Инстаграм снова. Прокручивал ленту, а там все как на подбор: кто в Италии, кто на Мальдивах. А я тут, в этой дыре под Салониками, где море пахнет дешевым маслом для загара и отчаянием. Кондиционер хрипел, как старый алкоголик. Злата вышла из душа. На ней было только полотенце, намотанное под самые сиски. Они, эти сиски, всегда меня добивали. Пышные, тяжелые, с темными ареолами, которые она почему-то не стеснялась. Капля воды скатилась по впадине между ними, исчезла в складке полотенца. Она поймала мой взгляд в зеркале и едва заметно улыбнулась.

«Оля звонила, -сказала она, нанося крем на шею. -Сказала, что всё хорошо. Нашла новую работу. В баре».

«В баре, -пробормотал я, откладывая телефон. -Или на шесте. Или перед камерой».

«Фёдор, хватит. У неё своя жизнь».

Своя жизнь. В Варшаве, куда мы, дураки, отправили её «учиться». А теперь она шлёт фотографии: то с подругами в каком-то клубе, то загадочные селфи в полумраке. В последний раз на заднем плане мелькнула темная рука на её бедре. Не славянская. Широкая, с длинными пальцами. Я представил этого ублюдка. Какого-нибудь голодранца из Африки, который увидел в моей белокурой дочери билет в цивилизацию. Он сейчас там, в её съёмной квартирке, воняет потом и дешевым парфюмом, а его чёрный член… Я сглотнул. Злость была густой.

«Пойдём на пляж?» -спросила Злата, уже надевая бикини. Нижняя часть -клочок ткани, который лишь намекал на то, что там, под ней, всё выбрито начисто. Она знала, что я это знаю.

Пляж. Мой личный ад и рай. Мы шли по набережной, и мужики оборачивались. Все. От юных обкуренных хипстеров до древних, похожих на сморщенный лимон, греков. Их взгляды липли к её груди, к бёдрам, к той самой полоске ткани. Они смотрели на неё, а потом на меня. Не с вызовом, нет. С оценкой. С молчаливым вопросом: «И как этому славянскому быдлу досталась такая шлюха?»

Раньше я злился. Сжимал кулаки. Теперь… Теперь я ловил их взгляды и краем глаза следил, как они задерживаются на её теле. Это был странный наркотик. Они хотели её, а она была моей. Технически. Её тело, её пизда, её сперма, которую я в неё выпускал шестнадцать лет. Но их желание делало её ценнее в моих глазах. Как будто они, эти незнакомцы, своими похотливыми мыслями подтверждали, что я всё ещё чего-то стою.

Мы загорали. Она лежала на спине, а я сидел рядом, прикрыв глаза, и слушал. Слушал, как два парня-альбанца в метре от нас говорят о ней на ломаном греческом. Слышал слова «βυζιά» (сиски) и «κώλος» (задница). Я представил, как один из них, тот, что потолще, с волосатыми яйцами, подходит, хватает её за руку. Как его толстый член, пахнущий морем и дешёвым вином, ищет вход. Злата бы вскрикнула, но не сильно. А я… а я бы смотрел. Мой собственный член, предательски, напрягся в плавках. Вечером, в нашей убогой квартирке с облупленными стенами, я набросился на неё. Это не была нежность. Это была ярость и собственничество. Я задрал её ночнушку, впился губами в её грудь, потом двинул пальцы в её влажную, выбритую пизду. Она стонала, но её глаза были где-то далеко. Возможно, в том же Варшавском баре, где наша дочь Оля наливает пиво какому-то чернокожему ублюдку, а тот кладёт ей на бедро свою чёрную лапу с длинными пальцами.

Я вошел в неё грубо. «Моя, -хрипел я, глядя, как её лицо искажается. -Моя, моя, моя». Но в голове крутилось другое. Образы. Чёрные руки на белой коже. Взгляды чужих мужиков на пляже. От этого я кончил быстрее, чем хотел, сдавленно застонав. Семя вытекло из неё почти сразу, тёплой струйкой на простыню. Я отвернулся.

Позже, когда она спала, я взял телефон. Написал Оле: «Как дела, дочка? Береги себя. Там много… разного народа».

Она ответила через минуту: «Пап, не парься. У меня всё супер. Целую».

Раньше… Раньше мы жили.

Не просто хорошо, а с размахом. Шикарная трешка в центре, с видом не на мусорные баки, а на парк. Две иномарки в гараже -моя «семейная» и её, для шопинга. И ещё две квартиры, в других городах, как подушка безопасности. Казалось, жизнь -это навсегда застолье, где ты главный тостующий.

Потом пришла пандемия, и всё пошло по наклонной. Бизнес, построенный на шатких связях и откатах, рухнул первым. Долги стали расти, как плесень на отсыревшем хлебе. А я, дурак, вместо того чтобы тихо схлопнуть лавочку и отползти в тень, полез на рожон. Писал в ВК, в Телеграм, едкие посты. Сначала о ковидных ограничениях, потом -о местных царьках в погонах, о своих же бывших «партнёрах». Думал, я смелый, думал, я правду режу. На деле -просто осатанел от страха и беспомощности. Пару раз накосячил серьёзно, подкинув компромат не тем людям. Лёд подо мной треснул, и я провалился. Не в тюрьму -кредиторы и «обиженные» были опаснее. Пришлось срочно собирать чемоданы, продавать за бесценок то, что не успели описать, и сливаться в первую же дыру, где не спрашивают лишнего. Греция показалась раем.

Теперь смотрю на засаленный потолок и думаю: надо было просто заткнуться. Съесть своё дерьмо с улыбкой, осадить свою гордыню. Переждать. И сейчас бы пил водку у себя на кухне, а не это кислую рецину в пластиковом стакане. Но что уж.

Работу тут в сорок, со славянской рожей и нулевым греческим, не найти. Не тем папой оказался. Перебиваюсь халтурками. Грузчиком на рынке, когда привозят арбузы -спина потом три дня отказывает. Разношу почту под палящим солнцем, читая чужие конверты и ненавидя всех, у кого есть постоянный адрес. Деньги утекают, как вода в дырявое ведро.

А утрому позвонила Оля. Звонок, как всегда, неожиданный, будто она живёт не в другом часовом поясе, а в параллельном мире, где время течёт как попало.

«Пап, привет! У меня новость, -её голос звенел, как стекляшка. -Кажется, я нашла… мужа!»

В трубке воцарилась тишина. Моя. Я слышал только стук собственного сердца в висках.

«Мужа? -наконец выдавил я. -Оль, это… кто?»

«Он замечательный! Из ЮАР. Мы познакомились в баре, где я работаю. Он художник, пап, ты представляешь? Абстрактные картины. Талантливый! И он так обо мне заботится…»

Она говорила, а в голове у меня щёлкнул слайд. Чёрная рука на её бедре. Теперь у неё было имя -«художник из ЮАР». Из Кейптауна, наверное. Бедный, талантливый, голодный. Он видит в моей дочке не только белокурую славянку, но и билет. В лучшую жизнь. В вид на жительство. В мои последние, припрятанные от всех, пять тысяч евро, о которых знает только Злата.

«Поздравляю, -хрипло сказал я. -Это серьёзно».

«Да! Очень! Я хотела, чтобы вы приехали, познакомились, но…»

Но. Это «но» повисло в воздухе между Варшавой и Салониками, тяжёлое и неоспоримое.

Но нам с твоей матерью не вырваться из этой греческой мышеловки. И у нас нет денег на билеты. У твоего отца нет паспорта, чтобы свободно колесить по Шенгену. Мы -беглецы, а ты уже почти гражданка другого мира.

«…и сейчас сложно с работой, -договорила она за меня, и в её голосе прозвучала та самая жалость, которую я боялся услышать больше всего. -Ничего, пап, как-нибудь потом. Я вам фотки скину!»

Потом. Как-нибудь. Мы договорились и сбросили.

Злата, стоявшая рядом и слышавшая полразговора, смотрела на меня. В её глазах было нечто среднее между надеждой (дочь устраивается!) и ужасом (что теперь будет?). И ещё -понимание. Понимание того, что нас разделяет уже не просто море, а целая пропасть опозоренного прошлого.

«Художник, сказала она без выражения. Интересно».

Я кивнул и вышел на балкон. Греческое солнце било в глаза, слепило. Я представил эту свадьбу. Олю в белом. Его, в чёрном костюме, с широкой улыбкой. Его родню, такую же чёрную и непонятную. Внизу, на пляже, уже собирался народ. Скоро туда выйдет Злата в своём бикини. И мужики будут смотреть. И я буду сидеть рядом, старый, сломленный эмигрант, и пить своё дешёвое вино не пошёл я со Златой на пляж. Пусть идёт одна. Пусть трясёт этой своей пышной жопой перед любым, у кого есть глаза. Мне было всё равно. Нет, вру. Не всё равно. Было горько, грязно и… спокойно. Это парадокс, но когда ты разрешаешь чёрту хозяйничать в твоём доме, исчезает тревога ожидания. Пусть делает, что вздумается. Я устал быть тюремщиком в собственной жизни.

Вместо этого я уселся за её старый ноутбук. Клавиши липли к пальцам. Настроение было как это море за окном -с виду синее и спокойное, а в глубине -мутная, солёная жижа. Завтра -разгрузка в порту. Какая-то хрень, контейнеры. Оплата чуть выше, значит, работа чуть грязнее и опаснее. Согласился, не глядя. Спина уже ныла в предчувствии. Я искал работу. Честную, белую. Читал объявления, где требовались «энергичные менеджеры до 35 лет» или «опытные специалисты с безупречным греческим». Моё резюме -комикс о падении. Я закрыл вкладки.

И полез, как всегда в такие моменты, не туда. Не на сайты новостей, где мир был хоть как-то структурирован, а в тёмные, сырые подвалы интернета. Форумы. Не те, где спорят о политике, а те, где люди выворачивают наизнанку свою интимную жизнь, как карманы, вытряхивая на всеобщее обозрение липкие монеты пошлых фантазий. МЖМ, свингеры, куколды, хот-вайф… Целый зоопарк отчаяния и похоти, где главная валюта -признание и похоть незнакомцев.

Заходил туда не только для быстрого рукоблудия -интимная жизнь с Златой, даже в её нынешнем извращённом виде, уже не цепляла, стала рутиной. Я искал другого. Острых ощущений. Хотел почувствовать себя живым через чужие, более грязные и откровенные, фантазии. Через подтверждение, что везде -та же гниль, просто под другой соусом.

Я стал завсегдатаем. Прокручивал ветки с детальными отчётами, написанными сухим, бытовым языком, от которого мурашки бежали по коже. «Жена вчера надела то самое красное…»; «Договорились встретиться в бане, он был крупный, с татуировкой…». Читал это как романы, представляя в деталях: запах парфюма, смешанный с потом, скрип кровати, приглушённые стоны, вспотевшие ладони на чужой коже. Вглядывался в смазанные, сделанные на скорую руку фотографии -отблеск света на мокром теле, тень в изгибе талии, кусок чужого белья на полу. Моё дыхание становилось глубже, тяжелее. Это был странный, гнетущий ритуал: я сидел в тишине своей комнаты, а перед глазами разворачивались чужие оргии, чужое сладострастие.

И вот я наткнулся на пост. От «Боба». Никакой аватарки, просто пустой силуэт.

Текст был написан коряво, с ошибками, но в этом была своя, звериная искренность.

«Ищу фото. Настоящих девушек. Замужних особенно. Не модели, не порно. Ваших жён, подруг, сестёр. В белье, в купальниках, в юбках. Те самые фото, которые они вам шлют, или которые вы делали тайком. Хочу смотреть и мечтать. Ваши анонимность и её красота гарантированы. Пишите в лс. Боб.»

Обычный извращенец. Их тысячи. Но что-то в этом тексте зацепило. Не наглость, а именно эта просьба -«мечтать». И слово «тайком». Бобу нужна не просто нагота, ему нужна интимность, украденная у других. Ему нужна связка: вот этот мужчина (я) владеет этой женщиной (Златой), а я, Боб, краду у него кроху его власти, его обладания. Просто глядя на картинку.

Моя рука потянулась чтобы набрать текст. Я никогда не откликался. Но сейчас… Сейчас Злата была там, на пляже, и её тело, моё тело, уже не принадлежало мне. Оно было публичным достоянием. Её фотографии лежали в ноутбуке. Десятки их. С пляжа, с наших редких вылазок, даже старые, с наших «богатых» времён. Она любила фотографироваться.

Я открыл папку « Греция». И там она была. В том самом бикини. Сидела на шезлонге, смеялась, не в камеру, а куда-то в сторону. Грудь почти вываливалась из чашечек. Загорелый живот. Улыбка, которой у меня она уже не дарила.

Я скачал фотографию. Убрал из неё всё, где было видно лицо. Осталось только тело: грудь, талия, бёдра, загорелые ноги. Анонимная, но невероятно соблазнительная плоть.

Открыл личные сообщения Бобу. Руки не дрожали. Внутри было странное, холодное спокойствие.

Написал: «Есть одна. Замужняя. Любит внимание. Хочешь?»

Ответ пришёл почти мгновенно. Боб был онлайн.

«Покажи.»

Я прикрепил фото. Отправил. И почувствовал… облегчение.

Через минуту пришёл ответ от Боба. Одно слово, написанное заглавными буквами:

«ШЛЮХА.»

Боб заинтересовался мгновенно. Его сообщения приходили быстрыми, жадными толчками. А я продолжал обманывать себя, что это просто игра. Безобидный выплеск того, что и так происходит на пляже. Но игра быстро стала иметь цену. После третьего фото -Злата, выходящая из моря, ткань бикини прилипла к выпуклостям, -Боб написал: «Слушай, я не просто так. Давай по-взрослому. 50 центов за штуку. Качественные. Без лица. Запакуем и продадим дальше. Ты же не просто так тут сидишь, да?»

Пятьдесят центов. Пол-евро. За изображение женщины, с которой я прожил шестнадцать лет. Цена греческого кофе в самом дешёвом баре. Мои пальцы зависли над клавиатурой. Продаю любимую за бесценок.

«Но сначала надо убедиться, что не фейк, -продолжил Боб. -Не с инета скачал. Мне пак. Разное. В разных позах. Домашнее. Тогда поверю и будем работать.»

Пак. Как пачка дешёвых сигарет. Я вздохнул, и этот вздох был похож на согласие. Другого выбора не было? Конечно, был. Закрыть ноутбук. Выключить интернет. Пойти и вытащить её с пляжа. Но это потребовало бы сил, которых у меня не осталось. Я полез в архив, в папку «Старое». Там были фотографии с наших поездок на море лет пять назад. Злата в открытом парео на балконе нашего старого номера. Злата, спящая топлес под простынёй, где я когда-то сфотографировал изгиб её плеча и часть груди. Я скачивал, обрезал, делал анонимной нашу прошлую, сытую жизнь. И тогда Боб перешёл на новый уровень. После десятого фото, где была видна и дуга ребра, и мягкая округлость под ней, он написал: «Норм. Похоже, не врешь. Давай знакомиться. Я веду паблик. Аудитория… иностранная. Любят таких. Сочных. Дам, мамок, милф, жён, т.д. Твоя же симпатичная мужикам в группе понравится, они таких обожают -с изюминкой, не порно, а… жизнь». Он приложил ссылку. Я кликнул. Это была уже не тёмная лавчонка форума, а что-то вроде витрины. Коллажи из фото, смазанных, но не лишённых какой-то пошлой эстетики: чьи-то жёны на кухне с намёком, спящие в саду, застигнутые в момент смены белья в зеркале прихожей. И подписи на ломаном английском. И счётчик лайков. И ощущение, что это не падение на дно, а выход на рынок.

«Откуда?» -машинально спросил я.

«Неважно. Восток. Ближний. -ответил он уклончиво. -А вы откуда? Украина? Беларусь?»

Меня резко бросило в пот. Параноидальный страх, въевшийся в кости за годы бегства, проснулся мгновенно. Кредиторы, менты, «обиженные» -их призраки встали за спиной. Сказать правду? Ни за что.

«Не Украина, -уклончиво написал я. -Мы… мы просто в Греции.»

«Понятно, -ответил Боб, и в его тоне почудилось что-то снисходительное, почти насмешливое. -Беженцы, значит. Тоже норм. Экзотика. Сколько лет жене? А тебе? Долго вместе?»

Он задавал вопросы с таким лёгким, сквозящим между строк, сексуальным подтекстом. Не про неё одну, а про нас вместе. Про нашу связь. Это было похоже на допрос, но не полицейский, а какой-то извращённый, интимный.

«Ей 34. Мне 40. Вместе 16 лет, -писал я, чувствуя себя всё более опустошённым. -Есть дочь взрослая.»

«16 лет! -отозвался Боб. -И она всё ещё такая сочная. Значит, ты либо хороший хозяин, либо…» Пауза. «Либо она тебе давно не принадлежит. И ты смирился. Даже подрабатываешь на этом. Это тоже нормально, дружище. Много таких. Куколдов, я имею в виду.»

Слово «куколд» ударило по глазам, как пощёчина. Грязное, обидное, точное. Раньше я бы взорвался. Сейчас же я просто тупо смотрел на него на экране. А Боб уже продолжал, как будто прописал мне диагноз и перешёл к лечению: «Ничего страшного. Мир меняется. Главное -извлечь пользу. Твоя жена -товар. А ты -её менеджер. У тебя есть что ещё? Может, видео короткое? Звук? Цена будет выше.»

Я посмотрел на пустой холодильник. Вспомнил обещанные завтра 80 евро за разгрузку в порту. Вспомнил смех Златы с незнакомцами на пляже. Вспомнил «художника из ЮАР» для моей дочери.

Я ничего не ответил Бобу. Как будто током ударило. Резко выключил ноут, закрыл крышку. Пальцами, дрожащими от чего-то среднего между отвращением и азартом, почистил историю браузера, удалил кеш. Паранойя билась в висках: а вдруг Злата полезет, а вдруг увидит? Хотя что она там увидит? Фотографии себя же? Но контекст… Контекст был смертельным.

Настроение, странным образом, стало приподнятым. Как после рискованной авантюры, которую провернул и остался цел. Внутри было пусто, но эта пустота звенела, как чистый стакан. Злата вернулась с пляжа загорелая, влажная от моря, пахнущая солью и кремом. Она была в отличном настроении, что-то напевала, раскладывая покупки -дешёвые персики и бутылку вина.

«Уже любовника себе подыскиваешь?» -спросил я, прислонившись к косяку. Голос прозвучал не зло, а с какой-то усталой, почти братской издевкой.

Она обернулась, не смущаясь. В её глазах мелькнул тот самый огонёк, который когда-то был только для меня, а теперь стал публичным достоянием.

«А что, ревнуешь?» -парировала она, улыбаясь уголком губ.

«Да куда уж мне. Просто интересно. Чтобы знать, когда мне чай не готовить. Если что, предупреди».

«Дурак, -фыркнула она, проходя мимо и нарочито задевая меня плечом. -Сегодня были просто симпатичные итальянцы. Угостили коктейлем. Поговорили».

«О чём? О погоде? Или о том, как удобно твоё бикини?»

«Фёдор, -она остановилась и посмотрела на меня прямо. Взгляд был спокойным, почти исследовательским. -Хватит ».

Она сказала это без злобы, как констатацию факта. И в её словах не было правды. Была лишь её правда. Та, которую она себе придумала. А моя, про Боба, про 50 центов, про слово «куколд», висела между нами невидимым, липким комом. Вечер прошёл как обычно. Рыба на ужин, дешёвое вино, сериал, который мы не смотрели. Мы ложились спать, и её спина, повёрнутая ко мне, была непреодолимой границей.

Утром я ушёл на разгрузку в порт. Работа была адской: влажная духота в трюме, ящики с какими-то запчастями, которые впивались в ладони сквозь перчатки. Я глотал пыль и пот, и с каждым ящиком мысленно прибавлял к будущим 80 евро те 50 центов, которые мне не заплатил Боб. Арифметика отчаяния.

К обеду я освободился, сел на скамейку у причала, чувствуя, как каждая мышца ноет отдельным, злым голосом. Достал телефон. Мессенджер взорвался. Боб. Десятки непрочитанных сообщений, настойчивых, как капельница.

Боб (10:15): Эй, друг. Ты чего сдулся?

Боб (11:02): Я же по-хорошему. Дело перспективное.

Боб (12:41): Слушай. Не тупи. Ты думаешь, я тебя не понимаю? Я всё понимаю.

Боб (12:43): У тебя красивая жена. А ты -нищий эмигрант. Она тебя терпит по привычке. Но глаза у неё бегают, да? Я по фото вижу. Видны такие.

Боб (12:45): Ты не куколд. Ты -прагматик. Куколд плачет в подушку. А ты хочешь хоть какую-то власть. Деньги. Хоть немного контроля. Я даю тебе и то, и другое.

Боб (12:47): Ты продаёшь не её. Ты продаёшь их -всех этих ухлестывателей на пляже. Ты превращаешь их похотливые взгляды в наличные. Это умно. Это по-мужски.

Боб (12:50): Она всё равно этим делится. Просто делает это бесплатно. Ты хочешь быть последним лохом в этой цепочке?

Злата ушла на работу с утра. В какой-то туристический сувенирный лабиринт в старом городе. Говорит, там платят немного, но наличными и без вопросов. Вернётся к ночи, уставшая, пропахшая пылью и дешёвым ладаном. У неё своя жизнь. У меня -своя.

И тогда я снова открыл Telegram. Боб ждал. Его ник -просто «B» с номером -светился онлайн.

Он написал первым, будто почувствовал моё присутствие в цифровой пустоте.

B: Ну что, менеджер, обдумал моё предложение?

Я: Не торопи. Видео -это риск.

B: Всё есть риск. Дышать -риск. Особенно в твоём положении, дружок. Думаешь, я не вижу? Ты не из тех, кто просто балуется. Тебе нужно. Деньги нужны. И… признание.

Я: Какое признание?

B: Что ты не просто так. Что ты контролируешь процесс. Она трясёт жопой на пляже для всех, а ты монетизируешь это. Ты превращаешь её похоть в свою маленькую власть. Это и есть быть альфачом в условиях тотального пиздеца. А куколд -это тот, кто просто страдает и ничего не делает.

Я: Ты много знаешь.

B: Я вижу по людям. Ты -типичный случай. Красивая жена, которая переросла. Скука, бедность, ревность, которая съела тебя изнутри и вылезла наружу вот таким интересным боком. Я это уважаю. Честнее, чем терпеть и делать вид.

Я снова полез в архив. Нашёл короткое, трёхсекундное видео. Снято давно, на море. Злата бежит по кромке воды, оборачивается, смеётся. Камера ловит её грудь, подпрыгивающую под мокрой майкой, линию бедра. Лица почти не видно. Это было невинно. Когда-то.

Я сжал файл, сделав качество ещё хуже, размыл фон. Отправил.

B: (Через минуту). Бинго. Молодец. Видишь, как просто? Теперь ты не куколд. Ты -поставщик контента. 10 евро на твой кошелёк. Держи.

На экране мелькнуло уведомление о переводе. Десять евро. Гроши. На которые даже ужин в кафешке не позволишь. Но это были не просто деньги. Это была первая добыча. Первое подтверждение, что эта тёмная, извилистая тропа куда-то ведёт. Пусть в ад -но я уже сделал первый шаг.

Я: И что дальше?

B: Дальше -больше. Нужно разнообразие. Может, в домашней обстановке. Не обязательно голую. В юбке, которая задирается. В процессе… чего угодно. Ты понял. Твоя фантазия теперь стоит денег. И помни -я не просто покупатель. Я твой… гид. В этом новом мире. Где такие, как ты, выживают, используя то, что у них осталось. А у тебя осталась только она. Используй.

Боб постепенно повышал ставки. Два евро за фото в нижнем белье на нашем балконе.

Пять -за кадр, где она спит обнажённой, а я приподнял простыню. Десять -за серию в ванной, снятую сквозь матовое стекло, где её силуэт моется, а я, дрожа от адреналина и стыда, ловил ракурсы. Наше общение становилось всё более унизительным. Он требовал описаний: «Опиши её пизду. Точнее. Цвет, форма. Она мокрая?» Я писал коротко, по-деловому: «Розовая. Выбритая. Да». Он отвечал: «Холодно, дружище. Ты же её муж. Напиши, как она пахнет утром. Или как кончаешь на неё, когда она спит». Я пытался отшучиваться. Он парировал: «Не ломайся. Ты же уже продал ».

Злата тем временем пошла работать. Не в сувенирную лавку. Её взяли помощником бухгалтера в офис при порту. В тот самый порт, где я таскал мешки. Она надела белую блузку, юбку-карандаш, каблуки. Начала уходить рано утром, пахнущая дешёвыми, но свежими духами.Я наблюдал, как она выходит из подъезда, поправляя чулки, и в голове щёлкал слайд: её фото в этом же нижнем белье уже проданы Бобу. Однажды, после особо тяжёлой смены, я вернулся домой раньше неё. На стуле висела её юбка, снятая впопыхах. Я поднял её, вдохнул запах её тела, пота, порта. Потом сел за ноутбук, положив юбку рядом. Боб требовал новое. «Что-то интимное. Из повседневности. Чем ты пользуешься». Я включил камеру ноутбука. Снял себя. Только руки и то, что ниже пояса. На фоне -её юбка на стуле. Я дрочил, глядя в объектив, представляя не её, а их -всех тех, кто будет это смотреть. Боба. Его анонимных клиентов. Я кончил на ткань её юбки. Сфотографировал результат крупным планом. Отправил Бобу с подписью: «Ежедневное. Свежее».

Он перевёл двадцать евро. И написал: «Прогресс. Теперь ты соавтор».

В другой раз я дождался, когда она заснёт. Выждал час. Достал её телефон -пароль она не меняла, это была дата рождения нашей дочери. В галерее нашёл то, что искал: селфи в примерочной магазина. Она примеряла новое бельё, чёрное, кружевное. Лица не было видно, только тело в зеркале, сиски, выпирающие из чашечек, и полоска кружев на лобке. Я быстро скинул фото себе. Потом пошёл дальше. Взял её телефон, пока она спала, включил вспышку. Аккуратно откинул одеяло. Она спала на животе. Я приподнял краешек её майки, обнажив ягодицы. Сделал снимок. Потом другой -снизу, крупно, её выбритой вагины, которую я когда-то считал своей святыней. Звук затвора заглушался её ровным дыханием.

Я отправил оба снимка Бобу. «Фронтальный и тыловой. Полный комплект».

Ответ пришёл мгновенно: «Идеально. Ты начинаешь понимать суть. Это уже не фото. Это -владение. Ты владеешь её сном, её беспомощностью. Это дороже. 50 на твой кошелёк».

Следующий месяц

Боб прислал новый запрос. Не просто «фото». Техническое задание.

B: Слушай, есть особый клиент. Нужно фото с лицом. Всё остальное видно. Поза на спине, ноги раздвинуты, чтобы пизда была крупно. Грудь в кадре. Лицо я сам замажу, не парься. Цена 200 евро. Разовая сделка.

Двести евро. Почти три мои портовые смены. Цена за наглость. За предательство с именем и фамилией, пусть и скрытой под пикселями.

Я ждал, когда Злата выпьет вина. Она пила всё чаще, по вечерам, глядя в телефон, на смеющиеся фотографии Оли с новым «мужем». Ждал, пока её сон станет тяжёлым, свинцовым. Я сделал всё, как просили. Проверил свет от уличного фонаря за окном. Аккуратно убрал одеяло. Она повернулась на спину, всхрапнула во сне. Я приподнял её майку, обнажив грудь. Раздвинул её ноги. Пальцы скользнули по внутренней поверхности бедер -кожа была горячей. Я отступил на шаг, поднял телефон. Композиция была чудовищно откровенной, почти клинической: спящее лицо, разбросанные волосы на подушке, обнажённое тело, выставленное на показ, срединная тёмная щель между бёдер.

Щелчок затвора прозвучал, как выстрел. Я сделал три кадра с разных ракурсов. Сердце стучало от похоти и от чистого азарта. Я переслал всё Бобу. Через двадцать минут пришёл перевод. И ссылка на группу в Telegram.

B: Заходи. Посмотри, как твой товар оценивают. Только без глупостей, ты там аноним, как и все.

Группа называлась просто «Private Collection». В ней состояло около пятисот человек. Никаких имён, только цифровые ники. Лента обновлялась постоянно. Фотографии. Женщины. В основном с замазанными лицами, но иногда и без. В ракурсах, откровеннее моих. В комментариях -оценки, обсуждения, как на рынке скота.

User_441: №312 -идеальные сиски, форма просто бомба. Хочу такую.

User_009: А №315 (это была Злата, моё последнее фото) -вау, сочная. Видно, что в употреблении, но ухоженная. Чистая пизда, люблю такие.

User_112: Согласен с №009. №315 -топ. Чувствуется, что домашняя, не проститутка. Тем и ценна.

Я читал, и по спине бежали мурашки. Не от злости. От странного, извращённого волнения. Это была обратная сторона ревности. Моё унижение становилось публичным, и в этом была своя власть. Она моя, а вы только смотрите и пишете. Вы -зрители. Я -режиссёр этого спектакля.

Боб выложил её фото из прошлых отправлений. Под каждым стояли цифры: «#307», «#311». Моя жена превратилась в номер в каталоге. Её комментировали, сравнивали с другими, оценивали форму груди, густоту лобковых волос (у неё их не было, что вызывало особый восторг), «свежесть».

Следующее утро

Известие пришло от Оли. Злата говорила с ней по телефону, стоя у раскрытого окна. Её голос был приглушённым, вязким от невыспанности и первой утренней сигареты, но в нём сразу появилась стальная струна.

— Мама, я порвала с ним.

В тишине кухни я услышал, как Злата резко вдохнула, и пепел с её сигареты осыпался на подоконник.

— Он врал. Про всё, -доносился из трубки тонкий, надтреснутый голос дочери, казалось, вибрирующий в такт варшавскому ветру. -Про картины, про деньги… У него там… семья. В Кейптауне. Две жены. Пятеро детей.

Злата прикрыла глаза. Её пальцы, державшие телефон, побелели в суставах.

— Он… предлагал мне вещи, -голос Оли стал тише, гулкими шёпотом, будто она боялась, что стены помнят. -Неловкие. Грязные. Говорил, что моя кожа, моя… молодость… это его новая палитра. Что есть коллекционеры, которые ценят такое… живое искусство. Хотел снимать. Иногда… с другими. Для атмосферы.

Я видел, как скула Златы напряглась, будто она сжала зубы на каком-то невидимом горле.

— Он пытался всё контролировать. Что я ем. С кем говорю. Даже… что ношу под одеждой. Говорил, это для чистоты эксперимента. А сам пах дешёвым виски и ложью. В постели он был как… как грузчик, который ненавидит свой груз.

Пауза. Тягучая, заполненная лишь прерывистым дыханием Оли.

— Но нашла другую работу, -голос вдруг выровнялся, в нём появилась хрупкая, но упрямая опора. -Дизайнером. В небольшой студии. Параллельно с учёбой. Уже не в баре.

Злата открыла глаза. В них не было слёз. Только плоская, серая усталость и странная, леденящая ясность.

— Молодец, -выдавила она, и это слово прозвучало как пароль, как ритуальное заклинание против всего того дерьма, что только что пролилось в утро. -Молодец, дочка.

Я слушал, глядя на трещину в потолке, и впервые за долгое время почувствовал что-то, отдалённо напоминающее облегчение. Не за себя. За неё. Хоть одна из нас выкарабкивается. Моя же жизнь обрела грязную стабильность. Параллельно с изматывающей работой разнорабочего, где руки покрывались мозолями и ссадинами, шла моя теневая деятельность. Фото, видео, описания. Заработок уже не был жалкими грошами. Я мог купить Злате не просто дешёвое вино, а нормальное. Мог оплатить счёт за электричество без паники. Эта денежная тропинка, скользкая и позорная, стала для меня единственной дорогой. Я шёл по ней, опустив голову, стараясь не смотреть по сторонам.

Пока Боб не перегородил её.

Его сообщение пришло поздно вечером, когда Злата смотрела телевизор.

B: Нужны сканы. Любых её документов. Паспорт, ID-карта, права. Парочку. Качество -читабельное.

Я: Зачем? Это уже перебор.

B: Для верификации. Для особых клиентов. Чтобы знать, что ты не водишь нас за нос.

Я: Я и так всё скидываю. Без этого.

B: (пауза в несколько минут). Фёдор. Давай не будем наивными. Ты думаешь, ты здесь главный? Ты -исполнитель. Я повышаю ставки. Скидывай документы.

Похолодели пальцы. Это был другой уровень. Голые фото -это одно. Документы, имя, фамилия, гражданство… Это уже не игра в куколдов. Это что-то опасное, реальное.

Я: Нет. На этом всё. Я выхожу.

B: Выходишь? -Ответ пришёл мгновенно. -А как же твои фото, дружище? Особенно то, где с лицом. То, которое я так и не замазал до конца. Оригинал у меня.

На экране всплыло превью. Та самая фотография. Злата спит. Её лицо было не замазано. Оно было прекрасно видно. Рядом -скриншот её профиля в соцсети. Город: Салоники. И наш район, я узнал фон на одной из её старых фоток.

B: Я же говорил -я всё вижу. Греция, Салоники. Я нашёл её. Довольно быстро, кстати. Если ты сейчас исчезнешь, эти фото с её лицом и данными появятся везде. В её соцсетях. В группах её работы в порту. Ты думаешь, её возьмут на работу бухгалтером, когда в сети будут висеть такие фотки? А твоя дочь-дизайнер? Как она посмотрит на маму?

Текст плыл перед глазами. Не просто шантаж. Боб не просто хотел документы. Он хотел окончательно сломать последний барьер, забрать у меня даже призрачный контроль. Сделать меня не просто поставщиком, а заложником.

Я представил, как эти фото появляются. Лицо Златы, её обнажённое тело. Её карьера, которую она с таким трудом начала… Оля, которая только-только встала на ноги… Всё это рассыпалось бы в прах. И виной был бы снова я.

Я: Ну и гандон ты.

B: Прагматик. Как и ты. Документы. Завтра. Или послезавтра твоя жена станет звездой греческого сегмента не по своей воле. Выбор за тобой, менеджер.

Внутри было холодно и тихо, как в ледяной склепе. Вся та любовь, вся эта заржавевшая забота -отшелушилась одним махом, как старая штукатурка. Осталась только ясная, чёрная злость. На себя. На неё. На этого ублюдка Боба. И понимание, простое и металлическое: другого выхода нет.

Я был в ловушке. Созданной мной самим. И единственный путь вперёд вёл в ещё более глубокую тьму. Боб знал это. Он всегда знал. Он не был просто извращенцем. Мои пальцы скользили по клавишам сканнера, будто по раскалённому железу. ID-карта из порта с её неулыбчивой, служебной фотографией. Старый, ещё российский паспорт, где она была моложе, смотрела прямо и доверчиво. Я сжимал зубы, глотая ком горечи, и отправлял файлы. Каждый щелчок мыши отдавался в висках глухим ударом. Перевод в триста евро пришёл мгновенно. Я машинально зашёл в группу. Лента обновилась. Новый пост от администратора.

Пользователь B: НОВЫЙ ЭКСКЛЮЗИВ. СЛАВЯНСКАЯ ЗЛАТА. НАСТОЯЩЕЕ ИМЯ.

Фотографии. Не спящей. Не украденные. На них она стоит в нашей спальне, у комода, повернувшись в три четверти к камере. Поза откровенная, выверенная. Одна рука под грудью, будто приподнимая её, другая лежит на бедре. Вагина, выбритая начисто, была обращена прямо в объектив. Грудь, тяжёлая и полная, с тёмными ареолами. Губы в полуулыбке. Лицо. Он замазал только глаза жирными чёрными полосами. Но всё остальное -её нос, скулы, ямочка на подбородке, знакомый изгиб губ -было узнаваемо до боли. Рядом -фото её паспорта. Всё поле было залито чёрным, кроме одного слова, не замазанного, а, наоборот, выделенного жирным красным кругом: ЗЛАТА.

Подпись под постом резала глаза:

Пользователь B: Представляете, как эта ЗЛАТА считает чужие деньги в порту днём? А вечером готова считать чужие члены. Муженёк-куколд кормит её с рук и снимает на камеру. Кто следующий в очередь на обслуживание?

Мой член встал мгновенно, тугим, болезненным узлом в грязных рабочих штанах. Не от возбуждения. От животного, всепоглощающего стыда, смешанного с чем-то другим -с горьким, запретным признанием этой власти. Его власти. Власти выставить напоказ самое сокровенное и дать ей грязное имя.

Комментарии посыпались один за другим, как удары плетью.

User_009: Охуеть! Имя -огонь! Сама -огонь! Хочу чтобы эта Злата считала мои активы, сука! И чтобы потом на колени!

User_441: Вагина просто игрушка! Розовая, аккуратная! Муженёк молодец, вылизывает наверное каждый день! Поделился бы!

Kripo_23: @User_441, лизать -это тебе к муженьку. А вот трахнуть такую славянскую тёлку с именем -это я бы не отказался. Муженёк, организуй встречу, щедро отблагодарим! Или просто из окна посмотришь, как мы её разложим?

BlackLabel: B, ты превзошёл себя. Это уже не шлюха. Это персональная шлюха с документами. Уважуха. Муженёк, держи курс на падение дальше! Скинь её рабочий график в порту, а? Для фанатов.

Я читал, и каждая строчка прожигала мозг. Они не просто хотели её тело. Они хотели её унизить через меня. Через нашу связь. Они разбирали нашу жизнь на детали, как запчасти, и сквозь похабный смех проступала простая истина: я был ничем. Приложением к её телу. Поставщиком. Куколдом, которого можно шантажировать дальше. Я судорожно потянулся за пачкой сигарет, пальцы не слушались. Взгляд снова прилип к экрану. К её замазанным глазам и узнаваемой улыбке. К её имени, выставленному на всеобщее обозрение. Это был не просто снимок. Это был акт расправы. Надо мной. Над ней. Над всем, что когда-то имело ценность.

А внизу, под постом, уже светилось новое сообщение от B, личное:

«Видишь, как они её хотят? Теперь они знают, как она выглядит. И как её зовут. Следующий шаг -они захотят знать, где она. А ты им поможешь. Ты ведь не хочешь, чтобы они пришли к ней без предупреждения? Подумай об этом. Завтра поговорим.»

Я закурил, глубоко затягиваясь, пытаясь прогнать холодный ужас, подступавший к горлу. Но он не уходил. Он смешивался с липким возбуждением, со стыдом, с осознанием полной, окончательной зависимости. Я уже не мог выйти. Я мог только падать дальше. А Боб указывал направление.

мои истории на бусти https://boosty.to/diholeass и (псссс мои рассказы в тгк они выходят чуть раньше https://t.me/DianaHolltext)