Сингапур встретил нас не жарой, а ледяным кондиционированным дыханием из стеклянных дверей небоскрёбов. Воздух пах не морем и мазутом, а стерильной чистотой, сладковатым ароматом уличной еды и тоской. Я шёл за Рамоном, как привязанный, чувствуя, как толстый конверт в кармане его робы жжёт мне бок через ткань. Мои деньги. Моё спасение. И его рука, тяжёлая на моём плече.

Он вёл меня не в сторону вокзала или автовокзала, а вглубь города, в лабиринт узких переулков, где небо закрывали вывески на непонятных языках и гирлянды огней. Здесь пахло уже по другому: жареным маслом, канализацией, пряностями.

— Расслабься, Лиза, сказал Рамон, и голос его был не сиплым командным, а почти... отеческим

. -Всё позади. Тот корабль, эти звери... Он покачал головой, делая вид, что сожалеет.

— Я, конечно, перегнул палку. Сильно. Гормоны, всё это... Но ты же понимаешь? Иначе они бы тебя сожрали заживо. Ты бы не выжил. Ты видел, какие там глаза были.

Я молчал, уставившись в его стоптанные ботинки. Часть моего сломанного мозга хотела верить. О, как хотела. Что всё это грязная, но необходимая операция по спасению. Что боль, унижение, эта женская одежда и эта... эта новая грудь, от которой мне до сих пор было не по себе, всё это было ценой за жизнь.

— Конверт я забрал для твоего же блага, продолжал он, снисходительно, как ребёнку.

— Ты бы его тут же потерял или у тебя бы его отобрали. Здесь, в Сингапуре, полно таких, как те ребята на корабле, только похитрее. Я сохраню. Купим тебе нормальную одежду, билет. Домой.

«Домой». Слово прозвучало как сказка. Не в тот посёлок, к Борису и матери. А просто... в Украину. В знакомый язык, в снег, в возможность снова стать никем. Просто невидимым человеком.

— Но есть одно «но», Рамон остановился, развернул меня к себе. Его глаза были серьёзны, почти честные.

— Документы. На тебя, на Митю, теперь есть... пятно. На корабле тебя списали по медицинским показаниям. Гормоны. Если ты сейчас появишься как Митя худой пацан с... он кивнул в сторону моей груди, . ..с этим, и с женскими чертами в паспорте, который всё ещё мужской, у тебя будут вопросы. Большие. Могут депортировать. А могут и посадить. За мошенничество. За подлог. Не знаю, как ваши законы, но здесь, в Азии, с этим строго. Очень.

Он положил обе руки мне на плечи. От него пахло дешёвым одеколоном и тем самым ромом.

— Поэтому сейчас, пока мы не разберёмся с документами, ты должна быть Лизой. Только так. Для всех. Для полиции, для отеля, для всех. Ты моя... племянница. Приехала погостить. Поняла?

Во мне боролись страх и слабая, пьянящая надежда. Это звучало логично. Ужасно, унизительно, но логично. Быть Лизой ещё немного, чтобы однажды снова стать Митей. Это была цена.

Я кивнула. Мой голос прозвучал хрипло и по-женски -привычка уже въелась в горло:

— Поняла.

— Умничка, он потрепал меня по щеке, и его пальцы были шершавыми, но не грубыми.

— Вот и славно. А теперь давай найдём место переночевать. Не пафосное. Скромное. Чтобы лишних глаз не было.

Мы остановились у неприметной двери с вывеской «Hourly Hotel». Помесячно слишком дорого, посуточно подозрительно. Почасово то, что нужно. Для «дяди и племянницы», которым нужно просто переночевать.

Рамон оглянулся на меня. Я стояла, сгорбившись, пытаясь спрятать свою новую, чужую форму в слишком большой робе, смотрела на него глазами, в которых смешались остатки ужаса и крошечная, ядовитая искра доверия.

— Всё будет хорошо, Лиза, повторил он, и его улыбка была самой страшной вещью, которую я видела за весь этот долгий путь. Потому что в ней не было злобы. Была холодная, деловая уверенность.

— Я же обещал тебе помочь. Я свой слово держу.

Он толкнул дверь, и нас поглотил липкий полумрак дешёвого лобби. Моя новая жизнь жизнь Лизы, последняя иллюзия перед окончательной продажей начиналась здесь, в вонючем предбаннике сингапурского ада.

Алкоголь был дешёвым и сладким, какой-то местный ром с привкусом химии. Он жёг горло, но тепло разливалось по животу, притупляя острые углы страха. Мы сидели в нашей каморке с запотевшими стёклами, а Рамон говорил. Говорил много.

Он говорил не о корабле, не о деньгах. Он говорил о ней. О Лизе.

— Ты знаешь, какая ты сейчас? Его голос стал густым, задушевным. Он налил ещё. Совсем другая. Мягкая. Понимающая. Раньше, этот Митя... он был как ёжик, весь в колючках. Злой, глупый щенок. А сейчас... он протянул руку и провёл шершавым пальцем по моей щеке. Сейчас в тебе есть... красота. Сложная. Такая, которую не каждый поймёт.

Меня от его слов тошнило и пьянело одновременно. Я попытался вставить что-то, пробормотать про «это всё из-за гормонов», про «надо вернуться».

— Вернуться? -Он хмыкнул, но не зло, а с какой-то грустной мудростью. -Вернуться кем? К тем, кто тебя выгнал? К тем, кто над тобой смеялся? Ты думаешь, они увидят в тебе человека? Они увидят урода. он сделал глоток.

— А я... я вижу существо, которое прошло через ад. И выжило. Превратилось во что-то... особенное. Ты даже не представляешь, какая это редкость. Какая сила -принять то, кем ты стал.

Он придвинулся ближе. От него пахло потом, ромом и этой новой, липкой нежностью.

— Скажи честно, Лиза. Тебе никогда не было... интересно? Не хотелось почувствовать, каково это быть ей? Не в шутку, не для игры. А по-настоящему. Чтобы тебя хотели не как пацана, а как... как женщину. Чтобы в тебе нуждались.

— Я не... -голос мой сорвался. -Это не я. Это ты... ты сделал.

— Я только помог тому, что уже было внутри, прошептал он, и его рука легла мне на колено.

— Ты же помнишь, как это началось? Ещё на том корабле. Ты не сопротивлялся. Ты жаждал этого. Жаждал, чтобы тебя сломали и собрали заново. Правильно. Я дал тебе то, чего ты хотел, но боялся попросить.

Он говорил, и его слова, как яд, просачивались сквозь трещины в сознании. Они находили отзвук в самом тёмном углу памяти -в том странном облегчении, когда я впервые натянул нейлоновые колготки. В той дрожи, когда брат Лизы заставил меня... Нет. Я затряс головой.

— Нет. Я хочу домой. Просто... быть.

Рамон рассмеялся. Не злорадно, а с бесконечной, всепонимающей усталостью.

— Быть никем? Детка, ты уже прошёл точку невозврата. Ты проехал на коленях пол-корабля. Ты кончал, когда тебя трахали двадцать человек подряд, как скот. Ты писал от удовольствия. Ты думаешь, после этого можно "просто быть никем"? -Он наклонился, и его глаза стали холодными, как лезвие. -Ты уже кто-то. Ты -Лиза. И это твоя единственная правда. Всё остальное самообман.

Что-то во мне сдалось. Не сломалось, а просто... отключилось. Пьяная волна стыда, отчаяния и какой-то извращённой благодарности накрыла с головой. Он видел меня. Насквозь. Видел ту грязь, которую я сам от себя отгонял, и называл её моей сутью.

Я не помню, как оказался на коленях на липком линолеуме. Помню только запах его поношенных штанов, резкий мужской запах кожи и пота. Помню, как мои губы сами нашли молнию, как пальцы, уже не дрожа, расстегнули её.

Его член был знакомым -толстым, негнущимся, с тем самым шрамом ниже головки. Я взял его в рот без колебаний, как делала это сто раз. Но сейчас было иначе. Не как служба. Не как цена за безопасность. А как... подтверждение. Да, я это. Я -та, кто стоит на коленях. Та, чьи губы скользят по этой грубой коже. Та, кто слышит его тяжёлое дыхание сверху и чувствует, как её собственное тело отзывается предательским теплом внизу живота.

Я работала ртом старательно, с каким-то отчаянным рвением, пытаясь доказать -ему, себе -что я принимаю эту роль. Что я хороша в этом. Хлюпающие, влажные звуки заполняли комнату. Он положил руку мне на голову, не толкая, а просто держа, и это было почти нежно.

— Вот видишь, -просипел он. -Как естественно. Как будто так и должно быть.

Жаркая, липкая ночь слилась воедино с алкоголем и его телом. Утром я проснулась с пустотой в голове и странным, болезненным спокойствием в груди. Решение было принято. Не мной. Оно было принято за меня -всем моим прошлым, его словами, его членом во рту.

— Вставай, принцесса, -Рамон был уже на ногах, бодрый. -Сегодня важный день. Нужно купить тебе нормальную одежду. Нельзя же ходить в этой робе.

Мы вышли на улицу. Сингапурский воздух снова ударил в лицо стерильной прохладой. Он привёл меня не в гигантский молл, а в маленький магазинчик в том же районе. На витрине -яркие платья, кружевные топы, обтягивающие джинсы.

Пока я, ошеломлённая, перебирала тряпки, Рамон отошёл в сторону. Он достал телефон и начал говорить. Я уловила обрывки фраз -гортанных, незнакомых. Тайский.

Он говорил быстро, деловито, периодически поглядывая на меня. И улыбался. Не той пьяной, «любящей» улыбкой прошлой ночи. А совсем другой -деловой, расчётливой, удовлетворённой. Как человек, который обсуждает удачную покупку или выгодную сделку. Его взгляд скользил по мне, оценивающе, будто проверяя товар: как сидит на мне мешковатая роба, как выглядят волосы, какое у меня выражение лица.

В какой-то момент он поймал мой взгляд и мгновенно сменил выражение. Улыбка стала снова тёплой, почти отеческой. Он что-то быстро договорил в трубку, положил телефон в карман и направился ко мне.

— Всё хорошо, -сказал он, беря с вешалки алое платье без бретелек. -Договорились с друзьями насчёт документов. Скоро всё уладим. А пока -примерь это. Должно тебе идти.

Он протянул платье. Тонкая, скользкая ткань. Цвет крови. Я взяла его, и мои пальцы скользнули по шелковистой поверхности. В зеркале напротив я увидела своё отражение -бледное, с тёмными кругами под глазами, в грязной робе. И рядом -его отражение. Он смотрел не на моё лицо в зеркале. Он смотрел на мою фигуру, оценивая, как будет сидеть это платье. И в уголках его губ снова играла та самая, деловая, хищная улыбка.

— Нам везёт, -сказал Рамон, заглядывая в экран телефона. Его лицо озарилось не улыбкой, а выражением делового удовлетворения. -Сегодня ночью есть рейс. Из Сингапура в Бангкок. Собирайся.

— Рейс? -я тупо переспросила, всё ещё держа в руках то алое платье. Оно казалось теперь не одеждой, а униформой для чего-то неминуемого.

— Ну да, -он пожал плечами, отбирая платье и суя в пластиковый пакет вместе с парой дешёвых кружевных трусиков и лифчиком, который намеренно взял на размер меньше. -Только не аэропорт Чанги, конечно. Там везде камеры, полиция, вопросы. У меня есть... знакомые. Частный небольшой аэродром. Грузоперевозки. Иногда и пассажиров берут. Быстро, без лишних вопросов.

Без лишних вопросов. Эти слова прозвучали как mantra нашего путешествия. Всё лучшее в моей новой жизни приходило «без лишних вопросов».

Мы снова вышли на улицу, но теперь не пешком. Рамон поймал старую, потрёпанную машину с затемнёнными стёклами. Водитель, тощий малаец, даже не обернулся. Рамон сел рядом со мной на заднее сиденье, положил свою тяжёлую руку мне на колено и вдруг... смягчился. Всё его деловое напряжение исчезло.

— Знаешь, Лиза, -начал он, глядя в темноту за окном, где мелькали огни незнакомого города. -Я, наверное, никогда такого не говорил. Но с тобой... всё по-другому. Сначала думал -просто развлечение. Потом -бизнес. А теперь... Чёрт. -Он провёл рукой по своему лицу. -Кажется, я в тебя вляпался. По-настоящему.

Я замерла. Кровь ударила в виски, но уже не от страха. От чего-то острого, щемящего и невозможного.

— Я видел много... таких, как ты, -продолжал он, и его голос приобрёл непривычную, грубоватую нежность. -Но ты... ты не сломалась. Ты приняла это. Не как проклятие, а как... как дар. Ты стала сильнее в этом. Красивее. И я, похоже, влюбился в эту твою силу. В эту... твою судьбу. Может, и правда, всё так и должно было случиться? Чтобы мы встретились?

Он повернулся ко мне. В полутьме салона его глаза казались тёмными, глубокими, честными.

— Ты должна быть девушкой, Лиза. Не потому что я заставил. А потому что это -ты. Настоящая. А всё прошлое, этот Митя... это просто кокон, из которого ты вылупилась. И я, наверное, был тем, кто помог тебе... вылупиться.

Его слова падали на благодатную, отравленную почву. Гормоны, которые всё ещё гуляли по моему телу, делали эмоции яркими, хрупкими, истеричными. Абсолютная зависимость от него за месяцы на корабле сплела между нами тысячи невидимых нитей -страха, благодарности, привычки, секса. И теперь он назвал это любовью. И мое изуродованное сердце, отчаявшееся найти хоть каплю искренности в этом аду, ухватилось за это слово. Как утопающий за соломинку.

— Я... -мой голос сорвался в шёпот. -Я тоже... не знаю. Боюсь. Но с тобой... мне не так страшно.

Это была правда. Самая страшная правда из всех. С ним, моим тюремщиком, насильником и сутенёром, мне было менее страшно, чем с призраком Мити и мыслью о том мире, который его отверг.

Он улыбнулся -медленно, по-настоящему. Потом потянулся и притянул меня к себе. Его поцелуй был грубым, влажным, пахнущим табаком. Но в нём не было похабности. Была какая-то жадная, почти отчаянная претензия на обладание. И я ответила. Не как «Лиза», выполняющая долг. А как тот самый сломленный, одинокий человек, который нашёл в своём палаче единственную точку опоры.

Машина ехала куда-то на окраину, к морю. В темноте он попросил меня рассказать, как я попал на корабль. И я, как в исповеди, выложила всё. Про хостел, про Дениса, про игру в карты, про жестокость Славы и Лёхи, про контракт и безысходность. Говорила, глотая слёзы, но уже не от стыда, а от катарсиса. Он слушал, не перебивая, лишь иногда кивая.

Когда я закончила, он не сказал ни слова. Просто хлопнул меня ладонью по заднице -уже не похабно, а как бы одобрительно, по-свойски.

— Видишь? -сказал он. -Везде, куда бы ты ни пошёл, тебя ждало одно и то же. Потому что мир видит в тебе жертву. А я... я увидел в тебе что-то большее.

Потом он сделал паузу. Длинную. Машина уже сворачивала на какую-то тёмную, плохо освещённую дорогу, ведущую, судя по запаху соли и мазута, к частным причалам или тому самому «аэродрому».

— Я не хочу тебя держать силой, Лиза, сказал он вдруг, и в его голосе прозвучала неподдельная, леденящая душу серьёзность. Выбор за тобой. Самолёт летит в Бангкок. Там... у меня есть дела. Там можно начать по-настоящему. Новую жизнь. Для нас. Или... он вытащил из кармана мой паспорт и конверт, потрёпанный, но всё ещё толстый. -...Или я могу купить тебе билет до Москвы. Прямо сейчас, в ближайшие часы. Отдам паспорт и деньги. И ты уедешь. Одна. Вернёшься к тому, от чего сбежала.

Он положил паспорт и конверт на сиденье между нами. Символическая развилка. Бархатная ловушка, пахнущая свободой.

— Выбирай, -сказал Рамон, глядя мне прямо в глаза.

— Или ты со мной. Или ты навсегда одна.

Я посмотрела на синюю обложку паспорта с орлом. На конверт с деньгами, за которые было заплачено всем, что во мне оставалось человеческого. Потом посмотрела на него. На его знакомое, грубое лицо, которое стало для меня единственной константой в этом падающем мире.

В его глазах я прочитала то, что хотела прочитать: любовь. Спасение. Будущее. А в паспорте и деньгах -только прошлое, полное боли, и пугающая, необъятная пустота одиночества.

Я медленно, как во сне, оттолкнула конверт и паспорт обратно к нему. Рука дрожала, но решение было кристально ясным.

— Я с тобой, прошептала я. В Бангкок.

Его лицо озарилось не торжеством, а чем-то вроде нежной, почти отеческой радости. Он взял паспорт и конверт, сунул их обратно в карман.

— Правильный выбор, детка, -сказал он тихо. -Самый правильный.

Машина остановилась у заброшенного ангара. Где-то в темноте ревели моторы небольшого самолёта. Он вышел первым, протянул мне руку, чтобы помочь.

И я взяла её. Не как руку тюремщика. Как руку человека, которого, как мне казалось в тот миг, я любила. И который любил меня. Самолёт был не пассажирским, а каким-то ржавым ящиком, воняющим бензином, потом и чем-то сладковато-приторным -наркотами, как я позже понял. Мы сидели на жестких складных сиденьях среди запечатанных картонных коробок. Перелёт был кошмаром: трясло так, что казалось, кости выскочат из суставов. Рамон держал меня за руку, но не для успокоения, а как владелец проверяет груз на прочность. Его глаза в полутьме блестели азартом -не от любви, а от риска и предвкушения.

В Бангкоке нас встретила та же безысходность, но другого рода -влажная, удушающая, пропитанная запахом жареной еды, гниющих фруктов и тысяч тел. Мы пересаживались из одной машины с затемнёнными стёклами в другую. И везде взгляды. Мужские взгляды водителей, уличных торговцев, прохожих. Они прилипали к моей груди, выпирающей под тонкой майкой, скользили вниз, к обтягивающим шортам, выискивая очертания. Это был не просто интерес. Это была оценка. Грубая, животная, без стеснения.

И Рамону... Рамону это нравилось. Не ревновал. Злился. Это заводило его. В одной из машин, пока водитель пялился в зеркало заднего вида, Рамон грубо притянул меня к себе, впился губами в мою шею, его рука полезла под майку, сжав мою грудь так, что я вскрикнула. Он делал это демонстративно, с вызовом, метя территорию прямо на глазах у чужого человека. Это был акт владения, унизительный и возбуждающий одновременно. Квартира в трущобах оказалась клеткой. Одна комната, заляпанная неизвестными пятнами стена, матрас на полу и духота, от которой не спасал жужжащий вентилятор. Романтик в нём умер на пороге. Он толкнул меня на матрас, даже не включив свет.

То, что было дальше, не было сексом. Это был ритуал разрушения последних иллюзий. Он трахал меня жадно, по-звериному, не пытаясь даже притвориться нежным. Его движения были резкими, собственническими. Он шлёпал меня по лицу -не сильно, но унизительно, заставляя смотреть на него. Шлепал по заднице, когда я пыталась вывернуться, оставляя красные пятна на бледной коже. Одной рукой он лапал мою грудь, сжимая и дёргая за соски до боли, а другой -владел моим аналом, как своей законной собственностью, то грубо растягивая, то лаская пальцами внутри, заставляя меня выть от смеси боли и невыносимого, низменного удовольствия.

И я кончил. Мой член, уже маленький и редко меня интересовавший, судорожно дернулся, выплеснув струйку на живот. Я не контролировал это. Это было животное эхо того, что он делал с моим телом. И в этом была своя доза. Грязный, позорный кайф полной отдачи, полного растворения в его воле.

Он кончил в меня, заполняя горячей волной, и не вытащил сразу, а придавил меня своим весом, шепча на ухо, заплетающимся от натуги языком:

— Видишь? Видишь, как твоё тело отзывается? Это тело девушки. Оно создано для этого. Чтобы принимать. Чтобы хотеть этого. Ты -девушка. Скажи это.

— Я... девушка, -выдохнула я, и это было не признанием, а физиологическим фактом, вырванным оргазмом и его спермой внутри.

Он вытащился, плюхнулся рядом, закурил. Дым заволок потолок. Потом он повернулся ко мне, его глаза в свете уголька были холодными и расчётливыми.

— Этого мало. Надо сделать всё наверняка. Чтобы ты сама никогда не забыла. И чтобы другие видели с первого взгляда.

Я смотрела на него, не понимая. Он улыбнулся. Улыбкой хирурга, готовящегося к ампутации.

— Пирсинг. И тату. Маленькая, но на видном месте. На лице, может быть. Или на шее. Что-то... особенное. Моя метка.

В его голосе не было предложения. Был приговор. Пирсинг и тату -это не украшения. Это клеймо. Последний этап превращения живого человека в товар с несмываемым знаком владельца. Это гарантия, что даже если в его голове мелькнёт тень прежнего «Мити», его собственное отражение в зеркале будет кричать обратное. И любой будущий «покупатель» в том бангкокском клубе увидит не человека, а помеченную вещь.

Это был финальный, бесповоротный шаг. И самое ужасное -в глубине моей изуродованной души, в этой коктейльной смеси из страха, гормонального тумана это предложение встретило не ужас, а любопытство.

Пирсинг сделали в какой-то душной задней комнате тату-салона, больше похожего на подпольную клинику. Боль была острой, яркой, и Рамон стоял рядом, держал мою руку -не для поддержки, а чтобы я не дёрнулась. Когда игла прошла через нежную кожу соска, я вскрикнула. Он хмыкнул: «Молодец. Теперь это твоё, навсегда». Тату -маленький, изящный, но чёткий иероглиф у меня на шее, чуть ниже линии челюсти. «Удача», -сказал татуировщик. Рамон перевёл, но в его глазах читалось другое -«собственность». Я смотрела в зеркало на бледное существо с блестящей серебряной гвоздкой в груди и чёрным знаком на шее. Митя окончательно растворился. Осталась только Лиза -помеченная, готовая. Я думала, это моё посвящение. Моё новое предназначение рядом с ним. Я была послушной, старалась угодить, как домохозяйка в этом убогом убежище.

Но тон его вскоре сменился. Романтик и «спаситель» испарились, оставив вульгарного, нервозного мужлана. Он пил больше, говорил грубо, похабно комментировал каждое моё движение. А потом, в один вечер, в квартире появились двое. Не моряки. Двое тайцев в дорогих, но мешковатых костюмах. У них были плоские, ничего не выражающие лица. Они поговорили с Рамоном на своём языке. Голос Рамона, обычно такой уверенный, звучал заискивающе, даже трусливо. Я уловила только одно слово, повторявшееся часто: «долг».

Когда они ушли, Рамон был не грубым, а... испуганным. Он выпил стопку за стопкой, потом подошёл ко мне. Его глаза бегали.

— Всё хорошо, детка, -сказал он, но голос дрожал. -Просто небольшие... неурядицы. Нужно немного денег. Ты же поможешь, да? Ты же моя девочка.

Он гладил меня по голове, но его пальцы были холодными и потными. В ту ночь он «любил» меня с какой-то отчаянной, почти звериной яростью, будто пытаясь выжать из меня последнее подтверждение своей власти. А утром сказал:

— Нужно сходить в одно место. К... знакомым. Там красиво. Ты понравишься.

Меня нарядили в то самое алое платье без бретелек. Он смотрел на меня не с вожделением, а с оценкой, как фермер на откормленную скотину перед ярмаркой.

Мы ехали в такси. Окна были открыты, врывался влажный, громкий воздух Бангкока. И вот я увидела их. Красные фонари. Сначала несколько, потом целое море, неоновое зарево, заполняющее узкие улицы. И девушки. Или... не совсем девушки. Высокие, с чересчур шикарными формами, в ослепительно коротких платьях, с безупречным макияжем. Они стояли группами, курили, смеялись хрипловато, зазывающе смотрели на проезжающие машины. Транс-проститутки. Я узнала их сразу. В них было что-то неуловимо знакомое -та же искусственность, та же вынужденная, отчаянная театральность, что и во мне.

Ледяная волна прокатилась от копчика до макушки. Всё встало на свои места. Его «забота», гормоны, пирсинг, тату. Его «долги». Не Бангкок для нас. Я для Бангкока. И я уже была куплена.

— Рамон... -я прошептала, обернувшись к нему. Но в его глазах я не увидела ни любви, ни раскаяния. Только усталое облегчение и страх. Дилер, сбывший опасный товар.

Такси остановилось у неприметного подъезда между двумя яркими гоу-барами. Рамон быстро вышел, потянул меня за руку. Его ладонь была липкой. У подъезда нас уже ждали двое -те самые здоровенные тайцы в мешковатых костюмах. Они взяли меня под руки, не грубо, но с неоспоримой силой. Рамон что-то быстро проговорил одному из них, кивнул в мою сторону, получил толстый конверт и... даже не посмотрев на меня, развернулся и растворился в неоновом потоке улицы. Он даже не попрощался.

Меня провели внутрь, в помещение с приглушённым светом, пахнущее дорогими духами, сигарами и слабой химической отдушкой. И я увидела Её.

Мамочку. Она сидела за массивным черным столом, как королева. Тайка лет сорока, невероятной, холодной красоты. Идеально гладкое лицо, безупречный макияж, подчёркивающий тёмные, проницательные глаза. Она была одета в строгий, но дорогой шёлковый костюм, облегающий её идеальные формы. В её ауре не было и тени той грубой похоти, что витала вокруг Рамона или матросов. Здесь была власть. Холодная, расчётливая, абсолютная. Сила не кулаков, а денег, связей и безжалостной воли.

Она медленно подняла на меня глаза. Её взгляд скользнул по мне с ног до головы -оценивающий, профессиональный, без тени эмоций. Он задержался на тату на моей шее, на пирсинге, заметном под тканью платья. Она слегка кивнула, будто проверяя список опций.

Один из охранников что-то сказал ей на тайском. Она ответила коротко, не отводя от меня глаз. Потом заговорила на ломаном, но чётком английском. Голос был низким, мелодичным и не допускающим возражений.

— Добро пожаловать, Лиза. Меня зовут Кхан. Рамон рассказал о тебе всё. -Она сделала небольшую паузу, давая осознать, что «всё» -значит действительно всё. -Ты теперь у меня. У тебя есть долг. Большой долг. Рамона. Но теперь он -твой. Ты будешь работать. Ты будешь слушаться. И если будешь умной девочкой... -она позволила себе лёгкую, беззубую улыбку, в которой не было ни капли тепла, -...ты даже сможешь хорошо жить. А теперь... покажи, на что ты способна. Повернись.

Её последние слова прозвучали не как приказ, а как констатацию начала рабочего дня. Я стояла посреди комнаты, в алом платье, с клеймом на шее, под взглядом этой женщины, которая была теперь моим богом, тюремщиком и работодателем в одном лице. Красные фонари горели за окном. Моя новая жизнь, та, о которой Рамон «мечтал», началась. Без него.

Кхан подошла ко мне неспешно, как змея. Её движения были плавными, но в них чувствовалась стальная пружина. Дорогие духи, смешанные с запахом её кожи, ударили в нос -сладкие, но с горьковатой, почти хищной нотой.

— Так, -протянула она, и её длинные, ухоженные пальцы с холодным блеском лака коснулись моего подбородка. Она повернула моё лицо из стороны в сторону, изучая, как художник изучает холст. -Откуда? Украина? Беларусь? Польша?

Её взгляд был проницательным, будто она видела сквозь плоть, прямо к сломанной душе внутри. Мне стало стыдно. Не за тело, а за эту душу. Стыдно признаться, откуда я, и тем самым как бы опозорить ту страну, того Митечку, который когда-то там существовал. Я промолчал, опустив глаза.

— А, стыдно? -Она усмехнулась, поняв без слов. Её пальцы скользнули вниз, по моей шее, к ключицам. -Не надо. Здесь стыд -роскошь. Трата энергии. Лучше расскажи, как ты сюда попал.

Я выдавил из себя краткий, обезличенный пересказ: побег, хостел, корабль. Без имён, без эмоций. Как доклад.

Она слушала, кивая, её руки не останавливались. Одна ладонь легла мне на ягодицу, сжала её, оценивая упругость и форму с профессиональным интересом. Другая скользнула под платье, к моей груди, нашла пирсинг, поиграла с холодным металлом. От её прикосновений, от этого холодного, оценивающего вожделения, моё тело -это предательское, выдрессированное тело -отозвалось. Мой маленький, атрофированный член подал слабый, позорный сигнал, дёрнулся в тесных кружевных трусиках.

Кхан почувствовала это. Её глаза блеснули не удовольствием, а удовлетворением. Удовлетворением мастера, видящего, что инструмент откликается.

— Ммм, -протянула она, и её губы, ярко-красные и холодные, прижались к моим. Поцелуй был не страстным, а властным, метящим. В нём не было желания, было утверждение собственности. Потом её палец, скользкий от слюны, резко и без церемоний проник между моих ягодиц, нащупал растянутый, привыкший к проникновениям анальный сфинктер. -Очень хорошо над тобой поработали, -констатировала она, вытащив палец. -Готовый продукт. Но сыроватый.

Её рука резко нырнула вперёд, схватила мой член через ткань. Сжала -не для удовольствия, а как бы проверяя материал.

— Такого, как ты, Лиза... сломленного, униженного, жалкого... -она произносила эти слова без злобы, как констатацию самых ценных качеств товара, -...очень любят. Особенно определённые гости. Но член... -она задумалась на секунду, сжимая и разжимая ладонь, -...член, пожалуй, оставим. Для экзотики. Для полного спектра услуг. Но остальное... надо доделать.

Потом, без перехода, она шлёпнула меня по щеке. Не сильно, но звонко, унизительно. А сразу после -наклонилась и плюнула. Тёплая, липкая капля попала мне прямо в полуоткрытый рот. Инстинктивно, по старой, въевшейся привычке покорности, я сглотнул. И даже попытался растянуть губы в тупую, подобострастную улыбку -ту, что работала с Рамоном.

Но внутри что-то дрогнуло. Какая-то последняя, глупая искра. Я прошептал, больше себе, чем ей:

— Он... Рамон... он говорил... что отправит домой...

Кхан замерла. Потом откинула голову и рассмеялась. Это был не женский смех. Это был хриплый, циничный, леденящий душу гогот, полный презрения ко всем иллюзиям мира.

— Домой?! -она выдохнула, вытирая слезу с идеально подведённых глаз. -Моя дорогая, глупенькая Лиза. Какой дом? Ты создана для ебли. Понимаешь? Это твоё призвание. Твоя судьба. Твоя анатомия, твоя история, твоё сломленное сознание -всё кричит об этом.

Она подошла вплотную, её лицо было теперь серьёзным, жестоким в своей откровенности.

— Туристы, особенно богатые, с Запада, обожают таких, как ты. Бледных. С такими... -она шлёпнула меня по заднице, -...жадными жопами. С накачанными силиконом сиськами, которые они так любят мять. С историей страдания в глазах. Ты станешь такой. Ты будешь лучшей. И твоя жизнь отныне, до самого конца, будет состоять из членов. Разных. Больших, маленьких, чистых, вонючих, жестоких, скучающих. Ты будешь их принимать. Все. Без права отказа. Привыкай.

Она отступила на шаг, её взгляд снова стал деловым.

— Сегодня отдых. Завтра -к врачу. На консультацию по увеличению груди. И на курс уколов. Чтобы твоя кожа стала ещё нежнее, а жопа -ещё круглее. А вечером... вечером у тебя будет первый гость. По знакомству. Чтобы ты вошла в ритм.

Она повернулась к столу, давая понять, что аудиенция окончена. Охранники, стоявшие у двери, сделали шаг вперёд.

Я стоял посреди комнаты, в алом платье, с печатью на шее и холодным металлом в груди. Слова Кхан висели в воздухе, не как угроза, а как прогноз погоды. Констатация неотвратимого будущего. И в этой полной, окончательной ясности не было даже места отчаянию. Был только ледяной, пустой вакуум. Привыкай. Это было единственное, что оставалось. История Мити закончилась здесь, в этом кабинете, под циничным смехом тайской сутенёрши. Начиналась история Лизы -профессиональной, востребованной шлюхи.

Меня привели в длинную, душную комнату, заставленную двухъярусными койками. Воздух был густым от смеси дешёвых духов, талька, пота и чего-то сладковато-медицинского -силикона, антисептика. Это был барак. Цех по производству иллюзий.

«Девушки». Так их называла Кхан. Но, оглядев помещение, я понял, насколько это условно. Из восьми обитательниц лишь две-три, самые хрупкие и тихие, сидевшие в углу, с большой долей вероятности были биологическими женщинами, возможно, сбежавшими из деревень. Остальные... Остальные были трансгендерными проститутками. И они блистали. Высокие, с невероятно шикарными, явно накачанными силиконом грудями, с узкими талиями и широкими, подчёркнуто круглыми бёдрами. Некоторые ходили по комнате совершенно голые, демонстрируя своё тело с вызовом и привычной небрежностью. И у многих из них, несмотря на женственные черты лица и фигуру, между гладких, выбритых бёдер висели... члены. И не маленькие, как у меня, а вполне сформировавшиеся, и даже, как мне показалось, неестественно крупные на их фоне -результат гормональной терапии, нацеленной не на уменьшение, а на... сохранение «экзотики».

Я стоял на пороге, как пришелец. Они говорили на тайском -быстром, хлёстком, полным интонаций, которых я не понимал. Их смех был громким, хрипловатым, грубоватым. Когда они переходили на ломаный английский, то только для самых примитивных фраз: «money», «condom», «go», «hurry up». Ни о каком русском или украинском и речи не было. Я был абсолютно чужим. Не только по происхождению, но и по «стажу». Я был сырьём, которое только что привезли, в то время как они уже были готовым, отлаженным товаром.

Мои вещи -жалкий пластиковый пакет с алым платьем и сменой нижнего белья -бросили на свободную нижнюю койку в самом углу, рядом с дверью в общий, замызганный душ. Вся комната была увешана вульгарным, дешёвым тряпьём: стринги всех цветов радуги, кружевные бюстгальтеры, обтягивающие платья. Это был не гардероб, это был рабочий инвентарь.

«Что делать? Куда идти?» -панические мысли застучали в висках. Всё, что держало меня последние месяцы -пусть и ложное чувство принадлежности Рамону, пусть извращённая, но связь -испарилось. Здесь я был никем. Просто новым номером. Я думал, смогу просто «быть девушкой Рамона». Оказалось, что быть «девушкой» -это тяжёлая, конкурентная работа. И я был к ней не готов.

Мои растерянные размышления прервала одна из «старших». Я не знал её имени, но её авторитет чувствовался сразу. Она была самой высокой, с самой внушительной грудью и холодным, оценивающим взглядом. Она что-то рявкнула на меня по-тайски, тыча пальцем в кучу грязного белья, сваленную в углу рядом с моей койкой.

Я не понял слов, но понял тон -унизительный, полный презрения к «новичку». Она явно отдавала приказ. Я замер, пытаясь сообразить.

Тогда поднялась ещё одна, поменьше, но с такой же хищной ухмылкой. Она подошла, грубо схватила меня за плечо и потянула к груде белья, одновременно показывая жестами: «стирать» и «убирайся». Их намерения были кристально ясны: они хотели, чтобы я исполнил роль самой низшей в иерархии -убрал их грязь, постирал их вонючее рабочее бельё, а в идеале -просто не мозолил им глаза, пока у меня нет «смены».

Они были грубы, вульгарны и абсолютно безжалостны. В их глазах я читал не солидарность жертв, а циничное понимание: теперь ты одна из нас, а значит, ты -конкурентка. И пока ты внизу, будь добр, потри наши стринги.

Моя рука сама потянулась к холодной, липкой ткани. Это был знакомый жест. Я ведь уже был «горничной» для своей бригады. Для Рамона. Казалось, моя судьба -не просто продавать тело, но и начинать каждое новое падение с мытья чужого грязного белья. Это был ритуал посвящения

Наклонившись за очередной порцией липких, пропахших чужим потом и духами стрингов, я почувствовал, как комок подступает к горлу. Отчаяние, грязное и беспомощное, сдавило грудь. Я хотел разрыдаться, как последний ребёнок, забиться в угол и выть.

Но слёзы не успели вырваться. Резкая, звонкая боль расцвела на моей правой ягодице. Шлепок. Не игривый, а унизительный, демонстративный, как клеймо. Я вздрогнул и попытался отпрянуть, инстинктивно прикрываясь руками.

Это было ошибкой. Та, что шлёпнула -высокая транс с лицом куклы и холодными глазами -молнией схватила меня за запястье. Её хватка была железной, выработанной годами, возможно, борьбы и насилия. Моё тело, это новое, «мягкое женское» тело, выхоленное гормонами Рамона, не имело против её силы ни шанса. Оно было создано для податливости, для принятия, а не для сопротивления.

Она притянула меня к себе, и её лицо, набелённое тональным кремом, оказалось вплотную к моему. От неё пахло дешёвыми духами, тальком и чем-то резко-мужским. Прежде чем я что-то понял, её влажный, шершавый язык впился мне в ухо, грубо исследуя его, как что-то грязное и смешное. И она засмеялась. Громко, хрипло, прямо в мой слуховой проход, и этот смех был страшнее любого крика.

В тот же миг сзади навалилась вторая. Она схватила мои свободные руки, заломила их за спину и резко подняла вверх, выгибая меня дугой и обнажая живот и грудь. Я был обездвижен, как кукла на растяжке. Первая, всё ещё держа меня за запястье, другой рукой рванула вверх мою короткую юбку, а затем, без всякой церемонии, стянула вниз мои жалкие кружевные трусики до самых колен.

Воздух комнаты, и без того спёртый, будто загустел. Моё «достоинство» -маленький, атрофированный, беспомощный член -оказалось выставлено на всеобщее обозрение под ярким светом ламп накаливания.

Комната взорвалась смехом. Это был не весёлый смех, а похабный, грубый, полный презрительного любопытства и утверждения иерархии. Я был новым экспонатом в их коллекции уродств, и они его инспектировали.

И тогда подошла третья. Поменьше, с хищным блеском в глазах. Она не смеялась. Она смотрела с холодным, почти научным интересом. Её пальцы, украшенные дешёвыми кольцами, потянулись вниз и сжали мой член. Не для возбуждения. Она мяла его, как кусок теста, изучая текстуру, размер, реакцию. Её прикосновение было оскорбительным в своей отстранённости. Я чувствовал, как от стыда и унижения кровь бросается в лицо, но моё тело, это предательское тело, от такого грубого, публичного внимания выдавало жалкую, позорную эрекцию.

Стыд, который я ощутил, был особым. Не тот животный стыд от насилия на корабле или с Рамоном. Это был стыд новичка, выставленного на посмешище перед «коллегами». Стыд от того, что моё самое сокровенное, уже и так изувеченное, стало предметом коллективного, циничного разглядывания. Это возвращало меня в «Транзит», к тому самому первому разу, когда я стоял голый перед Денисом, -та же обнажённость, то же ощущение, что я не человек, а явление. Только теперь зрителей было больше, а смех -куда беспощаднее.

Я стоял, согнутый, с заломленными руками, с юбкой на бёдрах и спущенными трусами, пока они тыкали в меня пальцами, смеялись и обсуждали на непонятном языке. Я был не Лиза, не Митя. Я был «новенькая» -пустое место, холст для их издевательств

Мои руки, заломленные за спину, немели. Хватка была профессиональной, как у полицейского, -больно, но без лишних синяков, которые могли бы отпугнуть клиента. Я стоял, согнувшись, выставленный напоказ, как товар с дефектом на распродаже. Воздух, пахнущий дешёвой косметикой и потом, гудел от их хриплого, бессердечного смеха.

Пальцы той, что мнула мой член, были холодными и цепкими. Они не просто щупали -они исследовали, оценивали товарные качества. Большой палец грубо провёл от основания к головке, и от этого унизительного, клинического прикосновения моё тело, уже отравленное месяцами вынужденного возбуждения, выдало очередную измену.

Из щели моего маленького, беспомощно набухшего члена выступила прозрачная, липкая капля. Преэкулят. Она повисла на кончике, дрожа, блестя под ярким светом, как позорный маячок, сигнализирующий о готовности, о подчинении, о полной физиологической капитуляции.

— О-о-о! -протянула та, что держала мои руки, увидев это. Её возглас, полный похабного восторга, подхватили другие. Смех сменился одобрительным гулом. Для них это был не стыд, а доказательство. Доказательство того, что товар, несмотря на страх и унижение, функционирует. Что он уже запрограммирован реагировать на грубость выделением смазки. Это было лучше любой визы или рекомендации.

Первая, с языком, который только что был у меня в ухе, наклонилась ещё ниже. Её лицо оказалось в сантиметрах от моего позора. Она прищурилась, рассматривая каплю, а потом, не меняя выражения, резко дёрнула за волосы у виска, заставив меня вскрикнуть и непроизвольно выгнуться ещё сильнее. От этого движения капля преэкулята сорвалась и упала на грязный линолеум, впитываясь в пыль рядом с чьими-то выброшенными колготками.

— Смотри, -сипло сказала она на ломаном английском, обращаясь ко всем, но глядя прямо на меня своими пустыми, как пуговицы, глазами. -Уже мокрая. Готова работать. Не надо даже учить.

Она отпустила мои волосы и, прежде чем я успел что-то сообразить, плюнула. Не в лицо. Прямо мне на оголённый, дрожащий член. Тёплая, густая слюна растеклась по коже, смешиваясь с остатками преэкулята. Это был не сексуальный жест. Это был акт метки, примитивный и окончательный, как собака, метящая территорию.

— Хорошая девочка, -прошипела она, и её рука грубо шлёпнула меня по голой заднице ещё раз, на этот раз оставляя не просто боль, а жгучее, унизительное жало. -Теперь все знают, чья ты. Наша. Иди, мойся. Скоро первый клиент. Кхан сказала -особенный. Любит... новичков. И любит, когда они плачут.

Она оттолкнула меня в сторону душа. Остальные, хихикая и переговариваясь, стали расходиться, как зрители после короткого, но захватывающего представления. Кто-то бросил в мою сторону смятый полотенцем комок грязного белья -уже не для стирки, а просто, чтобы ударить.

Я стоял, дрожа, с опущенными трусами и юбкой, с липкой, остывающей смесью слюны и собственной смазки на коже, с горящими щеками и пустотой внутри. Преэкулят высыхал, оставляя стягивающую плёнку -физическое напоминание о том, как моё собственное тело подтвердило мой новый статус. Готовый продукт. Немного испуганный, немного сломленный, но уже физиологически подготовленный к использованию.

«Первый клиент. Особенный. Любит, когда плачут».

Эти слова повисли в душном воздухе комнаты не как угроза, а как расписание. Первая смена на новом конвейере. И слёзы, которые я хотел пролить минуту назад, теперь казались не признаком отчаяния, а просто частью рабочего процесса, которую от меня будут ждать.

Я ждала. Дрожа от адреналина и унижения, я притворилась, что покорно ковыляю к душу, сдергивая с ног опозоренные трусики. Вода хлестала, скрывая звуки. Но я не мылась. Я стояла за занавеской, слушая, как грубый смех смещается, как они начинают заниматься своими делами -кто-то красил ресницы, кто-то курил у открытого окна.

И она, бразильянка -та самая, с лицом, вылепленным, казалось, из тёмного шоколада и ярости, -направилась к душам. Я раньше не решалась даже мысленно описать её, будто боялась дать ей определение, сделать реальной. Но сейчас я видела всё. Её красота была агрессивной, почти зловещей. Гладкая, цвета тёмного мёда кожа, длинные, иссиня-чёрные волосы, собранные в беспорядочный, но идеальный пучок. Черты лица -смесь индейской скульптурности и африканской мягкости: высокие скулы, полные, насмешливо изогнутые губы, тёмные глаза, в которых всегда плескалась усмешка. Её тело было произведением искусства в этом аду: невероятно узкая талия, резко переходящая в крутые, накачанные ягодицы, которые она всегда демонстративно выпячивала. И её грудь -большая, упругая, очевидно, работа дорогого хирурга. Она носила имя Кармен, и ходили слухи, что раньше она была танцовщицей в Рио, пока не влипла в долги не тем людям.

И была ещё одна деталь, которую все видели, но не обсуждали вслух, когда она была рядом: её член. Он не скрывался, он был частью её устрашающей ауры. Большой, толстый, тёмный, всегда полувозбуждённый, будто в постоянной готовности к действию. Он казался непропорционально огромным на её в остальном женственном теле, словно оружие, которое она не собиралась прятать.

Она скинула халат и направилась к свободной кабинке, её идеальная попа двигалась с вызывающей уверенностью. В руках у неё были те самые вонючие стринги -розовые, кружевные, пропахшие потом и чужими выделениями, которые она бросила мне для стирки.

Это был момент. Её момент. И мой.

Когда она проходила мимо, повернувшись спиной, чтобы наклониться и включить воду, я выскочила из-за занавески. Не крича. Без звука. Вся моя ярость, месяцы покорности, унижения от Рамона, цинизма Кхан и вот этого, только что пережитого позора, сконцентрировались в одном движении.

Я взлетела на неё, как дикая кошка. Не умею драться, никогда не умела. Но я впилась пальцами в её мокрые от влажного воздуха волосы и со всей силы впечатала её лицо в мокрую кафельную стену. Звук был глухим, влажным. Она ахнула от неожиданности, а не от боли.

— Сука! -вырвалось у неё на португальском или испанском, она резко вывернулась. Её сила была чудовищной. Она была не просто сильной -она была атлетичной. Её руки, обхватившие мои бёдра, подняли меня, как перышко, и швырнули на скользкий пол.

Но я не сдавалась. Это была не драка за победу. Это была борьба за самоуважение, пусть на пять секунд, пусть обречённая. Я вцепилась ей в грудь, не царапая, а сжимая, пытаясь причинить боль, а она отвечала шлепками -не по лицу, а по бёдрам, по заднице, по спине. Звонкие, унизительные, но не калечащие. Её член, этот огромный, тёмный ствол, волочился по моему животу, и от этого соприкосновения, от этой близости в бою, по мне пробежала волна отвратительного, запретного возбуждения.

И самое ужасное -я увидела, что и в её глазах, полных ярости, мелькнуло нечто похожее. Её член, и без того внушительный, напрягся, стал твёрдым, как камень, прижимаясь к моей лобковой кости. Мы катались по мокрому, холодному полу, две полуженщины, полузверя, сцепившиеся в странной, похотливой схватке. Я пыталась кусать, царапать, но мои усилия были жалкими. Она отвечала сокрушительными, но контролируемыми захватами, оставляя на моей коже синяки -метки, но не раны.

В какой-то момент она перевернула меня на живот, прижала лицом к полу, села верхом на мои бёдра. Её потный, горячий живот прилип к моей спине, а её огромный, пульсирующий член упёрся между моих ягодиц, не проникая, а просто утверждая своё присутствие. Я выла от бессилия и этого чудовищного, непрошеного возбуждения. Мой собственный маленький член был твёрдым, как гвоздь, и терся о холодный кафель.

Она наклонилась, её губы коснулись моего уха.

— Хорошая попытка, русская сучка, -прошипела она на ломаном английском, её дыхание было горячим и учащённым. -Но ты здесь самая слабая. И теперь я знаю, что в тебе есть огонь. Это... интересно.

Она с силой вдавила свой член в промежность, имитируя грубый толчок, от которого у меня перехватило дыхание, и соскочила с меня. Встала, её идеальное тело блестело от воды и пота, член гордо и вызывающе стоял колом. На её щеке краснел лёгкий след от удара о стену -моя единственная победа.

Она не ударила меня в ответ. Она просто посмотрела свысока, её губы растянулись в ухмылке, в которой читалось нечто новое -не просто презрение, а любопытство, смешанное с похотливым интересом.

— Убирайся, -сказала она спокойно, подбирая с пола свои вонючие стринги и швыряя их мне в лицо. -И запомни этот день. Теперь между нами всё по-другому.

Утро началось не с солнца, а с резкого щелчка выключателя. В комнату вошла Кхан в сопровождении одной из охранниц. Её взгляд, холодный и деловой, сразу нашёл меня. Без слов, лишь кивком, она велела мне подойти. Осмотр был быстрым и унизительным. Её ухоженные, но сильные пальцы потянули ткань моего халата, обнажая грудь с пирсингом, скользнули вниз, к животу, и без церемоний воткнулись в мой анал, проверяя тонус мышц, растяжку -рабочее состояние инструмента. Её лицо не выражало ничего, кроме легкого профессионального любопытства, будто она проверяла качество кожи на диване.

— Хорошо, -констатировала она, вытирая пальцы о край моего же халата. -Но сыро. Надо доделать. Идём.

«Скульптором» оказался немолодой таец с усталыми глазами и тонкими, почти женственными пальцами. Он говорил мало, но каждое его предложение было ударом по остаткам личности. Его кабинет напоминал кабинет пластического хирурга, скрещённый с салоном тату и пирсинга, но в атмосфере витало что-то от мастерской по изготовлению кукол.

Он водил пальцами по моей коже, как по глине, и бормотал на ломаном английском Кхан:

Грудь: «Силикон. Ещё 300cc. Форма -«американская горка». Очень высоко, очень кругло. Чтобы джиглило при ходьбе. Клиенты любят».

Тату: «Здесь, на пояснице… над копчиком… можно порнографичную сцену. Маленькую, но детальную. Или имя… ваше имя, мадам Кхан, красивым шрифтом». Он ткнул пальцем в мою шею. «И здесь, за ухом… маленький знак. Наш знак. Чтобы все знали, чья».

Пирсинг: «Язык. Обязательно. И… может быть, клитор? Хотя с этим… -он жестом показал на мой член, -…будет странно. Но можно для эстетики. И бровь. Для дерзости».

Волосы: «Платина. Полная. Кожа головы должна болеть. И потом корни… контраст. Очень экстремально. Очень… видно».

Самое страшное: Он взял мой маленький, вялый член между пальцами, как что-то незначительное, и пожал плечами. «Кастрация? Опция. Всё равно не работает. После ваших гормонов… -он флегматично хмыкнул, -…вряд ли сможет кого-то оплодотворить. Ха-ха. Но можно оставить. Для… разнообразия услуг».

Кхан кивала, делая пометки в планшете. Я стояла, чувствуя, как моё тело перестаёт быть моим, превращаясь в список модификаций, в проект. Это было страшнее любого насилия -эта спокойная, методичная деконструкция человека.

По возвращении в комнату царило неожиданное спокойствие. После вчерашней драки иерархия прояснилась. Было две неоспоримые главы:

Кармен -с её дикой, животной силой и харизмой.

Сали (Саалаи) -тайская «трап», невысокая, с идеальной, как у куклы, внешностью, но ледяными, жестокими глазами. Она была самой искусной в макияже и самом беспощадном садизме, предпочитая психологическое унижение грубой силе. Её имя означало «элегантная», и в этой иронии была своя зловещая правда.

Остальные теперь смотрели на меня не с насмешкой, а с осторожным любопытством. Я заслужила место не покорностью, а яростью. Пусть проигранной, но яростью.

Кармен, увидев меня, отложила журнал. Она подошла к моей койке и, к моему изумлению, не ударила, а села рядом. Её тело, пахнущее дорогим (украденным или подаренным клиентом) кремом, излучало тепло. Она обняла меня за плечи -жест владения, но не только. Потом чмокнула в губы -быстро, по-свойски, не по-любовному.

— Ты… храбрая. Глупая, но храбрая, -сказала она на своём ломаном английском. -Пойдём. Поговорим. За кофе.

В этом борделе-общежитии были свои правила. Мы были рабами, но функционирующими активами. Поэтому нам разрешалось ходить по своему «этажу»: из спальни в общий душ, из душа -на крохотную общую кухню-камбуз. Это место было сюрреалистичным гибридом тюремной камеры и будуара.

Интерьер кухни-камбуза:

Стены: Облупившаяся краска, заклеенная порезами из глянцевых журналов -вырванные страницы с дорогими сумками, тропическими пляжами, безупречными лицами моделей. Рядом -детские рисунки, сделанные кем-то из девушек в минуты тоски.

Стол: Липкий, пластиковый, заваленный не мытой посудой, пачками дешёвых сигарет, пузырьками с лубрикантами (как дорогими силиконовыми, так и лидокаиновыми, «для онемения»), тюбиками противогеморройных мазей и коробочками экстренных контрацептивов.

Сушилка для белья: Натянутая верёвка, на которой сушился рабочий инвентарь -стринги всех цветов и размеров, чулки с затяжками, корсеты, латексные мини-юбки. Рядом -обычные, выцветшие домашние халаты.

Холодильник: Полупустой. Бутылки с дешёвой газировкой, йогурты, пачка масла. И строго подписанные коробочки с гормональными препаратами -наше самое ценное имущество.

Запах: Смесь прокисшего молока, жасминового ароматизатора, табачного дыма и сладковатого, тошнотворного запаха дешёвого парфюма, который не перебивал запах отчаяния.

Кармен налила две крутки густого, чёрного, горького растворимого кофе из общего чайника. Она протянула одну мне, села на край стола, загородив собой вид на сушившиеся стринги.

— Кхан… хочет тебя сломать окончательно, -сказала она без предисловий, пристально глядя на меня. -Сделать из тебя… идеальную куклу. Без мысли. Ты этого хочешь?

Я коверкал слова, жестикулировал. Кармен говорила обрывисто, с мощным акцентом, тыча пальцем в грудь, когда хотела что-то подчеркнуть. Но мы поняли друг друга. Не словами. Энергией. Энергией людей, прошедших через своё личное пекло и узнающих его запах на другом.

Кармен отхлебнула кофе, её тёмные глаза на мгновение ушли в себя, в ту тьму, откуда она пришла. Когда она заговорила, её голос был низким, без интонаций, как будто она читала чужие похоронные известия.

— Кармело. Меня звали Кармело. -Она сделала паузу, давая осознать смерть того имени. -Фавелы, Рио. Не просто бедный. Грязь, крысы, пушки вместо игрушек. Я был… мальчиком с кулаками. Не бандитом, нет. Барыгой. Продавал что мог. Сигареты, дури, информацию. Знаешь? Чтобы мать есть кормить. У меня была сила. -Она сжала кулак, и мышцы на её руке играли под кожей. -И была девчонка. Мария. Красивая. Как ангел из телевизора. Она была с… с одним из «донов», местных королей. Старым, жирным, вонючим.

Она замолчала, её взгляд стал остекленевшим.

— Я был молодой и глупой. Думал, сила -это всё. Увёл её. На неделю. Считал себя героем. Они нашли нас. Не его люди. Его конкуренты. Чтобы унизить его, понять? Они взяли её… на моих глазах. Потом взяли меня.

Она описала это с леденящей, почти порнографической отстранённостью:

— Дом мой сожгли. Мать… не важно. А меня… они решили сделать эксперимент. Сказали: «Ты хочешь быть с бабой? Стань бабой». Месяц. В подвале. Кололи гормоны в жопу, каждый день. Сильные. Те, что для скота. Моя грудь… росла, болела, как раковая опухоль. Голос ломался. А они… они меня трахали. Все. Каждый день. Пока я не начал… кончать от этого. Сам. Своим ещё мужским членом. -Она горько хмыкнула. -Это была их победа. Они сломали не тело. Мозг. Сделали так, что моя плоть предавала меня. Потом продали. Сюда. Кхан купила, как диковинку. Бывшего бандита. Теперь -шлюху, которая кончает, когда её ебут.

Она посмотрела на меня, и в её глазах не было жалости к себе. Была ярость. Ярость ко всей вселенной, превратившей её силу в объект для наслаждения. Её история была не про слабость, а про осквернение силы. Её сделали тем, кем она презирала.

Потом настала моя очередь. Я рассказала свою историю. Посёлок. Украина. Побег. Хостел. Корабль. Рамон. Я пытался объяснить то, что сам до конца не понимал: «Я всегда был таким… Мне нравились мужчины… Я… не сопротивлялся, потому что… где-то хотел этого».

Кармен слушала, и её лицо становилось всё мрачнее. Когда я закончил, она отставила кружку с таким звоном, что я вздрогнул.

— Ты… слабый. -Это не было оскорблением. Это был диагноз, вынесенный с презрением хирурга. -Ты не боролся. Ты принял. Ты хотел быть этим… этим мягким, этим «девочкой». -Она говорила это с таким отвращением, как будто я предал не себя, а её. Её историю борьбы. -Они сломали меня силой. А ты… ты сломал себя сам. Изнутри. Ты отринул свою мужественность, когда у тебя был шанс её иметь.

Для неё моя история была хуже. Её насилие было внешним, чудовищным, но честным в своей жестокости. Моё -было внутренним, тихим, «добровольным» в её глазах. Её бешенство было не только ко мне, а к самой идее, что можно согласиться на такое падение.

Она встала, её фигура, могущественная и искажённая, заслонила свет.

— Но теперь ты здесь, -сказала она, и в её голосе вновь зазвучала та странная, хищная нота, что была после драки. -И здесь нет «хотел» или «не хотел». Здесь есть сила. Или её нет. Я не позволю тебе быть слабой. Потому что твоя слабость… -она наклонилась, и её губы почти коснулись моего уха, -…пахнет кровью. И привлекает хищников. А я не хочу делиться своей добычей.

Она отступила, её взгляд смягчился на градус, но не стал добрым. Это был взгляд владельца, который понял, что у его новой, проблемной собственности есть дефект, но и потенциал.

— Иди, спи. Завтра… завтра Кхан поведёт тебя к «скульптору» по-настоящему. Или… -она сделала многозначительную паузу, -…мы найдём другой путь. Более болезненный. Но наш.

Вечером был клиент. Ничего особенного. Никаких изысков. Толстый британец лет сорока, с розовой кожей и пустым, уставшим от отпуска взглядом. «Уехал от жены отдохнуть в Таи», -односложно объяснил он, как будто я была частью экскурсии.

Красная комната, дешёвый атлас, липкий на ощупь. Он сидел на краю кровати, на нём была только мятая белая рубашка. Его живот свисал мягкими складками, а между ними лежал его член -розовый, обыкновенный, слегка вялый. Он смотрел на меня, на моё «смущённое» (а на самом деле просто ошеломлённое) лицо, на мою новую, неестественную грудь, и его губы растянулись в простодушной, почти добродушной улыбке. Ему понравился именно этот «видок» -не откровенная пошлость, а эта наигранная, купленная невинность.

Он просто указал пальцем. Вниз.

Это был не приказ. Это была констатация услуги. Я опустилась на колени на колючий синтетический ковер. Запах его тела -дезодорант, солнцезащитный крем и что-то старое, молочное. Я взяла его в рот. Быстро, без прелюдий. Он стонал не от страсти, а от облегчения, как человек, наконец-то добравшийся до туалета после долгой дороги. Это длилось недолго. Он кончил, резко и неожиданно для меня, глубоко в горло, зажав мою голову руками. Потом оттолкнул, встал, потянулся.

— Спасибо, дорогуша, -пробормотал он по-английски, уже доставая телефон. -Нужно сыну позвонить, уроки проверить.

Он ушёл, застегивая ширинку, ведя милый бытовой разговор о математике. А я осталась на коленях, с солёной горечью чужого семени в горле и осознанием: вот она, моя новая работа. Не драма, не трагедия. Конвейер. Безличный сброс напряжения для уставших от отпуска мужчин. Удивительно не то, что я это делала. Удивительно, насколько это было… обыденно. Как почистить зубы.

Утро принесло не боль, а холодный свет операционной. Хирург -тот самый «скульптор» -сделал своё дело быстро и эффективно. Я была под местным наркозом, но чувствовала давление, растяжение, жгучую боль, когда под кожу груди закачивали силикон. Это было не так больно, как ожидалось. Было технично. Как ремонт машины. Потом уколы в губы, чтобы сделать их пухлее. И татуировщик, который без лишних слов вывел над моей лобковой костью маленький, но отчётливый иероглиф -по словам Кхан, он означал «послушание».

Мне дали отдохнуть пару дней. Не из милосердия. Чтобы не было отёков перед следующими клиентами. Я лежала на своей койке, тело гудело от боли и химии, и наблюдала. Наблюдала за Кармен.

Это было шоу. Когда в комнату заходил очередной заказчик, особенно тот, что любил грубую силу, Кармен преображалась. Её движения становились размашистыми, вызывающими. Она скакала на них, её мощные бёдра двигались с такой животной, почти яростной энергией, что казалось, она не принимает, а завоёвывает. Её огромный, тёмный член, обычно вяло свисающий, в эти моменты вставал колом, напряжённый и влажный, будто участвуя в этом диком танце подчинения-доминирования. Она стонала громко, неестественно, её крики были вызовом всему миру. Клиенты выходили от неё измотанные, восхищённые и немного напуганные.

Но после... После сеанса, когда клиент уходил, а дверь закрывалась, Кармен возвращалась в комнату другая. Она шла в душ, смывая с себя пот, лубрикант и чужую сперму, а потом выходила и просто стояла посреди комнаты, голая, великолепная и разбитая. Её тело, это произведение искусства насилия, блестело. Длинные чёрные волосы были мокрыми и тяжёлыми. Большая, силиконовая грудь тяжело дышала. Узкая талия, переходящая в невероятно крутые ягодицы -всё было идеально и мертво. И по её щекам, сквозь слой водостойкого макияжа, текли слёзы. Тихие, безрыдательные. Она не пыталась их скрыть. Она просто стояла и плакала, глядя в одну точку, а её могучий член, символ её позора и оружие, теперь был просто жалким, сморщенным придатком к этому прекрасному, изуродованному телу.

И вот в эти моменты, когда её защитная ярость спадала, она делилась. Не историями. Планами.

Она садилась на пол рядом с моей койкой, её кожа всё ещё была влажной и холодной, пахла дешёвым мылом и отчаянием.

— Скопила немного денег, -шептала она, её голос был хриплым от слёз и ненависти. -Не все отдаю Кхан. Есть человек… в порту. Может сделать паспорт. Фальшивый, но хороший.

— Потом найду их, -её глаза загорались ледяным огнём. -Тех, кто это сделал. В Рио. Сожгу их дома. Но не просто. Отвезу их в то же место. И сделаю с ними… то же самое. Месяц. Два. Пока они не начнут кончать, когда их будут трахать их же друзья. Пока их мозг не сломается.

— А потом… -она замолкала, и в её взгляде появлялось что-то почти мечтательное, но от этого ещё более жуткое, -…потом я куплю дом. У моря. И буду стрелять из окна в каждого мужчину, который пройдёт мимо.

Два месяца в аду Кхан -это не время. Это процесс. Мое тело перестало быть телом. Оно стало выставкой, галереей уродств и знаков собственности.

Грудь: Силикон прижился. Теперь это две твердые, неестественно круглые и высоко посаженные полусферы. Они не колышутся -они джиглят, как мячики, при каждом шаге. Соски, украшенные серебряными кольцами, постоянно набухли и торчат сквозь любую ткань. Они болят, если к ним прикоснуться, но клиентам это нравится -признак «чувствительности».

Тату: На пояснице, прямо над ягодицами, теперь красовалась откровенная сценка в японском стиле: женская фигура в похабной позе, а над ней -имя «KHAN» готическим шрифтом. За левым ухом -маленький, изящный знак паука в паутине -эмблема заведения. На внутренней стороне бедра -строчка на тайском, которую Кармен со смехом перевела как «вход только для членов».

Лицо: Губы, накачанные гиалуроновой кислотой, стали пухлыми, немного перекошенными. В левую бровь вделена серебряная штанга. Волосы -выжженная до белизны платина, обожжённая химией кожа головы вечно чешется. Корни, тёмные, как моё прошлое, уже отросли на два сантиметра -скоро снова вести к «парикмахеру».

Половые органы: Это самое странное. Мой маленький член, атрофированный гормонами, почти исчез, превратившись в бугорок, над которым зияло отверстие уретры. Но Кхан решила его не удалять -«для экзотики». Вместо этого, чуть ниже, у входа во влагалище (которого не было, был лишь растянутый анал), мне сделали пирсинг «Кристина» -серебряную перекладинку, горизонтально пронзающую кожу над лобковой костью. Это место теперь постоянно саднило, а любой клиент, видевший это, либо смеялся, либо дико возбуждался.

Клиенты были как смена времен года -предсказуемые в своем разнообразии.

Японец лет пятидесяти, молчаливый и методичный. Он часами лакомился моим телом, как изысканным блюдом, целуя татуировки, играя с пирсингом на груди языком, а потом, надев специальную маску, требовал, чтобы я сидела на его лице, пока он дышал через трубку.

Немец, бизнесмен, грубый и прямой. Ему нравилось измерять -сантиметровой лентой обхват моей новой груди, глубину проникновения, количество времени, за которое я могу довести его до оргазма. Все записывал в блокнот. Кончив, вежливо благодарил, как за хорошо выполненный отчет.

Американец из Калифорнии, веган и духовный искатель. Говорил о «божественной энергии» и «тантре», пока его потные ладони шлепали меня по силиконовым ягодицам. Кончил с криком «Ом!», а потом попросил сделать ему массаж.

Арабский шейх (или тот, кто себя так называл) приезжал с охраной. Его интересовало только мое бесправие. Он заставлял меня ползать по комнате на коленях, лизать его ботинки, а потом использовал без прелюдий, смотря в глаза и шепча что-то на непонятном языке, полное презрения.

Но ни одного славянина. Ни родного акцента, ни тени понимания в глазах. Иногда я ловила себя на мысли: «Если бы пришел хоть один русский или украинец, я бы...» А что? Рассказала? Завопила о помощи? Но язык замирал. С одной стороны, это был бы шанс. С другой -стыд. Стыд, что меня, Митю, увидят вот такой -с грудью, тату, пирсингом, с телом общественного туалета. Лучше уж вообще никто. Лучше вечное «отсутствие» среди этих чужаков, чем признание в таком падении перед «своими».

Кармен. С Кармен всё было и проще, и невыносимо сложнее. Между нами возник магнетизм, который невозможно было объяснить. Мы не были влюблены. Мы были сообщниками по крушению.

После особенно жестких клиентов, когда я дрожала и не могла смыть с себя ощущение чужих рук, она вела меня в душ. Молча, она мыла моё тело. Её сильные, нежные (такими они умели быть) руки смывали с меня лубрикант, пот, сперму. Она мыла мою новую грудь, не касаясь пирсинга, проводила мочалкой по татуировкам, как будто пыталась стереть их. А потом я мыла её. Её могучее, прекрасное, искалеченное тело. Мы стояли под струями воды, две бледные и одна тёмная, две жертвы, превращенные в монстров, и в этом был странный, жуткий ритуал очищения.

Потом были поцелуи. Не те, что с клиентами -грубые, влажные, захватнические. А другие. В темноте нашей комнаты, пока другие спали или были на вызовах. Нежные. Исследующие. Страстные -но страсть эта была к жизни, к теплу, к доказательству, что мы ещё что-то чувствуем, кроме боли и отвращения. Её губы, полные и мягкие, могли быть убежищем на пять секунд.

Она готовила мне том ям на крохотной кухне, ворча, что я слишком худая. Острая, обжигающая похлёбка была взрывом настоящего вкуса в мире химической пищи и чужого семени.

Мы делились биографиями, коверкая английский, объясняясь жестами. Мы были противоположностями: она -насильственно сломленная сила, я -добровольно капитулировавшая слабость. Она не понимала, как можно не бороться. Как можно принять то, что она ненавидела в себе каждой клеткой.

— Ты как мёртвый, -говорила она, гладя мои белые волосы. -Ты сдался. Ты позволил им лепить из тебя куклу. Я… я кукла, которая хочет сжечь фабрику.

Ещё три месяца. Время здесь измерялось не днями, а новыми модификациями тела. Я стала живым холстом для самых изощрённых фантазий Кхан и её «скульптора».

Тату: На внутренней стороне обеих бёдер теперь красовались зеркальные надписи на тайском и английском: «Property of Khan's Paradise» («Собственность Рая Кхан»). На рёбрах, чуть ниже груди, появился орнамент из колючей проволоки, будто сдавливающий тело. Самый унизительный знак был вытатуирован вокруг ануса -стилизованная, похожая на печать, розетка с иероглифом в центре, означавшим «вечное гостеприимство». Каждый клиент видел его в упор.

Пирсинг: Добавились кольца в обе ноздри, соединённые тонкой цепочкой. И пирсинг «Изабелла» на спине -две серьги у основания позвоночника, также соединённые цепочкой, которую Кхан называла «поводком для ангела».

Волосы: Платиновые волосы были сбриты на висках, оставили длинный, неестественно белый ирокез, который ежедневно приходилось закреплять лаком. Под ним, на выбритой коже, была вытатуирована паутина.

Единственное, что осталось «родным» -это мой маленький, атрофированный член, похожий на сморщенный грибок. Он был теперь лишь частью контраста, насмешкой над мужественностью, уродливым напоминанием о том, кем я был. Его не трогали. Он был частью спектакля «бывший парень».

Я много думала в те редкие минуты, когда не было клиентов, уколов или «уходовых процедур». Мысли были тягучими, как сироп. О доме: не о маме или Борисе, а о том чувстве замкнутости, от которого я сбежал, даже не подозревая, что бегу в клетку побольше. О бригаде: Денис, Слава, Лёха. Их грубая, простая эксплуатация теперь казалась почти честной -«по-мужицки». У них не было планов меня улучшать, переделывать. Я был для них просто дыркой. Здесь же я был проектом. О корабле: та бесконечная вода, чувство потерянности. Но там хотя бы был горизонт. Здесь горизонт -это стены красной комнаты. О юношестве: о том тупом, жестоком пацанчике, который думал, что он сильный. Как же он ошибался. Его сломали не кулаки, а его же собственная, тайная, стыдная потребность в подчинении.

С Кармен наши отношения перешли на новый, немыслимый уровень. Сначала мы просто спали вместе, прижимаясь друг к другу в узкой койке, как дети в шторм, ища тепла. Потом появились поцелуи -не только нежные, но и голодные, отчаянные. А затем… секс. Это было удивительно, странно, болезненно-прекрасно. Не было клиента, не было ролей шлюхи и трапа. Было два изуродованных существа, которые пытались найти в телах друг друга не инструмент для работы, а отклик. Её огромный член, символ её пыток, в моих руках или во рту был не оружием, а частью её. А моё мягкое, переделанное тело под её сильными, ласковыми руками на мгновение переставало быть товаром. Это было бегство. Краткое, украденное, абсолютно запретное.

И Кхан прознала. Конечно, прознала. В её империи ничего не ускользало от внимания. Мы ждали гнева, наказания, разлуки.

Но Кхан была гением в своём роде. Она вошла в нашу комнату однажды утром, окинула нас холодным, оценивающим взглядом и улыбнулась. Это была самая страшная её улыбка.

— Как трогательно, -сказала она своим мелодичным, ледяным голосом. -Две мои лучшие девочки нашли утешение друг в друге. Это… прелестно. И очень продаваемо.

У нас похолодело внутри.

— Я решила устроить цирк, -продолжала она, будто объявляя меню.

Свадьба.

мои истории на бусти https://boosty.to/diholeass и (псссс мои рассказы в тгк они выходят чуть раньше https://t.me/DianaHolltext)