновлять. На листе было другое слово. И к нему не прилагался маркер. Записки не было. Не было ни «если хочешь», ни «сделай». Был только лист, оставленный на клеёнке так, чтобы я его нашла, - там же, где когда- то лежали мои три пункта. Я поняла, что это значит: здесь мне не скажут ни «можно», ни «нельзя». Здесь - сама. Я сложила лист по его сгибу и вложила в блокнот, на страницу «Спросить», к двадцати шести вопросам без ответов. Двадцать седьмого я не записала. * * * Мастера я искала так, как готовлю обзор литературы: основательно, с источниками, с перекрёстной проверкой. Две недели по вечерам - после дорожки, до двадцати трёх ноль- ноль - читала отзывы, листала портфолио, увеличивала фотографии, чтобы рассмотреть, дрожит ли линия на изгибах букв. Завела таблицу: стаж, отзывы, шрифтовые работы, стерильность, цена. Вычеркнула тех, у кого буквы плыли. Вычеркнула тех, кто в отзывах шутил с клиентами. Вычеркнула мужчин: представила и поняла, что не смогу. Осталась одна. Студия на четвёртом этаже бывшей фабрики: тонкие чистые линии, почти никакого цвета, много надписей - по- латыни, на иврите, по- старославянски. Под одной работой - строчкой из Псалтыри, набитой у кого- то вдоль ключицы, - я задержалась дольше, чем под другими. Буквы были правильные. Даже титло стояло на месте. В форме записи было поле «Опишите идею». Я написала: «Надпись, одно слово, по эскизу заказчика. Ширина 7 см». Потом посмотрела на слово «заказчика» и стёрла его. Оставила: «по эскизу». Записалась я на вторник, на десять утра: во вторник у меня не было пар. Он не спрашивал. Я не говорила. Это был, кажется, единственный раз за год, когда мне не хотелось написать «Можно?», - и не потому, что я что- то решила ему наперекор. Просто вопрос здесь был лишним. Лишне спрашивать разрешения отдать подарок. * * * Грузовой лифт дребезжал и полз на четвёртый этаж целую минуту. Студия оказалась светлой и тихой: белые стены, огромное окно на старый заводской двор, фикусы в кадках, негромкая музыка без слов. Пахло антисептиком, как у хорошего стоматолога. Мастер - женщина лет тридцати пяти, коротко стриженная, с руками, забитыми до локтей, и спокойным низким голосом - взяла эскиз, развернула и долго рассматривала. — Почерк живой, - сказала она. - С чертёжным наклоном. Красиво. Ваш? — Нет. Она подняла глаза и посмотрела на меня так, как смотрит врач, прежде чем задать стандартный вопрос. — Я всегда спрашиваю, - сказала она. - Не обижайтесь. Вы уверены? Это место, это слово. Сводить потом - долго, дорого и больно, и до конца не сойдёт. — Уверена. Руки у меня лежали на коленях, ладонями вниз. Я посмотрела на них сама - проверила. Не на локте. — Хорошо. Тогда ещё вопрос, технический. Как ставим: чтобы читали вы - или чтобы читали вас? Я не поняла. — Надпись на теле можно поставить двумя способами, - объяснила она. - Если для того, кто на вас смотрит, - сами вы будете видеть её вверх ногами. Если для вас - вверх ногами будет он. Ну, или кто там будет смотреть. - Она чуть улыбнулась. - Об этом обычно не думают, а потом жалеют. Я вспомнила маркер. Холодный скошенный кончик, спиртовой запах, буквы, которые шли по моему животу для того, кто смотрит. Сама я могла прочесть их только перевёрнутыми или задом наперёд, зеркальным письмом, по слогам, как неразборчивую курсовую. «Чтобы знала, кто ты такая». Правильно я прочитала это один раз - на его снимке, на ступеньке в подъезде. Его глазами. На эскизе стрелка показывала вниз. Про то, как ставить, там не было ничего. Он не написал. Может быть, не подумал. А может быть - подумал и оставил это мне. — Чтобы читала я, - сказала я. Это было решение. Я приняла его за секунду, и оно не весило ничего: легче, чем «пойдём» на даче, легче, чем шаг в ледяную воду. Я даже удивилась. Оказывается, бывает и так: чемодан можно открыть, вынуть одну- единственную вещь - и закрыть снова. * * * Мастер выбрила кожу, протёрла холодным, наложила трансфер, прижала ладонью и медленно сняла. На коже остался его почерк - фиолетовый, как чернила в школьной тетради. Я посмотрела вниз. Слово стояло ровно. Читалось сразу, слева направо, не переворачивая. Машинка зажужжала. Звук был тонкий, на одной ноте - как у дрели. В моём доме этот звук всегда означал его: петли, стенку, крюки. Потом, один раз, - мастера с брезентовой сумкой, который менял мне замок. Теперь он снова означал его. Больно было - как будто кожу медленно процарапывают горячей иглой. Терпимо: после ремня и плётки я знаю эту шкалу. Я не считала ни секунд, ни вдохов. Я смотрела, как под иглой одна за другой проступают буквы, и называла их про себя - не числами, а именами, по- старому, как учу первый курс. Рцы. Старое «скажи». Аз. Старое «я». Летом, с костью в зубах, я записала: больше «я» в том счёте не встречалось. Встретилось. Буки. Буки в моём счёте не было никогда: у буки нет числа. Её нельзя посчитать - только прочитать. Впервые в мой счёт вошла буква, которая не считается. Еры. Наш. Я. «Я» в нём стоит дважды: второй буквой, по- старому, и последней, по- новому. А всё остальное - между ними. Мастер работала сорок минут. Мыслете, подумала я. Хороший знак. * * * — Не мочить, не распаривать, не чесать, - перечисляла она, наклеивая плёнку. - Крем - вот этот, три раза в день. Бассейн - не раньше чем через три недели. Это было второе правило за год, которое дал мне не он. Первое - «не раздавайте кому попало» - я уже нарушила. Про бассейн, подумала я, вечером нужно будет доложить. — Можно сфотографировать для портфолио? - спросила мастер, снимая перчатки. - Без лица, конечно. — Нет, - сказала я. Сразу, не думая. И это «нет» тоже оказалось лёгким. * * * Вечером, услышав ключ - два оборота, щелчок, - я была в прихожей, на коврике, на коленях. Он разулся, поставил ботинки носками к стене и посмотрел на меня сверху, и, кажется, понял раньше, чем я заговорила. — Можно показать? - спросила я. — Можно. Я встала и развязала пояс халата: дома я снова ходила голой, халат был только на то время, пока заживёт, - это он разрешил по телефону, в обед, когда я спросила. Я отвела полу в сторону. Он смотрел долго. Потом наклонил голову набок - сильно, почти так, как я когда- то в зеркале разбирала свою корову, - и я поняла, что он читает. — Вверх ногами, - сказал он. — Это мне, - сказала я. - Чтобы читала я. Он молчал. Я ждала. Если бы он сейчас сказал, что это неправильно, я приняла бы и это. Он не сказал. Он присел на корточки и осторожно, кончиком пальца, провёл по краю плёнки, не касаясь букв. — Правильно, - сказал он. * * * Утром я проснулась раньше него. В спальне было светло: в июне светает рано, а шторы мы больше не задёргивали. Он спал на спине, закинув руку за голову, тяжело и целиком, как работает. У окна стояла его доска с приколотым листом. Крюки под потолком блестели в утреннем свете. Я откинула одеяло и посмотрела вниз. Кожа вокруг букв была ещё красной и чуть припухшей, под плёнкой поблёскивал крем. Его почерк - живой, с наклоном в семьдесят пять градусов, с петлёй на «б». Слово стояло ровно, для меня. Я прочитала его сразу - слева направо, не переворачивая и не выворачивая наизнанку. Первый раз в жизни надпись на моём теле была сделана для меня. Последней буквой было «я». 411 203455 57 1
+10 [4] Оцените этот рассказ:
|
|
Эротические рассказы |
© 1997 - 2026 bestweapon.net
|
проститутки новосибирск
|