Комментарии ЧАТ ТОП рейтинга ТОП 300

стрелкаНовые рассказы 100059

стрелкаА в попку лучше 14716 +3

стрелкаВ первый раз 6844 +3

стрелкаВаши рассказы 6825 +9

стрелкаВосемнадцать лет 5804 +5

стрелкаГетеросексуалы 11160 +6

стрелкаГруппа 17079 +14

стрелкаДрама 4585 +8

стрелкаЖена-шлюшка 5461 +10

стрелкаЖеномужчины 2766 +1

стрелкаЗрелый возраст 3860 +10

стрелкаИзмена 16659 +12

стрелкаИнцест 15455 +11

стрелкаКлассика 702 +1

стрелкаКуннилингус 4759 +1

стрелкаМастурбация 3369 +3

стрелкаМинет 16633 +6

стрелкаНаблюдатели 10788 +7

стрелкаНе порно 4219 +10

стрелкаОстальное 1483 +1

стрелкаПеревод 10799 +3

стрелкаПикап истории 1260

стрелкаПо принуждению 13045 +5

стрелкаПодчинение 10032 +7

стрелкаПоэзия 1749 +1

стрелкаРассказы с фото 4074 +7

стрелкаРомантика 6978 +7

стрелкаСвингеры 2730 +2

стрелкаСекс туризм 917

стрелкаСексwife & Cuckold 4552 +7

стрелкаСлужебный роман 2897 +1

стрелкаСлучай 12065 +8

стрелкаСтранности 3573 +1

стрелкаСтуденты 4553 +1

стрелкаФантазии 4193 +3

стрелкаФантастика 4506 +6

стрелкаФемдом 2341 +5

стрелкаФетиш 4172 +2

стрелкаФотопост 887

стрелкаЭкзекуция 3944 +3

стрелкаЭксклюзив 555 +2

стрелкаЭротика 2813 +1

стрелкаЭротическая сказка 3056 +2

стрелкаЮмористические 1878 +2

Сны Шарантона, или Маркиз де Сад попадает в ад - 4

Автор: Ондатр

Дата: 22 ноября 2026

Фемдом, Экзекуция, Романтика, Фантазии

  • Шрифт:

Картинка к рассказу

Сон четвёртый

Он стоял на пороге, и плеть на подлокотнике кресла покачивалась — тонкая, с кистью, будто кто-то только что прошёлся по ней пальцем.

— Входите, маркиз. И закройте за собой дверь. Здесь сквозняк.

Он вошёл. Огонь в камине успел набрать силу, и по стенам ходили оранжевые пятна, и комната пахла смолой и воском. Жюстина сняла плащ и бросила его на спинку кресла — небрежно, как бросают вещь, которую не жаль. Под плащом было простое шерстяное платье, тёмное, с высоким воротом, и в этом платье она выглядела моложе своих лет, и от этого становилось ещё страшнее.

— Раздевайтесь, — сказала она.

Он не пошевелился.

Она обернулась, и в её лице не было ни насмешки, ни гнева — только спокойное, ровное ожидание, как у хозяйки, которая знает, что слуга всё равно подчинится.

— Маркиз. Я не люблю повторять. Вы горите, и от вас пахнет дорогой. Мне не нужно, чтобы вы свалились у меня в спальне с горячкой. Раздевайтесь — до рубахи. Или, — она чуть склонила голову, — мне позвать тех четверых пораньше?

Он начал расстёгивать камзол. Пальцы не слушались, пуговицы выскальзывали, и он слышал собственное дыхание — короткое, сиплое. Камзол упал на пол. За ним жилет. Рубаха прилипла к спине, мокрая от пота, и когда он стянул её через голову, холод комнаты обжёг его, и он вздрогнул так, что лязгнули зубы.

Жюстина подошла. Не спеша. Обошла его кругом — он чувствовал её взгляд на своей коже, на впалом животе, на дрожащих руках, и это было хуже любого прикосновения.

— Господи, — сказала она тихо, почти с жалостью. — Да вы совсем себя запустили, маркиз. Кожа да кости. И это человек, который всю жизнь писал о наслаждениях плоти.

— Я... я был болен, — выговорил он.

— Вы были стар, — поправила она. — Но здесь это не важно. Здесь вы будете молодым столько, сколько мне понадобится. — Она коснулась его плеча — легко, двумя пальцами, — и он ощутил, как под её пальцами кожа пошла мурашками. — На колени.

Он опустился.

Она стояла над ним, и огонь светил ей в спину, и лицо её было в тени, и голос шёл сверху, ровный, без нажима.

— Слушайте внимательно, потому что я скажу это один раз. В этом замке нет тридцати женщин. Нет мадам Дельмонс. Нет ваших читателей. Есть вы и я. Я не стану вас убивать — этим вы отделаетесь слишком легко. Я стану вас использовать. Каждый день. Так, как мне вздумается. — Она помолчала. — Вы понимаете, что это значит?

— Да, — прошептал он.

— Нет, — сказала она. — Не понимаете. Но поймёте. — Она отвернулась и кивнула на плеть. — Знаете, что это?

— Плеть.

— Это ваш почерк, маркиз. Вы её описали в сорок первом дне. Помните, что вы с ней делали? — Она взяла её с подлокотника и провела кистью по своей ладони, и кожаная бахрома скользнула, как вода. — Помните, кому вы её предназначали?

Он помнил. Он помнил всё, до последней запятой, и от этого воспоминания низ живота сводило тошнотворной слабостью.

— Я больше не буду, — сказал он.

— Ещё как будете. — Жюстина положила плеть ему на плечо, и кисть упала на грудь. — Но не сегодня. Сегодня вы слишком горячий, и порка вас не отрезвит, а доконает. А мне нужен слуга, а не покойник. — Она убрала плеть. — Ложитесь у огня. На ковёр. И не вставайте до утра.

Он пополз к камину, и жар обжёг ему лицо, и он растянулся на ковре, подтянув колени к груди, и его била крупная дрожь. Он слышал, как Жюстина ходит по комнате, как скрипит кресло, как она что-то переставляет. Потом шаги приблизились, и над ним выросла её тень.

— Пейте.

Он приподнялся на локте. Она держала оловянную кружку, и от неё шёл пар, и пахло вином и травами.

— Что это?

— Вино с полынью. От лихорадки. — Она присела на корточки рядом, и её лицо оказалось близко, и в свете огня он увидел, что глаза у неё усталые. — Пейте, маркиз. Мне не нужна ваша смерть. Пока.

Он взял кружку обеими руками — они дрожали так, что вино плескалось через край, — и выпил. Горечь обожгла горло, растеклась по груди теплом. Жюстина забрала кружку и поставила на пол.

— Спасибо, — сказал он.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Не благодарите меня, — сказала она наконец. — Я делаю это не из доброты. — Она поднялась. — Завтра на рассвете вы принесёте мне завтрак. Сами. Найдёте кухню, найдёте, что приготовить. Если принесёте холодное или невкусное — пеняйте на себя. А теперь спите.

Она ушла за ширму в углу комнаты, и он слышал, как шуршит ткань, как она снимает платье, и не смел поднять головы. Огонь трещал, и тепло наконец добралось до костей, и дрожь начала стихать, и он лежал на ковре, глядя в потолок, где плясали отсветы, и думал о том, что завтра ему придётся войти в эту комнату с подносом, и она будет сидеть в постели, молодая, гибкая, и смотреть на него так, как смотрят на вещь.

Он уснул, и во сне ему снились тридцать женщин, и все они были Жюстиной.

— Маркиз, можете войти!

Голос был требователен и строг, и он ударил по нему, как хлыст. Дверь распахнулась, и он появился на пороге — в чужой ливрее, слишком широкой в плечах, с подносом в руках, и голова его была опущена, но глаза косили вбок, на кресло, где на подлокотнике лежала плеть.

— Ваш завтрак, мадемуазель.

Жюстина сидела в постели, подложив под спину подушки. Волосы её были распущены, и в утреннем свете, что сочился сквозь ставни, они казались тёмным золотом. Она взяла с подноса чашку, отпила, поморщилась.

— Переслащено, — сказала она. — Запомните на будущее. И хлеб чёрствый.

— Я... я не нашёл другого, мадемуазель.

— Найдите. — Она отставила чашку и принялась за еду. — Стойте там. Не шевелитесь.

Он стоял. Поднос оттягивал руки, но он не смел его опустить. Жюстина ела не спеша, и он смотрел, как она ест, — на её губы, на её горло, на то, как она держит нож, — и ненавидел себя за то, что не может отвести взгляда.

Она доела, отодвинула поднос и откинула одеяло.

И потянулась — сладко, долго, выгибаясь всем телом, — и рубашка на ней задралась, и он увидел белизну её живота, гладкую, как сливки, и тёмный пушок внизу, и её ноги, длинные, гибкие, ещё хранящие тепло сна. Она ослепила его этой белизной, этой молодостью, и он стоял, старый развратник, с подносом в руках, и во рту у него пересохло.

— Вазу! — велела она коротко.

Он рухнул на четвереньки — поднос полетел на пол, чашка звякнула, — и полез под кровать, и вытащил ночной горшок, и поставил его на ковёр. Жюстина спустила ноги с постели и присела над ним, повернувшись к нему спиной. Он смотрел в пол, и слышал журчание, и кровь приливала к лицу.

Когда она закончила, он вытащил из рукава салфетку — он предусмотрел это, он всё предусмотрел, — и потянулся, чтобы промокнуть последние капельки с её кожи. И в этот момент её рука схватила его за волосы. Ловко, сильно, с весёлой жестокостью, и она подтёрлась его шевелюрой, и захохотала — звонко, молодо, так, что зазвенело в ушах.

— Это ваш парфюм на сегодняшний день, маркиз! — сказала она, отпуская его. — А теперь одеваться! Вы постирали мои чулки?

Он метнулся к комоду, где был разложен весь её наряд, и упал перед ней на колени, и протянул ей белоснежные шёлковые чулки, и его руки дрожали. Она подняла ножку и медленно провела стопой по его лицу — от подбородка к виску, — и он замер, чувствуя под кожей прохладный шёлк её пятки, и её пальцы, и то, как она смотрит на него сверху.

Он поцеловал её пальцы — благоговейно, как целуют реликвию, — и она тут же засунула их ему в рот, игриво, бесцеремонно.

— Сосите, маркиз, сосите! Я научу вас сосать эти пальчики каждое утро! Сколько мы сэкономим воды на омовении моих ног!

Он сосал. Её пальцы были солоноватые, тёплые, и он слышал, как учащается его собственное дыхание, и ненавидел себя, и не мог остановиться. Жюстина вытащила пальцы, вытерла их о его щёку и велела одеваться.

Он одевал её молча, как одевают статую: чулки, подвязки, нижние юбки, платье. Она поднимала руки, поворачивалась, и он застёгивал, и шнуровал, и его пальцы касались её талии, её лопаток, и она не говорила ни слова, и от этого молчания у него сводило затылок.

Потом он отошёл на шаг, и она оглядела себя в зеркале.

— Платье, — сказала она. — Вы его не погладили.

Он похолодел.

— Мадемуазель, я...

— После обеда, — перебила она, и голос её был спокоен, как вода в колодце. — Плеть на подлокотнике. Вы будете стоять у кресла и ждать меня. И молиться, чтобы я устала быстро.

После обеда плеть плясала по его плечам и спине, и он считал удары, и сбивался, и переставал считать. Тонкая, жестокая, она оставляла за собой тонкие полосы, и через несколько минут по спине поползли капельки крови — маленькие, частые, как бисер.

Жюстина била ровно, без злобы, останавливаясь, чтобы перевести дыхание, и в эти паузы он слышал, как она ходит вокруг него. Потом удары возобновлялись, и он вцеплялся в спинку кресла, и сквозь зубы выходил хрип.

— Довольно, — сказала она наконец.

Он повис на кресле, и спина его горела, и он чувствовал, как кровь ползёт вниз, к пояснице. Жюстина подошла сзади. Что-то звякнуло — металл о металл, — и он скосил глаза и увидел в её руках маленькую серебряную чернильницу.

Она аккуратно провела пальцем по его спине, собирая капельки, и стряхнула их в чернильницу. Одну за другой. Медленно, тщательно, будто собирала росу с лепестков.

— А это зачем? — хрипло спросил он. Волосы его слиплись от пота на лбу, губы пересохли, и голос был чужой.

Жюстина подняла на него глаза — спокойные, ясные, — и в них не было ни капли смущения.

— Как зачем? — удивилась она. — А писать вы будете чем? Настоящие шедевры пишутся кровью и потом!

Она закрыла чернильницу и поставила её на каминную полку, рядом с перьями и бумагой, которых он раньше не замечал.

— Завтра, — сказала она, — вы начнёте. С первой страницы. И я прочту всё, что вы напишете. Вслух. Вам.

Он обернулся. Спина горела так, что каждое движение отдавалось в глазах.

— Что... что я должен написать?

— Правду, — сказала Жюстина и улыбнулась. — О том, как это — быть мной.

(продолжение следует)


36   9650  20  
В избранное
  • Пожаловаться на рассказ

    * Поле обязательное к заполнению

Оцените этот рассказ:

Оставьте свой комментарий

Зарегистрируйтесь и оставьте комментарий

Последние рассказы автора Ондатр

стрелкаЧАТ +55