Рассказ писался мною для реддита, в сабе DirtyWritingPrompts, так как мне понравился промпт "A reverse Hallmark Christmas story". .перевёл его и сюда, без задрачиваний над адаптацией, ну и если найду со временем какие-то косяки, которые сейчас не бросаются в глаза по пунктуации и очепяткам - исправлю по ходу)) Кроме того, это мой первый рассказ с POVом девушки..

Побег

Семейный офис был душным. Но я уже привыкла к этим его рукам на своей шее. Я уставилась на колонки D, G... — артикулы поставщиков, которые ни за что не сойдутся, — когда зазвонил телефон.

Зоуи. Мы не общались с тех пор, как она привезла Лину домой два Дня Благодарения назад.

«Ария». Ее голос звучит неправильно. Напряженно, словно она что-то сдерживает.

«Что случилось?»

«Я заболела. Доктор думает, что пневмония». Она кашляет — искренне или наигранно, я не могу понять. «Лина сходит с ума, а я просто... Можешь приехать? На Рождество?»

«Ты сказала маме?»

«Боже, нет. Только не... не говори, что все плохо. Просто скажи, что мне нужна семья».

Я уже закрываю таблицу. «Я буду завтра».

После звонка я сижу в старом кресле отца и понимаю, что улыбаюсь.

Мама плачет. Отец смотрит в потолок.

«Даже если она...» Мама не может договорить. Не может сказать «живет неправильно» или «грешит», или что там еще застревает у нее в горле. «Она все равно твоя сестра».

Я еду на автобусе на юг. Шесть часов смотрю, как Мичиган распластывается, деревья становятся меньше, небо расширяется. К тому времени, как появляется Чикаго, уже темно — все это стекло ловит городские огни, здания громоздятся, будто пытаясь чего-то достичь.

Зоуи живет в Уикер-парке. Старый кирпич, пожарная лестница, пахнет чужими готовящимися обедами и чужими сигаретами. Я звоню в домофон.

«Ария?» Ее голос в переговорном устройстве. Четкий. Сильный.

Совсем не больной.

Она открывает дверь в леггинсах и огромном свитере, босиком, совершенно здоровая. За ее спиной квартира светится — гирлянды, кирпичная кладка, диван, будто с распродажи имущества.

«Ты солгала».

Она ухмыляется. «Не могла позволить тебе сгнить там».

Мне следовало бы рассердиться. Развернуться. Но вместо этого я обнимаю ее, вдыхаю жасмин и кофе, чувствуя, как в груди что-то разжимается, что было сжато два года.

Из кухни появляется Лина — высокая, темные волосы в небрежный пучок, в майке и джинсах. У нее маленькая татуировка на ключице, изящные линии, похожие на волны. Когда она обнимает меня, это полное объятие, теплое, будто мы знали друг друга всегда.

«Зоуи уже час ходит туда-сюда», — говорит она, отступая, но оставляя руку на моей руке. «Ты голодна?»

«Ей нужно в душ, — говорит Зоуи. — И, возможно, немного храбрости».

«Для чего?»

«У нас сегодня гости. Рождественская вечеринка. Ничего безумного». Зоуи улыбается так, будто знает то, чего не знаю я.

Я быстро принимаю душ, переодеваюсь. Когда выхожу, слышу голоса — больше двух.

Гостиная полна народа. Не битком, человек десять, но достаточно, чтобы пространство ожило. Кто-то поставил музыку, такую, что бас-линию чувствуешь ребрами. На столе вино, пиво, мясная нарезка.

Зоуи представляет меня со скоростью пулемета: Дэвид (преподает английский, добрые глаза), Кэти (занимается графическим дизайном, под ногтями краска), Маркус и Джен (пара, оба архитекторы).

Все они обнимают меня. Каждый.

«Впервые в Чикаго?» — спрашивает Маркус, протягивая мне бокал вина, который я не просила.

«Впервые в любом большом городе».

«О, теперь тебе конец», — ухмыляется Джен.

Я делаю глоток вина. Оно сухое, сложное. Ничего общего со сладкой бурдой, которую мы пьем на свадьбах дома.

Кто-то касается моей поясницы. Я оборачиваюсь.

Ему лет тридцать пять, темные волосы чуть длиннее, чем нужно, над футболкой клетчатая рубашка, джинсы в старых пятнах краски. В этом свете его глаза кажутся серыми.

«Нико, — говорит он. Тихим голосом. — Я сосед».

«Ария».

«Знаю. Зоуи говорила о тебе». Его рука все еще у меня на спине, едва касаясь, но я чувствую ее, будто тепло сквозь ткань. «Логистика, да?»

«Откуда ты—»

«Звучит адски скучно».

Я смеюсь, сама того не ожидая. «Так и есть».

«Хорошо, что тебя здесь сейчас нет». Его рука скользит по моей пояснице к бедру, затем опускается. Небрежно. Будто так и надо.

Мне следует отступить. Создать дистанцию. Но я не делаю этого.

«Хочешь настоящую экскурсию? — спрашивает он. — Не вежливую версию».

«А какая настоящая?»

«Лучшие бары. Худшие бары. Где взять тако в три ночи». Он наклоняется ближе, и я чувствую запах кофе, чего-то древесного. «Все то дерьмо, о котором Зоуи тебе не расскажет, потому что пытается тебя уберечь».

Сердце в горле. «Возможно».

««Возможно» — это хорошо».

Вокруг нас движется вечеринка. Лина танцует с Кэти у книжной полки, их тела легко двигаются в такт. Зоуи смеется над словами Дэвида, запрокинув голову, совершенно свободная.

Я наблюдаю, как они касаются друг друга — руки на плечах, на руках, постоянно и небрежно. Никто не ведет счет. Никто не смотрит на часы и не беспокоится о том, что подумают соседи.

Нико садится на журнальный столик передо мной, локти на коленях. «Ты бывала на настоящих вечеринках?»

«Давай определение «настоящей»».

«Где никто не знает твоих родителей. Где не нужно играть роль». Он изучает мое лицо. «Где можно быть тем, кем захочешь».

«Это про это?»

«Это?» Он оглядывается. «Это просто вторник».

В животе происходит что-то сложное.

Зоуи наполняет мой бокал, не спрашивая. «Все в порядке?»

«Да».

«Врешь. Ты сжимаешь этот бокал мертвой хваткой». Она садится рядом, ее бедро тепло прижимается к моему. «Никто здесь не требует от тебя ничего, Ария. Просто будь настоящей».

Мне так отчаянно хочется в это верить, что физически больно.

«Мне нужен воздух».

Она показывает на окно. «Пожарная лестница. Не упади».

Снаружи холод бьет резко и чисто. Чикаго в декаде режет иначе, чем Калумет — сырее, злее, ветер с озера с зубами. Я опираюсь на перила и смотрю на все эти огни, на все те жизни, которые мне никогда не познать.

За мной открывается окно. Нико вылезает.

«Можно—»

«Да».

Он стоит достаточно близко, чтобы наши руки почти касались. Мы молчим какое-то время.

«Зоуи говорила, ты вернулась домой после колледжа, — говорит он. — Семейный бизнес».

«Да».

«Это благородно с твоей стороны».

«Разве?»

Он смотрит на меня. По-настоящему смотрит. «Сама скажи».

Я не могу ответить.

«Я так делал, — говорит он. — После развода. Вернулся домой, чтобы помогать в ресторане отца. Продержался полгода». Он смеется, без тени юмора. «Ему не нужна была помощь. Ему нужно было увидеть, как я провалюсь, чтобы чувствовать себя лучше со своим дерьмом».

«Мрачновато».

«Такова семья». Он придвигается ближе, его рука теперь касается моей через рукава. «Возвращение домой ничего не чинит. Оно просто заталкивает тебя обратно в коробку, из которой ты пытался выбраться всю жизнь».

«Не знаю, пыталась ли я выбраться».

«Нет, знаешь».

Он прав. Я всегда это знала.

Его рука находит мою на перилах. Пальцы переплетаются, большой палец ложится на мои костяшки. Прикосновение обдуманное, неторопливое.

«Тебе когда-нибудь было интересно, каково это? — Его голос становится тише. — Просто взять то, что хочешь? Без чувства вины. Без подсчета очков. Просто хотеть что-то и получить это».

Я не могу дышать.

«Патрик — мой друг, сосед — он, наверное, еще не спит. На такие вечеринки больше не ходит». Его большой палец проводит по моей ладони. «Завязал полгода назад. Говорит, в толпе ему не по себе».

«Зачем ты мне это говоришь?»

Он медленно улыбается. «Потому что думаю, он тебе понравится. И думаю...» Он наклоняется, губы у самого моего уха. «Думаю, ты устала быть хорошей».

Все мое тело в огне.

«Нам стоит вернуться внутрь», — шепчу я.

«Стоит?»

Никто из нас не двигается. Потом его губы находят мои — не грубо, не неуверенно. Просто уверенно. Он целуется как тот, кто точно знает, чего хочет, и предполагает, что ты хочешь того же. Его рука обхватывает мою щеку, большой палец у уголка рта, и я бездумно открываюсь ему.

Когда он отстраняется, мы оба тяжело дышим.

«Пойдем со мной», — говорит он.

«Куда?»

«К соседу. К Патрику». Он наблюдает за моим лицом. «Просто поговорим. Просто посмотрим».

«Просто поговорим».

«Если только ты не захочешь чего-то еще».

Мне следует сказать «нет». Вернуться внутрь, где безопасно, где присматривает Зоуи, где все приличные и добрые.

Но вместо этого звучит: «Ладно».

Квартира Патрика тише. Чище. Он за компьютером, когда мы входим — высокий, откровенно красивый той красотой, которая должна казаться несправедливой. Темные глаза, хорошие скулы, в худи и спортивных штанах. Он поднимает взгляд, когда мы входим.

«Нико. И...?»

«Ария. Сестра Зоуи».

«Та, что с севера». Он встает, подходит. Когда он смотрит на меня, это не хищнически. Это с любопытством. Тепло. «С Рождеством».

«И тебя».

«Хочешь чего-нибудь? Есть чай, кофе, вода...» Он ухмыляется. «Вот буквально и все».

«Я в порядке».

Мы садимся на его диван — я посередине, Нико с одной стороны, Патрик устраивается с другой. Должно казаться ловушкой, но нет. Чувствуешь себя... удерживаемой.

«Итак, — говорит Патрик. — Что привело тебя в мою скромную пещеру?»

«Нико сказал, что ты интересный».

«Нико врун». Но он улыбается. «Хорошо проводишь Рождество?»

«Лучше, чем ожидала».

«В каком смысле лучше?»

Я смотрю то на одного, то на другого. «Все здесь такие... открытые. Будто вы все решили, что стыд — это опция, и просто перестали».

Патрик смеется. «У меня ушло тридцать лет, чтобы это понять. И реабилитация».

«Он очень вдохновляет», — говорит Нико с каменным лицом.

«Пошел ты».

Они легко общаются друг с другом. Без игры. И сейчас оба смотрят на меня с таким тихим вниманием, от которого кожа кажется слишком тесной.

«Можно спросить? — Патрик слегка наклоняется вперед. — Почему ты на самом деле приехала в Чикаго?»

«Сестра болела».

«Чушь. Попробуй еще раз».

Это слово должно задеть меня, но нет. Оно что-то раскалывает.

«Не знаю, — признаюсь я. — Может, потому что я задерживала дыхание два года и забыла, как перестать».

«Так дыши», — просто говорит он.

Рука Нико легла на мое бедро, теплая и твердая, не хватая, просто присутствуя. Патрик смотрел, совершенно неподвижный, ожидая.

«Чего ты хочешь, Ария?» — тихо спросил Нико.

«Не знаю».

«Знаешь. Не прячься... здесь тебя никто не судит».

И я действительно знала. Я знала с того момента, когда была дома, на коленях перед Джошуа, думая: «Это единственный член, который я буду сосать в жизни? Быть верной женой и имитировать оргазмы после свадьбы?» Я знала с той секунды, как вошла в квартиру Зоуи, с той секунды, как рука Нико впервые коснулась моей поясницы. Может, и раньше.

«Я хочу...» Мой голос дрогнул, будто я признавалась в краже. «Я хочу не быть хорошей. Хотя бы раз».

Улыбка Патрика была мягкой. «Быть хорошей — переоценено». Его рука коснулась моей талии, первое прикосновение, ладонь теплая сквозь рубашку. На секунду я подумала: «Это первый раз, когда двое мужчин касаются меня так, и я не хочу отстраняться. Я хочу, чтобы они были смелее. Но их нежность такая сладкая».

Нико поцеловал меня первым — медленно, глубоко, его рука скользнула в мои волосы. Наши языки встретились. Мы оказались на раскладном диване-кровати Патрика, я зажата между ними. Патрик смотрел мгновение, потом его губы нашли мое плечо, шею, его рот спускался к ключице губами, зубами и языком. Я была между ними, и чувствовала, что тону самым лучшим образом.

«Все хорошо?» — пробормотал Патрик у моей кожи.

«Да».

«Уверена?» — Нико отстранился, чтобы взглянуть на меня. «Мы можем остановиться. В любой момент».

Но я уже стягивала через голову свою рубашку, уже тянулась к Патрику. Его губы были такими мягкими. На один великолепный миг это ощущалось на все сто процентов моей инициативой. Моим желанием. Они двигались в унисон, будто делали это раньше — не со мной, но в этом пространстве, где все было обговорено и ясно.

Рот Нико двигался вниз по моему телу, пока Патрик целовал меня, глубоко и полностью. Их руки исследовали меня — нежные, терпеливые, спрашивая разрешения каждым прикосновением. Нико прикрыл ладонью мою грудь поверх бюстгальтера, и это не чувствовалось похабно, просто приятно, вспышкой простого тепла. Они помогли мне стянуть джинсы, мои бедра приподнимались, чтобы помочь. Когда пальцы Патрика проскользнули между моих ног, я ахнула ему в рот.

«Черт, ты такая мокрая», — выдохнул он.

«Ты так прекрасна, Ария», — сказал Нико, глядя на меня снизу, с уровня моих бедер. Это не звучало как дешевая подкатка; я видела в его глазах легкое, настоящее смущение.

«Я хочу—» Я не могла закончить. Не могла выразить.

«Мы с тобой», — сказал Патрик, и он имел это в виду.

Я больше не могла стесняться, не с тем, как язык Нико умело работал надо мной, отодвигая ткань трусиков, находя мои складки, собирая мою влагу. Моя собственная рука нащупала твердый контур эрекции Патрика сквозь его тонкие шорты. Он уже был готов. Он целовал мою грудь, мой сосок твердый и ноющий сквозь кружево. Я не помнила, как сняла бюстгальтер, но его не было. Моя рука обхватила его, спрашивая. Патрик выпрямился, сбросил шорты. Его член был тут, смуглый и прекрасный в приглушенном свете. Я взяла его в руку, застонав, когда язык Нико нашел клитор. Я ласкала Патрика, притягивая ближе. Он понял. Он встал на колени перед моим лицом, и мои губы нашли головку его члена. Я не смотрела на него, но услышала, как из него вырывается воздух, низкий стон. Я была осторожна, желая принять его глубоко сразу. Мои губы растянулись вокруг него. Он не толкался, позволяя мне задавать ритм. Я попыталась принять больше, мой рот работал над ним, пока я уже почти не кончала от одного лишь языка Нико. Он был мастером в этом. Патрик был тверд в моей руке. Я больше не могла его мучить.

Я подвинулась сама. Я сама. Я сама, не они — встала на четвереньки, спиной к Патрику, и взглянула через плечо на Нико. Как щенок, смотрящий на хозяина. Вспышка стыда — я так обнажена — но она исчезла, когда Нико поцеловал меня, глубоко, сразу после того, как я сосала его друга. Это был поцелуй, который говорил: «Ты не шлюха. Все в порядке».

Потом он приподнялся, поднося свой член к моим губам. В тот же миг член Патрика, который уже упирался в меня, скользя по моей влаге, нашел свое место. Он не входил. Он просто терся головкой о меня, дразня, ожидая моего движения. Я двигалась. Я выгнула спину и опустилась на него, мое тело принимало его. Из меня вырвался низкий стон, вибрировавший вокруг Нико у меня во рту. Рука Нико поддерживала мою голову, его большой палец гладил щеку, пока он начинал двигаться, сначала мягко, потом с большей целью, трахая мой рот в такт толчкам Патрика сзади.

Да, я стояла на четвереньках с двумя членами внутри, и это не чувствовалось развратным. Это чувствовалось так, будто я выбрала это. Будто они были здесь, чтобы удовлетворить меня. Я кончила так сильно, что забыла собственное имя, отрываясь от Нико с криком, мое тело сжималось вокруг Патрика. Мне нужно было отпустить, иначе я спалю все это чертово здание. Черт, так бывает? Ты кончаешь так сильно только когда тебя трахают с двух сторон?

Нико воспользовался моментом. Он положил меня на спину, и я охотно раздвинула для него ноги. Патрик поднес свой член, мокрый от меня, к моим губам. Я лизнула его. На вкус он был как я и как он сам. Соленый, грязный, восхитительный. Я посмотрела на него, открыла рот. Он был пуст. Он был так близко. Ему понравилась идея. Он начал трахать мой рот, и скоро кончил с резким криком, изливаясь мне на язык, подбородок. Нико был надо мной, внутри меня, мои ноги обвились вокруг него. Он целовал мое лицо, губы, пробуя на вкус своего друга на мне. Потом Патрик целовал мою грудь. Я поняла, что уже не просто стону; я похныкиваю, слабым, разбитым звуком из другого мира. Им это нравилось.

Патрик лежал рядом, целуя мои костяшки, глядя в глаза. Он видел мое лицо, искаженное удовольствием, и я улыбнулась. Он улыбнулся в ответ, целуя мою руку, словно чтобы удержать, не дать упасть слишком далеко. Моя рука была в его волосах. Нико шептал сладкие, нелепые слова на ухо, и тогда моя блуждающая рука снова нашла Патрика. Он отдыхал, но под моим рассеянным, задумчивым прикосновением снова начал твердеть. Патрик целовал мою грудь, нежно, любуясь последствиями моего оргазма, когда Нико кончил глубоко во мне, входя насколько мог. Я раздвинула ноги шире, приняла его глубже, мои мышцы выжимали его до последних пульсаций. Это так возбудило Патрика, что он снова был готов. Нико рухнул на спину рядом с нами.

Патрик двинулся, чтобы занять его место, но я оттолкнула его рукой в грудь. Он упал на подушки, а я — откуда это взялось, не знаю — я просто оседлала его. Я опустилась на его член, мое тело принимало его. Я хотела делать работу сама. Я хотела отдаться ему. Я была скользкой от спермы Нико. Он вошел легко, но мне все еще было тесно. Он смотрел на меня снизу со слишком большой нежностью, и почему-то я шлепнула его по щеке. Не сильно. Достаточно, чтобы вернуть нас обоих в настоящее, сырое, физическое. Он усмехнулся, его руки с новой уверенностью обхватили мои бедра, помогая двигаться. Это было легко, сидя на нем так, давая пространство нам обоим. Нико пошел курить, а я скакала на Патрике как одержимая, с моих губ срывались проклятия и мольбы. «Да... да... вот так... боже...»

«Детка... ты... ты просто... аххх...» Он не мог подобрать слов. Это было слишком хорошо для него. Как и для меня. Они делились мной, как восхитительным открытием, а я — я не делилась ими. Я брала их обоих, брала столько, сколько хотела. Я двигала бедрами, притираясь к нему, работая им, будто пытаясь достать каждый скрытый уголок, и тогда он кончил внутри меня, добавляя свое тепло к теплу Нико. Я не слезла с него. После нескольких бесконечных секунд я просто рухнула рядом, выдохшаяся.

Я просыпаюсь в постели Патрика. Утренний свет в незнакомом окне. Я одна, но слышу голоса на кухне — тихие, спокойные.

Когда я выхожу, закутавшись в худи Патрика, они готовят кофе. Нико замечает меня первым.

«Привет. В порядке?»

«Да».

Патрик протягивает мне кружку. «С Рождеством».

Мне требуется секунда. «Сегодня Рождество».

«Ага».

«Мне нужно— Зоуи наверное—»

«Она писала, — говорит Нико, показывая телефон. — Сказала, не торопись».

Конечно.

Я пью кофе. Смотрю на этих двоих, которые прошлой ночью дали мне то, о чем я не знала. Не просто удовольствие. Разрешение.

«Спасибо», — тихо говорю я.

«За что?» — спрашивает Патрик.

«За то, что не заставили чувствовать себя шлюхой за то, что захотела этого».

Он подходит, приподнимает мой подбородок. «Желание чего-то не делает тебя шлюхой, Ария. Отказ от того, чего хочешь — вот что делает несчастной».

Я возвращаюсь к Зоуи около полудня. Она на диване с Линой, смотрят какое-то старое кино. Она видит меня и ухмыляется.

«Доброе утро».

«Доброе».

«Патрик и Нико хорошо к тебе отнеслись?»

«Зоуи—»

«Расслабься. Я рада за тебя». Она похлопывает по дивану. «Иди сюда».

Я сажусь. Лина протягивает еще кофе. Некоторое время мы смотрим кино в комфортном молчании.

«Ты в порядке?» — спрашивает наконец Зоуи.

«Да».

«Уверена? Потому что вчера было... многовато».

Я думаю об этом. О руках Нико, о рте Патрика, о том, как они заставили меня чувствовать себя увиденной, а не использованной. Об этой квартире, полной людей, которые касаются друг друга без страха. О городе, где никто не знает моих родителей и мне не нужно играть роль.

«Я не хочу возвращаться», — говорю я.

Зоуи не спрашивает, что я имею в виду. Она просто берет мою руку.

«Тогда не возвращайся».

В окне виден город — все эти здания, все это стекло, все эти безликие лица. Где-то там Калумет с его опилками, таблицами и всеобщим знанием чужих дел. Где-то там хорошая девочка, которой я должна быть.

Но здесь, сейчас, в этой квартире с сестрой, ее девушкой и вкусом прошлой ночи на языке —

Здесь я могу дышать.