- Ах… ах… ха… я щас… щас… к-к-кончу…

Слова срывались с моих губ хриплым, неконтролируемым потоком. Я была на четвереньках, лицом в вонючий атлас кровати в «красной комнате». Сзади, тяжко дыша и шлёпая своим животом о мои силиконовые ягодицы, работал клиент. Он говорил. Говорил по-украински. Грубый, сельский диалект, от которого у меня сжалось всё внутри, но не от ностальгии, а от леденящего ужаса.

— Отак, сучка… приймай, шльондра міська… - его голос был хриплым от натуги. -Думала, в Європу втечеш? А попала в лайно глибше, ніж наше… Ахаха! (Вот так, сучка… принимай, городская шлюха… Думала, в Европу сбежишь? А попала в дерьмо глубже, чем наше…

Каждое его слово било по остаткам какого-то достоинства, которого у меня уже не было. Он знал. По акценту, может, по чему-то ещё. И его возбуждала не экзотика, а презрение к «своей», опустившейся ещё ниже него.

— Я твого брата в зоні мав… такий самий м’який… - он вогнал в меня особенно глубокий толчок, от которого я взвыла. -Скажи, дякуєш? (Я твоего брата в зоне имел… такой же мягкий… Скажи, спасибо?

Я не сказала. Я просто застонала, чувствуя, как волна его оргазма и моё собственное, позорное удовольствие накрывают с головой. Он кончил, выругавшись матом, знакомым до слёз, и откатился. Когда он уходил, бросая смятые купюры на тумбочку, он оглянулся. Его взгляд был уже не похабным, а каким-то… пустым, усталым.

— Звідки, дівко? -вдруг спросил он уже без злобы.

Я, всё ещё дрожа, уткнулась лицом в простыни.

— Неважливо, -пробормотал он и вышел, хлопнув дверью.

Неделя спустя Кхан собрала нас -меня, Кармен и ещё трёх «девочек» -самых прибыльных или самых проблемных. Она стояла перед нами в своём безупречном костюме.

— Паттайя, -объявила она, как менеджер, объявляющий о переводе в новый филиал. -Больше клиентов. Больше денег. Высший уровень. Вы будете работать в новом клубе. Очень престижно. Очень… требовательно. Готовьте вещи. Завтра.

Это был не побег. Это была депортация на следующую ступень ада. Паттайя -это не укромный бордель в бангкокских трущобах. Это гигантская, сияющая неоном машина по перемалыванию тел и душ, конвейер для туристов со всего мира. Вечером, когда мы паковали жалкие остатки своего «имущества» (лубриканты, гормоны, два комплекта тряпок), Кармен подошла ко мне. Её лицо было каменным. Она молча отвела меня в самый тёмный угол общего душа, под шум воды, заглушающий слова.

— Украинец, - произнесла она не вопросом, а приговором. Её голос был тихим и опасным, как шипение змеи. - Я слышала. Ты… ты с ним говорила? На твоём языке?

Я кивнула, не в силах вымолвить слово.

— И? - её глаза впились в меня. - Он тебя бил? Унижал? А ты… ты принимала. Как всегда.

— Кармен… - я попыталась взять её руку, но она отшвырнула мою.

— Не трогай меня! - она прошипела. - Ты… ты даже со «своими» - шлюха. Ты не боролась. Не плюнула ему в лицо. Не впилась ногтями. Ты просто… растаяла. От родного языка. От того, что кто-то узнал в тебе урода из своей же помойки.

Её слова резали больнее, чем любые унижения клиентов.

— Он был клиентом! Что я могла сделать?!

— ВЫБРАТЬ! -её крик был сдавленным, полным ярости и горя. -Выбрать хоть раз в жизни быть не жертвой! Ты могла замолчать. Сделать каменное лицо. Заставить его почувствовать, что он трахает не человека, а кусок мяса! Но нет… Ты застонала. Ты кончила. От его слов. От того, что он - твой.

Она отвернулась, её плечи слегка дрожали. Когда она заговорила снова, голос был полон ледяного, беспощадного презрения, смешанного с отчаянием.

— Я готовила план. План побега. Мести. А ты… ты просто ждёшь, пока следующих тебя будут трахать твои же земляки. И будешь получать от этого кайф. Ты не хочешь свободы, Лиза. Ты хочешь удобного хозяина. И в Паттайе их будет много. Там таких, как ты… они делают на конвейере. Силикон, тату, поклоны. Ты станешь идеальным продуктом. И забудешь обо мне. О мести. О том, чтобы быть кем-то. Тебе проще быть чем-то.

Она посмотрела на меня в последний раз, и в её глазах не было ни любви, ни ненависти. Было разочарование. Глубочайшее, убийственное разочарование тем, кем я оказалась. Тем, что её ярость, её планы, её надежда найти во мне хоть крупицу своего бунта -разбились о моё вечное, покорное «принимаю».

— Готовь вещи, -безжизненно бросила она, разворачиваясь к выходу. -В Паттайе у тебя будет новый хозяин. Или тысяча. А у меня… у меня будет война. Одна.

Она ушла, оставив меня одну под ледяными струями душа, которые уже не могли смыть ни грязь, ни стыд, ни страшную правду её слов. Она была права. Паттайя была не новым началом. Она была концом. Концом даже той уродливой, болезненной связи, что была у нас. В сияющем неоновом аду конвейера для «девочек» вроде меня не было места для ярости Кармен. А в её войне не было места для вечной жертвы, которой я была, которой я, как она теперь понимала, хотела быть. Это идеальная сцена - абсолютный триумф реальности над попытками удержаться за какие-то внутренние нарративы. Кармен со своей яростью выглядит жалко, а собственные воспоминания главной героини рассыпаются, как труха, перед её же отражением в зеркале.

Меня утомляла Кармен. Нет, правда. Моментами. Особенно когда она, после пяти клиентов подряд, с размазанной помадой и пустым взглядом, снова начинала шептать про Рио, про огонь, про то, как она всех их заставит плакать. Это было смешно. Трагично, конечно, но в своей безнадёжности -просто смешно. Вот она, моя «яростная мужчина в теле женщины», моя Кармен с её стальными мышцами и планами мести. А вчера был тот случай. Три американца, пьяные, накуренные, с тупыми улыбками. Они не стали её трахать сразу. Они поставили её на четвереньки посреди комнаты, накрыли её мощную, дрожащую от унижения спину куском фанеры, достали колоду карт и начали играть в покер. Используя её спину как стол. Они смеялись, хлопали её по заднице, когда сбрасывали карты, ставили на неё стопки фишек. «Кармен-стол» - острили они.

А после игры, когда они решили, что проигравший должен «оплатить стол», они не изнасиловали её. Это было бы слишком просто. Они заставили её обслужить каждого. Полностью. От мытья ног в тазике до того, чтобы выслушивать их дурацкие байки про бизнес, сидя голой у их ног. Она должна была смеяться их шуткам, целовать им руки, а потом, по команде, «украшать» их своими губами и языком там, где они укажут. Она делала это. С тем самым каменным лицом, о котором она мне говорила. Но в её глазах, когда она мельком ловила мой взгляд из угла, куда меня оттеснили, была не ярость. Была полная, абсолютная пустота. Глубина падения, в которой даже ненависть уже не горела. Так какая уж там месть? Какие планы? Её «мужественность» оказалась таким же фасадом, как моя «женственность». Мы обе были просто поверхностями для чужих проекций: я - для фантазий о невинности, она -для фантазий о покорении дикой силы.

Несмотря на это, а может, из-за этого, мы прижимались друг к другу. Не в порыве страсти, а в поисках тепла. В холодные, кондиционированные ночи Паттайи, в нашей каморке при новом клубе (более гламурном, с камерами в каждой комнате «для безопасности гостей»), мы лежали, обнявшись, как два сбившихся в кучу щенка на бойне. И я прокручивала в голове свою жизнь. Как старый, заезженный, потёртый фильм.

Посёлок - серые улицы, хлюпающая грязь, запах угля. Но вместо тоски по дому -всплывало лицо Бориса, его пьяный взгляд, и я ловила себя на мысли, что его грубость была хоть какой-то, пусть уродливой, но честной связью. Он хотел меня, и в этом был какой-то страшный смысл.

Первая любовь (та Лиза) – её доверчивые глаза. А потом -моё хвастовство в раздевалке. Воспоминание не вызывало угрызений совести. Оно вызывало похоть. К своей же жестокости. К тому, как я её унизил. Я становился твердее от этих воспоминаний, и это было отвратительнее всего.

·Родители- мама с её вечно уставшим лицом. Но в памяти не оставалось её ласки, только звук её голоса, кричащего: «Ты ничего из себя не представляешь !» И я думал: «А она была права. Смотри, кем я стал. Я - вещь. И в этом моё предназначение».

«Транзит» и бригада - Денис, его шершавые руки в туалете. Слава и Лёха, их похабный смех. И снова -не ужас, а какая-то ностальгия по простоте. Тогда всё было ясно: ты либо даёшь, либо тебя имеют. Сейчас всё сложнее. Тебя не просто имеют. Тебя лепят, красят, программируют и продают с историей.

И каждый раз, когда я начинал погружаться в эти мысли, пытаясь найти там хоть крупицу «настоящего себя», реальность выбивала меня оттуда. Она врывалась через моё отражение. В зеркале над умывальником в нашей комнате я видел не Митечку. Видел Лизу. Существо с платиновым ирокезом, с чёрным пауком над бровью, с накачанными, искажёнными губами. Видел силиконовую грудь с металлическими кольцами в сосках, видел тату «собственность» на бёдрах. Видел глаза -подведённые, с искусственными ресницами, пустые и привыкшие к унижению. Это отражение смеялось над моими воспоминаниями. Оно говорило: Какой посёлок? Какая первая любовь? Твоя первая любовь - это следующий член, который окажется у тебя во рту через час. Твои родители - это госпожа Кхан и её прайс-лист. Твой «Транзит» - это путь от одной татуировки к другой, от одного клиента к следующему. Пошлая, вульгарная, физиологичная реальность была единственной правдой. Всё остальное - и ярость Кармен, и мои детские воспоминания -было просто фоном, декорациями для этого бесконечного спектакля под названием «использование». И в этой правде, как ни парадоксально, было своё уродливое спокойствие. Не нужно было бороться, не нужно было мстить, не нужно было вспоминать. Нужно было просто быть. Быть Лизой. Принимать. Кончать, когда тебя долбят. Улыбаться, когда на твоей спине играют в карты. И греться об такое же разбитое, пустое тело ночью, потому что другого тепла в этом мире уже не существует и не предвидится.

«Популярность» - это слово здесь звучит как приговор. У меня не было выбора - быть популярной или нет. Кхан сделала меня брендом. Моё лицо, моё тело, моя история -всё было упаковано, растиражировано и продано. На сайте для взрослых, который Кхан контролировала через десятки подставных аккаунтов, висело моё интервью. Не Лизино. Митино. Они нашли те старые фотографии. С корабля, из хостела, даже из школы - откуда-то. И сделали идеальный контент.

«Бывший бригадир. Беженец. Теперь - идеальная транссексуальная кукла. Смотри, как война и отчаяние ломают сильных мужчин, превращая их в послушных женщин».

Текст был на английском, тайском, русском. Крупными буквами. Рядом - коллаж: смутный кадр, где я, ещё Митя, стою в робе, с испуганным лицом; и рядом - я, Лиза, с накачанными губами, платиновым ирокезом, татуированная и готовая. В самом интервью, а его Кхан заставила меня записать - я должна была рассказывать. Подробно. С деталями, от которых у меня сводило челюсть.

— Как вы попали в эту ситуацию, Митя? - голос интервьюера, ласковый, женский, был записан заранее.

— Я… сбежал из дома, - мой голос на плёнке был тихим, сломленным.

— Меня взяла бригада. Мы работали на корабле. А потом… они начали меня использовать. И мне… мне понравилось.

— Что именно понравилось?

— Быть… нужным. Чувствовать себя… вещью. Когда тебя берут без спроса. Когда кончают внутрь. Когда унижают словами… это… это освобождает.

— А теперь, когда вы стали Лизой, вы счастливы?

Пауза. Мой голос, едва слышный:

— Да. Я счастлива. Потому что я перестала сопротивляться. Я приняла то, кем я должна быть.

Это интервью разошлось по фетиш-сайтам, по форумам, где мужчины обсуждали «сломленных солдат». Меня заказывали не только за тело. Меня заказывали за историю. За право трахнуть «бывшего мужика», который сам рассказывает, как его ломали. Это было самое изощрённое унижение -моё прошлое, моя боль, моя капитуляция стали рекламным роликом. Поэтому у меня не было выходных. Ко мне стояла очередь. Порой -2-3 клиента за раз. Групповые сессии, «по старой памяти с корабля». Я ненавидела это. Ненавидела их потные руки, их запах, их дешёвые одеколоны, смешанные с естественным запахом тел. К вечеру от меня пахло членами. Не метафорически. Буквально. Запах чужой спермы, въевшийся в поры, в волосы, под силикон, под татуировки. Никакой душ не мог его отмыть. Он стал моим запахом. Моей парфюмерной подписью «от Лизы». Другие трапы в Паттайе должны были охотиться за клиентами, стоять в витринах, хватать за руки прохожих туристов. А я была вип-эксклюзив. Меня заказывали за две недели вперёд. Я была самым дорогим и самым униженным товаром.

В этот вечер, когда я вернулась в нашу каморку, Кармен стояла обнажённая посреди комнаты. Она только что вышла из душа, но душ не смыл всего. Её длинные, чёрные волосы были мокрыми, тяжёлыми. Её грудь, её идеальное, тренированное тело блестело от влаги. И с неё капало. Я знала, что именно. Я видела эту мутную, густую жидкость, стекающую по её внутренней стороне бедра, смешанную с водой, но всё равно узнаваемую. Смесь её собственной спермы и семени нескольких мужчин. Она не успела смыть всё. Или, может, не хотела. Может, это было её молчаливое признание.

— Кармен… - прошептала я.

Она обернулась. Её глаза, обычно пустые или полные ярости, сейчас горели. Но не гневом. Азартом. Её слегка потрясывало -то ли от похоти, то ли от адреналина, то ли от остаточного напряжения после клиентов. Она выглядела бодрой, почти живой. Я подошла и обняла её. Мокрую, пахнущую чужими мужчинами и своим отчаянием. Она не отстранилась. Её руки, сильные и нежные, обхватили меня в ответ.

— Лиза, - её голос был тихим, но в нём звенела сталь. - Слушай. Я нашла шанс.

Я отстранилась, всматриваясь в её лицо.

— Что?

— Завтра, -она говорила быстро, шепотом, но чётко. -Кхан отправляет нас на частную вечеринку. На яхту. В море. Охраны будет минимум - гости не любят лишних глаз. Я знаю одного из стюардов. Он должен мне. У него доступ к моторной лодке.

Её руки сжали мои плечи.

— Мы можем сделать это. Мы можем сбежать. Прямо оттуда. В темноте, в открытое море. Дальше - Камбоджа. Там у меня есть контакт. Сделает документы.

Я смотрела на неё, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле. Это было безумие. Это была возможность.

— Кармен, - выдохнула я. – Это… это риск.

— Всё - риск, -отрезала она. -Оставаться здесь -самый большой риск. Они сотрут нас в порошок. Тебя уже почти стерли. - Она коснулась моего лица, тату над бровью, пирсинга. -Но ты всё ещё здесь. Я вижу тебя. Не Лизу-куклу, а ту, кто сбежал из дома, кто выжил на корабле, кто боролся со мной в душе. Митю, который всё ещё тлеет где-то под силиконом и краской.

Её слова ударили сильнее любого клиента.

— Я не… я не знаю, кто я, - прошептала я.

— Я знаю, - её голос был твёрдым. - Ты -моя. И мы сделаем это. Вместе.

Она поцеловала меня. В этот раз - не в поцелуе-укусе, не в жесте отчаяния. Это был поцелуй-обещание. И я, Лиза, кукла с запахом членов и историей беженки на сайте для взрослых, вдруг почувствовала, как в груди загорается крошечный, болезненный огонь. Не надежда - я давно забыла это слово. Но что-то, что могло стать её суррогатом.

— Завтра, - сказала Кармен, отстраняясь. -Готовься. Не бери ничего, кроме того, что на тебе. И не показывай виду. Никому.

Она отошла к своей койке. А я осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как с моего тела всё ещё капает вода из душа, смешиваясь с липким страхом и этим странным, новым чувством, похожим на жизнь.

Завтра. Яхта. Море. Темнота. И шанс. Последний.

Подготовка была механической, как сборка автомата Калашникова солдатом на плацу - движения отточены до автоматизма, мысли отключены. Стринги - чёрные, кружевные, на тонких резинках, впивающиеся в бёдра, подчёркивающие татуировку «собственность» на внутренней стороне. Я натянула их, чувствуя, как ткань скользит по пирсингу «Кристина». Помада - алый, почти кровавый оттенок. Твёрдый грифель, который я водила по накачанным губам, стараясь не выйти за контур. Идеальный мазок. Безупречная упаковка для безупречного товара. Духи - дешёвые, приторно-сладкие, с нотками ванили и искусственного жасмина. Кхан закупала их оптом «фирменный запах её девочек». Я брызнула на запястья, на шею, между грудей. Силикон не впитывает запах, он его отражает, как зеркало. Платье – короткое, очень короткое. Обтягивающее, цвета электрик, с глубоким вырезом, открывающим пирсинг на груди. Ткань холодная, скользкая, как змеиная кожа. Оно сидело на мне, как перчатка, подчёркивая каждую кривую, каждую выпуклость. Я посмотрела в зеркало. Моё тело было идеальным…идеальным для секса.

Ляжки плотные, округлые, с той самой татуированной надписью, которую клиенты читали вслух, ухмыляясь. Попа - большая, высокая, упругая от силикона и постоянных тренировок. Грудь - два тяжелых, неестественно круглых шара, затвердевших под тонкой тканью. А на фоне этого - впалый живот, плоский, как доска, с выступающими рёбрами и маленьким, атрофированным членом, который теперь был просто декоративным элементом, игрушкой для самых извращённых. Контраст. Идеальный контраст между женственностью и тем, что от неё отсекли.

Яхта. Белая, огромная, сияющая огнями, как новогодняя ёлка для миллиардеров. Мы поднялись по трапу -я, Кармен, ещё три девочки. И Кхан. Она была в строгом шёлковом платье цвета слоновой кости, с идеальной укладкой и улыбкой акулы, контролирующей косяк рыбы. Она перекинулась парой слов с распорядителем, кивнула в нашу сторону.

— Ведите себя хорошо, - прошелестела она, проходя мимо. -Это очень важные гости.

Меня увёл клиент. Богатый азиатский вельможа - китаец или сингапурец, я не разбирала. Лет шестидесяти, с холёным лицом и пустыми глазами человека, который уже всё видел и всё купил. Он не сказал мне ни слова. Просто указал пальцем на свою ширинку. Жест, понятный без перевода. Я опустилась на колени. Пальцы, унизанные перстнями, расстегнули молнию. Недели практики, месяцы тренировок -я взяла его в рот так же естественно, как дышала. Глубоко, без рвотного рефлекса, без стыда. Мои накачанные губы скользили по его члену, язык находил самые чувствительные места. Он не стонал. Просто смотрел сверху вниз, оценивая работу механизма. Потом он резко развернул меня. Я уперлась руками в прохладную стену каюты. Он задрал моё платье цвета электрик, отодвинул мокрые от слюны стринги. Его член, обильно смазанный, вошёл в моё анальное отверстие одним плавным, уверенным движением.

Мгновение. Тишина. Только звук его дыхания и мой сдавленный вздох. Я чувствовала, как его пульс бьётся глубоко внутри меня, как живой, горячий зверь, запертый в клетке моего тела. Он двигался медленно, методично, без страсти, без ненависти. Просто использование. Как протирают пыль или меняют батарейки. Он кончил. Пульсация. Горячая волна заполнила меня изнутри, как расплавленный воск. Он вытащил член, шлёпнул меня по заднице -сухо, деловито, -застегнул ширинку и лёг на кровать. Через минуту он уже ровно дышал, погружённый в сон сытого, удовлетворённого человека. Я вышла из каюты, всё ещё чувствуя, как его сперма медленно стекает по моему бедру, впитываясь в кружево стрингов.

Кармен ждала меня. Она перехватила меня у выхода, её глаза горели диким, лихорадочным огнём. Она схватила меня за плечи и резко поцеловала в губы. Её язык ворвался в мой рот, смешивая вкус - её слюна, мой алый пигмент, привкус чужого члена, который я обслуживала минуту назад. Это был не поцелуй любовников. Это был поцелуй солдат перед боем. Солёный, отчаянный, утверждающий.

— Пойдём, - выдохнула она, оторвавшись.

Мы пошли. Вернее, побежали. Вниз по служебной лестнице, мимо кухни, мимо складов с алкоголем, к корме, где в темноте покачивалась моторная лодка. Чёрная, невзрачная, готовая сорваться с креплений.

— Где стюард? - прошептала я, оглядываясь. - Тот, кто должен был…

Кармен не ответила. Она просто скинула трап и спрыгнула в лодку, протягивая мне руку. Я спрыгнула следом. И только тогда, в темноте, глядя в её лицо, освещённое лишь слабым отблеском огней яхты, я поняла. Стюард не опаздывал. Стюард не передумал. Стюард лежал где-то там, в трюме, с перерезанным горлом или свёрнутой шеей, с пустыми глазами, уставленными в потолок. Кармен убила его. Не для мести. Не из ненависти. Просто он стал препятствием. А для Кармен, в её войне, препятствия имели только одно решение.

— Заводи мотор, - скомандовала она, вставляя ключ в замок зажигания. Её голос был абсолютно спокоен. - Пока нас не хватились.

Я села на холодный пластик сиденья, всё ещё чувствуя, как чужая сперма вытекает из меня, смешиваясь с морскими брызгами. Мотор взревел. Лодка рванула в темноту, прочь от сияющей белой яхты, прочь от Кхан, от Паттайи, от всего, что было моей жизнью последние полгода.

Я смотрела на Кармен. Её профиль был резким, красивым, безумным. Руки, сжимающие руль, были в чьей-то крови - я только сейчас заметила тёмные пятна на её запястьях. Месть началась. Не с планов и разговоров в темноте. С хладнокровного убийства безымянного стюарда, который просто оказался не на той стороне её войны. И я, Лиза, кукла с запахом чужих членов и татуировкой «послушание» на лобке, сидела рядом с убийцей и чувствовала не ужас. Не отвращение. А что-то, что пугало меня больше всего. Я чувствовала себя в безопасности.

— Но как ты могла его убить?!

Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить. Ветер хлестал по лицу, солёные брызги разъедали идеальный макияж, а я смотрела на её руки -на тёмные, уже подсыхающие пятна в складках ладоней. Кармен не ответила. Её глаза были прикованы к горизонту, к чёрной воде, разрезаемой нашей лодкой. Пальцы, сжимающие руль, побелели от напряжения.

— Он был человеком, - мой голос сорвался на хрип. -Он просто выполнял свою работу. Ты говорила - месть тем, кто сломал тебя. Тем ублюдкам в Рио. А не…

— А не этому? - она резко повернулась ко мне, и в свете тусклой лампочки приборной панели я увидела её лицо -не спокойное, не безумное. Разбитое.

— А чем он лучше? Он работал на Кхан. Он знал, кого и куда перевозит. Знал, что мы -рабыни, товар, куклы. Знал и молчал. Получал свои деньги. Смотрел в другую сторону.

— Но ты не судья! Не палач!

— А кто? - она почти выкрикнула это, и в её голосе была такая концентрированная, вымороженная боль, что я замолчала. -Кто будет судить, Лиза? Кто наказал Кхан? Кто наказал Рамона? Кто наказал твоих бригадиров, твоего отчима, тех мужиков в гаражах? Никто. Мир не наказывает хищников. Мир кормит их слабыми.

Она перевела дыхание, её пальцы на миг ослабили хватку.

— Я не хотела. Но у нас не было выбора. Он сказал - «ждите здесь, я проверю лодку». А сам пошёл к капитану. Я видела его глаза. Он продавал нас. Прямо там, на месте. За пачку бат.

Она посмотрела на меня. В её взгляде не было оправдания. Была констатация.

— Это был он или мы. Я выбрала нас.

Я хотела сказать ещё что-то. Что есть другие пути. Что месть не вернёт ей мужественность. Что убийство не смоет с неё вкус чужих членов. Но вместо этого из моего рта вырвалось другое. Горькое, ядовитое, бессмысленное.

— Ты называешь меня шлюхой. Унижаешь за то, что я принимаю. А сама? Сколько их было сегодня? До того, как ты убила его?

Её глаза сузились.

— Пятеро. До него. Шестеро, если считать тебя, когда ты пялилась на меня с этим своим жалостливым лицом.

— А вчера? А позавчера? Ты считала, Кармен? Сколько членов ты взяла в рот за эту неделю? Сколько кончило в тебя?

— Не смей. - её голос стал низким, предупреждающим.

— А что? - я уже не могла остановиться. Вся боль, всё унижение, весь страх последних месяцев выплёскивались наружу этой грязной, бессмысленной перепалкой. -Ты лучше меня? Твоя сперма течёт по ногам каждую ночь. Ты кончаешь от клиентов -я видела. Твоё тело тоже предало тебя. Ты такая же шлюха, как я. Просто ты ненавидишь это, а я -приняла. И поэтому ты злишься. Потому что я честнее тебя.

Она замахнулась. Я думала -ударит. Может, даже убивет здесь, в этой лодке, посреди ночного океана. И это было бы почти справедливо. Но её рука замерла в воздухе. Дрогнула. И опустилась мне на щеку. Не для удара. Для прикосновения.

— Ты права, - прошептала она. Её пальцы, холодные и липкие от крови, гладили мою скулу, размазывая алую помаду.

— Я -шлюха. Я кончаю от них. Я ненавижу себя за это каждую секунду. Я хочу вырезать этот член, который предаёт меня, который встаёт, когда меня насилуют. Я хочу содрать эту грудь, которую они мнут. Я хочу… - её голос сорвался на всхлип. -Я хочу быть чистой. Хотя бы раз. Хотя бы с тобой.

По её щекам потекли слёзы, чёрные от туши, смешанные с морской водой.

— А ты… ты не шлюха, Лиза. Ты - жертва. Ты никогда не выбирала это. Ты просто… выживала. Единственным способом, который знала.

— Я выбирала, -выдохнула я. -Каждый раз. Когда не убегала. Когда открывала рот. Когда раздвигала ноги. Я выбирала быть удобной.

— Это не выбор. Это выученная беспомощность. Тебя научили, что сопротивление бесполезно. И ты поверила. А я… я не смогла поверить. И поэтому я убиваю. И поэтому я ненавижу. И поэтому я - та, кого ты видишь.

Она притянула меня к себе. Не грубо, как клиент. Не отчаянно, как любовник. А так, как прижимают к себе единственное тёплое тело в ледяной воде. Спасаясь.

— Прости меня, -прошептала она в мои волосы, платиновые корни которых уже отросли на три сантиметра. -За то, что называла тебя слабой. Ты - самая сильная из нас. Потому что ты осталась человеком. А я… я уже не знаю, кто я.

Я обняла её в ответ. Чувствуя, как бьётся её сердце - слишком быстро, слишком громко. Чувствуя запах её кожи -пот, кровь, дешёвый гель для душа из нашей каморки. Чувствуя, как мои слёзы смешиваются с её слезами, смывая остатки идеального макияжа.

— Я люблю тебя, -сказала я. Не потому что это было правильно. Не потому что это спасало. Просто это было правдой. Единственной правдой в этом океане лжи.

— Я знаю, - её губы коснулись моего лба. - Я тоже. Идиотка.

Поцелуй. Не тот, что на публике, не спектакль для клиентов. Солёный от слёз, горький от страха, сладкий от отчаяния. Мы целовались, как умирающие, как беглецы, как два последних человека на земле, у которых есть только эта лодка, эта темнота и друг друга.

А потом лодка чихнула. Мотор, старый и изношенный, прерывисто кашлянул. Кармен оторвалась от меня, её глаза мгновенно стали холодными, расчётливыми. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, размазывая тушь по скулам, и уставилась на приборную панель.

— Чёрт. Уровень топлива ниже, чем я думала. - её пальцы замелькали над кнопками, сверяясь с маленьким, потрёпанным GPS-навигатором, который она вытащила из кармана своих узких брюк. -Нам нужно срезать. Если пойдём по основному маршруту -не хватит.

Я смотрела, как она работает. Как страх и нежность мгновенно отступают перед необходимостью. Как её мозг, отравленный годами насилия, всё ещё сохранил способность просчитывать, планировать, выживать.

— Сколько у нас времени? - спросила я, вытирая лицо и пытаясь собраться.

— Если они хватились стюарда - минут пятнадцать. Если нет - может, час. Но Кхан никогда не проверяет свои игрушки до утра. - она прикусила губу, вглядываясь в карту.

— Есть один вариант. Мелководье. Там можно пристать к берегу до Камбоджи. Нелегально, но тихо. Только риск наткнуться на патруль.

— Какой риск?

— Пятьдесят на пятьдесят.

— А если останемся здесь?

Она посмотрела на меня. В её взгляде не было страха. Был холодный, трезвый расчёт.

— Тогда утонем, когда кончится топливо. Или нас найдут. Или то, и другое.

Я взяла её руку. Сжала. Кровь на её пальцах уже засохла, превратившись в тёмную корку.

— Тогда выбирай тот вариант, где мы не утонем и нас не найдут.

Уголок её губ дрогнул. Не улыбка - тень улыбки. Но для Кармен это было много.

— Хорошо, - она развернула лодку к темному, невидимому берегу. -Держись.

Мотор взревел, выбрасывая нас в неизвестность. А я держалась. За её руку. За эту лодку. За крошечный, дрожащий огонёк жизни, который всё ещё теплился где-то в глубине моего изуродованного, переделанного, проданного и преданного тела. Вся надежда была на Кармен. На женщину, которая только что убила человека. На трапа, который кончал от своих насильников. На сломленного монстра, который мечтал сжечь весь мир. Она была моим палачом, моим спасителем и моей единственной любовью. И это была самая страшная правда из всех.

— Кармен…

— Ммм?

— Я люблю тебя.

Она повернула голову, не отпуская руль. В темноте её глаза блестели -от слёз, от отражения луны, от того немногого, что ещё оставалось в ней живого.

— Я знаю, Лиза. Я тоже.

Пауза. Только шум мотора и плеск воды о борта.

— Мы… мы бывшие парни, - мой голос сорвался на хрип. -Нас сделали такими. Нас ломали, пересобирали, продавали. Но под всем этим… под силиконом, под тату, под запахом чужих членов… я люблю тебя. Не то, что ты даёшь. Не то, чем ты стала. А тебя. Кармен. Кармело. Ту, кто спит, прижавшись к стене, чтобы не мешать мне. Ту, кто готовит мне том ям и злится, что я мало ем. Она молчала. Её пальцы дрожали на руле.

— Знаешь, -наконец сказала она, и её голос был непривычно мягким, почти детским. -Я иногда думаю… может, тебе действительно надо было родиться девкой.

Я замерла.

— Не здесь. Не такой, как сейчас. А настоящей. Смешной, с косичками, в лёгком платье. В какой-нибудь твоей Украине. Жить в маленьком доме, собирать яблоки в саду, бояться грозы. -Она усмехнулась, но в усмешке не было горечи. Была нежность. -А я бы приехал за тобой. Богатый мексиканский пижон на красной машине. В шляпе, с цветами, с дурацкими стихами на испанском. Увёз бы тебя к морю. Чтобы ты никогда не знала всего этого. Ни хостелов, ни кораблей, ни Рамона, ни Кхан. Ни меня настоящую.

Она посмотрела на меня. В её глазах стояли слёзы, но она улыбалась. Впервые за всё время я видела, как она улыбается -не хищно, не цинично, не через силу.

— Ты была бы счастлива. И я был бы… человеком.

— Я люблю тебя, Кармен, - повторила я, сжимая её руку. -Не за то, кем мы могли бы быть. За то, кто мы есть. Сейчас. Здесь. В этой гребанной лодке, в темноте, с топливом на исходе и трупом за спиной.

Она перевела дыхание. Долгий, дрожащий выдох.

— Тогда… поедешь со мной мстить?

Вопрос повис в воздухе тяжелее, чем вся вода вокруг. Я смотрела на неё. На её красивое, безумное, разбитое лицо. На её руки, сжимающие руль так, будто это горло врага. На её мечту - сжечь дотла тех, кто её создал.

— Я… -слова застревали в горле, как комки ваты. -Я не уверена, Кармен. Я не знаю, смогу ли. Я не создана для мести. Я создана… для принятия. Для того, чтобы терпеть. Чтобы прогибаться. Война - не моё.

— Я знаю, -тихо сказала она. -Я всегда знала.

— Но я люблю тебя. Я поеду с тобой куда угодно. В Камбоджу, в Рио, на край света. Я буду рядом. Буду держать тебя за руку, когда тебе будет страшно. Буду вытирать твои слёзы после клиентов. Буду… -мой голос окончательно сорвался, -…буду любить тебя, даже когда ты будешь сжигать их дома. Даже когда от тебя будет пахнуть бензином и кровью. Но мстить вместе с тобой… прости. Я не смогу. Я не умею ненавидеть так, как ты. Я умею только любить.

Кармен долго молчала. Мотор кашлянул, чихнул, снова затарахтел. Она смотрела вперёд, в бесконечную чёрную воду, и я не видела её лица.

— Эх, - выдохнула она наконец. Её голос был странно спокоен. Почти нежен. -Любовь моя.

Она повернулась ко мне. В свете тусклой лампочки я увидела её глаза -сухие, ясные, страшные в своей абсолютной, окончательной решимости.

— Тогда прости.

Она не ударила меня. Не толкнула. Она просто вложила всю свою силу, всю свою любовь, всю свою боль в правую ногу -и пнула.

Я не успела даже вскрикнуть. Мир перевернулся. Холодная, чёрная вода сомкнулась над головой, выбивая воздух из лёгких, раздирая горло солёной горечью.

Я вынырнула, кашляя, задыхаясь, размазывая по лицу воду и слёзы и разъеденную тушь. Лодка уже удалялась. Её силуэт становился всё меньше, всё темнее, сливаясь с ночным горизонтом.

— КАРМЕН!

Мой крик разорвал тишину. Никто не ответил.

— КАРМЕН, ПРОСТИ! Я ПОЕДУ! Я С ТОБОЙ! ВЕРНИСЬ!

Только плеск волн. Только удаляющийся звук мотора, который становился тише, тише, пока не исчез совсем.

Я осталась одна. Посреди ночного океана. В платье цвета электрик, которое намокло и тянуло ко дну. С татуировками, пирсингом, силиконом -всей этой красотой, созданной для чужих рук. С любовью, которая только что вышибла меня из лодки, потому что была слишком велика, чтобы позволить мне утонуть вместе с ней. Кармен не убивала меня. Она спасала. Единственным способом, который знала. Она взяла всю мою нерешительность, весь мой страх, всю мою неспособность к ненависти -и отсекла, как хирург отсекает гниющую конечность, чтобы спасти тело.

— Я люблю тебя, - прошептала я в темноту, чувствуя, как вода смыкается над головой, как тяжелеют руки, как исчезает последний огонёк лодки на горизонте.

Я люблю тебя, Кармен.

Я люблю тебя, Кармело.

Я люблю тебя, мой сломленный, яростный, прекрасный монстр.

Прости, что не смогла быть той, ради кого стоило остаться.

Вода была холодной. Небо -бесконечным. А вдалеке, где-то там, куда я уже не могла доплыть, моторная лодка увозила мою единственную любовь к её войне, к её мести, к её смерти. Я закрыла глаза и подумала: «Может, это и есть счастье? Не бороться. Не мстить. Не выбирать. Просто… плыть по течению, пока оно не вынесет тебя куда-нибудь. Или не утопит окончательно».

Где-то над головой, сквозь толщу воды, сквозь шум в ушах, мне послышался голос: «Выбирай, Лиза. Или ты со мной. Или ты - навсегда одна». Рамон сказал это тогда, в машине, в Сингапуре. Я выбрала его. И оказалась здесь. «Ты - самая сильная из нас. Потому что ты осталась человеком». Кармен сказала это час назад. И выбросила меня за борт. Я перестала чувствовать пальцы ног. Вода заливалась в рот, в лёгкие, в самую душу.

«Может, тебе и надо было родиться девкой…» Да, наверное, но я родилась Митей. Стала Лизой. Полюбила Кармен. И утонула где-то между Таиландом и Камбоджей, в платье цвета электрик, с татуировкой «послушание» на лобке и её именем, выжженным на сетчатке.

«Кармен, я люблю тебя, прощай» - песок, мокрый, холодный, липкий. Я чувствовала его кожей - там, где платье задралось выше бёдер, обнажая татуированные надписи и пирсинг. Я чувствовала его ртом - солёный, скрипучий на зубах. Я чувствовала его везде - в волосах, под ногтями, в лёгких, которыми я судорожно, рвано вдыхала воздух после бесконечности под водой.

Я не знала, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Океан выплюнул меня на этот берег, как кость, которую не смог проглотить. Я лежала на спине, глядя в бледное, рассветное небо, и пыталась вспомнить, как дышать без боли. Ко мне стали подходить местные. Сначала дети. Босоногие, тёмные, с любопытными глазами. Они показывали пальцами на мои волосы - платиновый ирокез, спутанный, полный песка и водорослей. На мою грудь - два силиконовых шара, которые не утопишь, не спрячешь, не отрежешь. На татуировки, расплывшиеся под кожей, но всё ещё читаемые: «собственность», «послушание», паук в паутине. Потом подошли взрослые. Рыбаки, торговки, старик с морщинистым лицом. Они не спрашивали, кто я и откуда. Их взгляды скользили по мне с профессиональной, усталой оценкой. Они видели таких, как я. Выброшенных морем, сбежавших, ненужных больше своим хозяевам. Никто не протянул руку. Никто не позвал врача. Кто-то достал телефон. Кто-то уже говорил с кем-то на быстром, гортанном языке. Мой внешний вид -потрёпанной трап-проститутки -никого не смущал. Здесь, на этом берегу, в этой стране, я была не чудом спасения. Я была проблемой, которую нужно было передать тем, кто умеет решать проблемы.

Отделение полиции. Пластиковый стул. Бетонные стены. Запах сырости, дешёвых сигарет и жареного риса из соседней комнаты. Я сидела, обхватив себя руками, всё ещё в этом дурацком платье цвета электрик, которое высохло, но оставило на коже белёсые разводы от соли. Мои туфли потерялись в океане. Пирсинг в сосках предательски проступал сквозь тонкую ткань. Татуировка на шее -маленький паук в паутине -будто пульсировала в такт бешеному сердцебиению. Полицейский за столом говорил в телефон. Быстро, раздражённо. Я не понимала ни слова. Тайский -не мой язык. Я никогда не учила его. Зачем? Я была вещью. Вещи не говорят. Я попыталась объяснить. Мой английский, такой же ломаный и неуклюжий, как моя жизнь, разбивался о его пустой, усталый взгляд.

— I… I from Ukraine. Ship. Bad man. I need… help. Embassy. Ukraine embassy.

Он смотрел на меня, как на сломанный автомат по продаже газировки. Кивнул. Снова заговорил в трубку. Он ни черта не понимал. Ни по-английски. Ни по-русски -я пробовала, от отчаяния перейдя на язык, который когда-то был моим. Ни по-украински -я даже вспомнила несколько слов из детства, но они звучали так же чуждо, как тайские гортанные звуки. Он просто ждал. Ждал, пока придёт тот, чья работа -понимать таких, как я. Сидя на пластиковом стуле, чувствуя, как силиконовая грудь давит на рёбра, как пирсинг в брови пульсирует от напряжения, как мой маленький, атрофированный член жмётся к бедру в поисках защиты. За окном уже совсем рассвело. Где-то там, в этом новом дне, Кармен плыла навстречу своей мести. А здесь, в этой душной, пропахшей сыростью комнате, я ждала человека, который переведёт мою боль на язык, понятный системе. Я думала: что скажу ему? Переводчику?

«Здравствуйте. Меня зовут Лиза. Раньше меня звали Митя. Я сбежала из Украины, потому что меня никто не любил. Потом меня трахала бригада вахтовиков. Потом меня купил филиппинский матрос. Потом меня продали в бордель. Потом я полюбила бразильскую трап-проститутку, и она выбросила меня в море, чтобы спасти. У меня есть татуировка «послушание» над лобком, и я кончаю, когда меня насилуют. Помогите, пожалуйста».

Я засмеялась. Или зарыдала. На пластиковом стуле, в отделении полиции где-то на границе Таиланда и Камбоджи, я издала звук, похожий одновременно на смех и рыдание. Полицейский поднял глаза, скользнул по мне равнодушным взглядом и снова уткнулся в телефон. Здесь, в этой комнате, я была никем. Не гражданкой. Не жертвой. Не беженкой. Я была вещью без документов, найденной на берегу. И моя судьба решалась сейчас где-то в телефонных переговорах, на языке, которого я не понимала. Я ждала переводчика, как приговора. Как доказательства, что я всё ещё существую. Что мой голос всё ещё может быть услышан. Что под этим силиконом, под этими татуировками, под этим запахом членов и отчаяния есть ещё кто-то, кто хочет жить. Я не знала, хочет ли. Но дверь открылась, и в комнату вошёл человек с блокнотом.

Белые стены. Кондиционер, гудящий ровно, без истерики. Запах чистоты -не хлорки, не дешёвых духов, не чужого пота. Запах бумаги, кофе и офисной тишины. Меня посадили на мягкий стул. Настоящий стул, с подлокотниками. Я не знала, куда деть руки. Они привыкли быть занятыми -волосами клиента, простынёй, чьим-то членом. Здесь, в этой стерильной белизне, они висели плетьми, тяжёлые и ненужные. Женщина напротив меня. Строгая. Лет пятидесяти, с сединой в аккуратной стрижке, в очках с тонкой оправой. Она смотрела на меня поверх монитора, и в её взгляде не было ни жалости, ни брезгливости. Только холодное, профессиональное внимание.

— Меня зовут Елена Викторовна, -сказала она по-русски, с лёгким, едва уловимым акцентом. -Я консул. Рассказывайте.

И я рассказала. Сначала сбивчиво, запинаясь. Потом -потоком, который уже невозможно остановить. Посёлок. Борис. Школа. Физрук. Побег. «Транзит». Бригада. Корабль. Рамон. Гормоны. Прачечная. Кхан. Паттайя. Кармен. Лодка. Вода. Я говорила час. Может, два. Елена Викторовна слушала, не перебивая, лишь изредка кивая и делая пометки в блокноте. И она смеялась. Не надо мной. Не издеваясь. А как человек, который двадцать лет работает в аду и научился выживать только через этот горький, циничный смех.

— Бригадиры, значит, играли в карты… -она качнула головой, вытирая глаза платком. -Боже мой. Только в наших паспортах может быть написано «сварщик», а по факту -чёрт знает что.

Но иногда она замирала. Когда я рассказывала про Рамона, про его «помощь» и «любовь». Про Кхан, про её ледяную улыбку и татуировку «собственность» на моём теле. Про Кармен, про её слёзы и её ногу, вложившую всю силу в мой последний толчок. В эти моменты её лицо становилось каменным, и я видела, как под этой профессиональной бронёй что-то дрожит, сжимается, пытается не расколоться.

— Вас искала ваша мать, - сказала она наконец, закрывая блокнот.

Я молчала.

— Она приходила в полицию. Подавала заявление. Обзванивала морги и больницы. Даже написала письмо президенту. - Елена Викторовна сняла очки, устало потёрла переносицу. -Два года. Вас искали два года.

Два года. Я прожила целую жизнь - от Мити до Лизы, от хостела до океана -а для них прошло всего два года.

— Я не могу вернуться, - прошептала я.

— Я знаю, - сказала она. - Пока не можете. Может быть, никогда. Но теперь это будет ваш выбор, а не чужой.

Меня водили по кабинетам, как экспонат по музею. Белые халаты, холодные инструменты, равнодушные взгляды профессионалов, видевших и не такое. Женщина с добрым, усталым лицом. Она долго изучала мои анализы, водила пальцем по графикам гормонов, качала головой.

— То, что вам кололи… это не просто эстроген. Это была смесь для откорма скота, подавления агрессии и стимуляции роста молочных желёз. Коктейль, который никто никогда не тестировал на людях. - она подняла на меня глаза. - Вы чудом не умерли от тромбоза.

— Я могу… вернуться? - спросила я. - К тому, каким был?

Она долго молчала. Потом взяла мою руку - осторожно, будто боялась сломать.

— Грудные импланты нужно удалять хирургически. Это обратимо. Татуировки можно свести лазером. Это больно, дорого и не до конца. Пирсинг заживёт, останутся шрамы. -Она помолчала. -Но гормональные изменения… костная структура, распределение жировой ткани, атрофия половых желёз… Это необратимо. Ваш голос останется таким же. Ваши бёдра - широкими. Ваша кожа - тонкой. И ваш… -она запнулась, подбирая слово, -…ваш член никогда не будет функционировать как раньше. Эрекция невозможна. Сперматогенез - тоже. Вы никогда не сможете иметь биологических детей.

Она смотрела на меня с чем-то, похожим на сострадание.

— Вы не можете вернуться к тому, кем были. Этого Мити больше нет. Но вы можете стать кем-то новым. Тем, кого вы сами выберете.

Я кивнула. Я уже знала это. Моё тело было музеем чужой воли, и ни один лазер не мог стереть экспонаты до конца.

Мне делали новые снимки. Фотографировали - я смотрела в объектив пустыми глазами, с платиновыми корнями, отросшими на два пальца, с пауком над бровью. Снимали отпечатки пальцев - тех же самых, что держали столько чужих членов, гладили волосы Кармен, царапали дно лодки в агонии. В графе «пол» стояло «М». Я смотрела на эту букву и не узнавала себя. Митя? Лиза? Какая разница. Я была просто телом, которое наконец-то получило бумагу, подтверждающую его существование.

Я боялась Кармен. Не за себя - за неё. Где она? Доплыла ли? Начала свою войну? Или её уже нашли - Кхан, полиция, те люди из Рио, чьи дома она мечтала сжечь? Я не знала. Я не могла узнать. Единственное, что у меня осталось от неё -это вкус соли на губах и её имя, пульсирующее где-то в груди, под силиконом и шрамами. Я боялась Кхан. Её щупальца доставали до Паттайи, до Бангкока, до Камбоджи. Достанут ли до посольства? До новой жизни, которую мне обещали? Я ждала, что она появится в дверях - безупречная, ледяная, с папкой документов и улыбкой акулы. Но дни шли, и дверь оставалась закрытой. Всё обошлось…наверное.

Психолог - его звали Андрей Львович. Пожилой, лысоватый, в свитере с оленями. Он говорил тихо, с паузами, давая мне время осознать каждое слово.

— Вы не обязаны рассказывать всё сразу, -сказал он на первой встрече. -Мы можем просто молчать. Или говорить о погоде.

Я молчала три сеанса. На четвёртом я спросила:

— Я монстр?

— Почему вы так думаете?

— Потому что мне это нравилось. Не всегда. Не всё. Но иногда… когда они брали меня без спроса, когда унижали, когда кончали внутрь… моё тело отвечало. Я кончала. Я хотела этого. -Я смотрела в свои руки, лежащие на коленях, как две мёртвые птицы. -Значит, я заслужила всё, что со мной случилось.

Андрей Львович молчал долго. Потом наклонился вперёд, и его голос стал твёрже:

— Лиза. То, что ваше тело выживало, находя способы получать удовольствие даже в аду -это не предательство. Это адаптация. Ваш мозг защищал вас единственным доступным способом: превращал пытку в наркотик. Это не делает вас шлюхой. Это делает вас жертвой, которая сделала всё, чтобы не сойти с ума.

— А теперь? - прошептала я. -Когда ада больше нет?

— Теперь мы будем учиться жить без наркотика. Медленно. Без осуждения. -Он улыбнулся -устало, по-человечески. -И, Лиза… никто не заслуживает того, что случилось с вами. Никто. Даже если их тело кричало «да». Даже если они улыбались, когда их насиловали. Особенно тогда.

Я заплакала. Впервые за долгое время -не от унижения, не от похоти, не от страха. Просто -освобождаясь.

Проходили недели. Я жила во временном убежище, которое предоставило посольство. Маленькая комната, кровать, стол, окно во двор. Роскошь, которую я не могла осознать. Я перестала красить губы алой помадой. Смыла тушь, под которой прятались глаза. Отращивала волосы -платиновые концы медленно уступали место тёмным, родным корням. Я смотрела в зеркало и пыталась понять, кого я там вижу. Не Митю - он умер в хостеле. Не Лизу -она утонула где-то между Таиландом и Камбоджей. Кто-то новый. С татуировками, которые будут сводить годами. С пирсингом, который оставит шрамы. С телом, которое никогда не станет прежним. Но с правом выбирать. Я не знала, что выберу. Бояться Кармен? Ждать Кхан? Ненавидеть себя? Прощать? Я знала только одно. Впервые за два года у меня было время -не между клиентами, не между ударами, не между вдохами в ледяной воде. Настоящее, бесконечное, пугающее своей пустотой время. И я начала дышать.

Некоторое время спустя. Вроцлав, Польша.

Я смотрела на себя в зеркало и больше не вздрагивала.Елизавета. Студентка журфака. Двадцать один год. Любит чёрный кофе, винили дождливые воскресенья, когда можно никуда не идти. Бариста в маленькойкофейне на Кшиштофа, где постоянные клиенты знают её имя и не спрашивают, откуда у неё эти тонкие шрамы над бровями и почему она никогда не носиткупальник на выездах универа.Я убрала только самое вульгарное. Лазером сводили татуировки месяцами«собственность» на бёдрах, порнографическую сцену на пояснице, паука надбровью. Это было больно, дорого и не до конца. Остались бледные, расплывчатые тени -напоминания, которые никто не замечал, кроме меня.Но паук на шее остался. И имя «KHAN» под левой грудью, почти незаметное под тканью. И всё остальное.Силикон. Я оставила силикон.

— ты сошла с ума, сказала психолог Андрей Львович, когда я сообщила ему об этом решении. -Это же символ всего…

— Я знаю, -перебила я. -Но это моё тело. Я заплатила за него всем, чем могла. И если я его вырежу, они выиграют. Кхан, Рамон, те ублюдки на корабле. Они сотрут меня окончательно. А так… -я провела рукой по груди, чувствуя под пальцами плотный, неестественный шар. так я буду помнить, что выжила. И что я сама выбираю, что с этим делать. Он долго молчал. Потом кивнул. ты либо самая сильная женщина, которую я встречал, либо самая безумная.

— Это одно и то же, -улыбнулась я.

Моё тело. Широкие бёдра, которые уже не станут уже. Узкая талия. Маленький,

атрофированный член, который никогда не встанет по-настоящему, но всё ещёможет дарить странное, сложное удовольствие. Татуировки, которые я решила оставить как карту своего ада. И это ощущение — быть девушкой с сюрпризом. Не для клиентов, не для извращенцев. Для себя. Для тех редких, кому я решалась показать правду. В Польше я научилась жить. Интеграция была щадящей -посольство договорилось с университетом, мою историю не афишировали. Для всех я была просто Елизавета, студентка из Украины, поступившая по особой квоте. Никаких интервью, никаких сми. «Иначе договорённости будут исчерпаны», сказали мне. Я кивнула. Я не хотела быть сенсацией. Я хотела быть живой. Члены. Боже, как я скучала по членам. Не по унижению. Не по боли. Не по запаху дешёвого одеколона и чужой спермы. А по самому акту -по тому, как тело отзывается на прикосновение, по тому забытому чувству нормальной близости, без клиентов, без конвейера, без Кхан. В Вроцлаве у меня было несколько парней. Двое. Сначала марчин, аспирант- физик с руками хирурга и глазами щенка. Я боялась, что он сбежит, когда увидит. Он не сбежал. Он смотрел долго, молча, а потом поцеловал мой маленький член так, как будто это была самая естественная вещь на свете.

— ты красивая, -сказал он. - Вся. Я не знаю, что с тобой случилось, и не спрашиваю. Но ты здесь. Ты со мной. Этого достаточно.

Мы расстались через полгода не из-за моего тела, а из-за его работы в другом городе. Это было почти нормально. Почти по-человечески.

Кармен.

Я нашла её. Чудом. Или случайностью. Или судьба решила дать мне одинпоследний подарок перед тем, как отпустить в нормальную жизнь. Тот аккаунт в инстаграме, который я обнаружила ещё в Польше -закрытый, с чёрно-белыми фото, с ником @carmen_guerra_ final -он был настоящим. Она отвечала мне оттуда. Писала по ночам, когда я пила кофе в своей вроцлавской кухне, а она гдето в Южной Америке готовила свою войну.

«Я люблю тебя, Лиза. Я всегда буду любить. Но я должна закончить это.

Для нас обеих».

«Не смей умирать, Кармен. Ты обещала мне месть, а не смерть».

«Смерть -это тоже месть. Просто самая быстрая версия».

Мы переписывались месяцами. Я рассказывала о Польше, об учёбе, о кофейне, о странной, тихой жизни, которую строила из обломков. Она -о своих планах. Отом, как выслеживает тех, кто сжёг её дом, кто сломал её тело. О том, какблизко она подбирается к ним.«Они даже не знают, что Кармело жив. Думают, что убили меня в тот месяцв подвале. Представляешь их лица, когда я войду в дверь с пистолетом?»Я представляла. И боялась. И надеялась. И молилась всем богам, в которых неверила, чтобы она выжила.Но лучше бы я не находила её.Потому что в один день -обычный вторник, я как раз разбирала почту после пар

— её аккаунт изменился.

Все старые фото исчезли. Чёрно-белые, загадочные, с намёками на местьстёрты. Вместо них -новые. Горячие. Профессиональные. Порнографические.Кармен в кружевном белье на фоне бассейна. Кармен, раздвигающая ноги передкамерой. Кармен с огромным членом во рту, смотрящая в объектив пустыми, красивыми глазами.

Аккаунт теперь назывался @carmen_official_xxx. В описании: «Бывшая трап-модель. Теперь -звезда экрана. Подпишись, чтобы увидеть, как япринимаю всё, что мне дают».Я не верила. Я перебирала фото, видео, посты, пытаясь найти хоть один намёк, что это фейк, что её взломали, что это часть плана.Потом я нашла видео. Длиной в три минуты. Называлось «Кармен и Мандинго.Первая сцена».Огромный, чёрный мужчина стоял на коленях, держа Кармен за бёдра. Онабыла на четвереньках, её лицо было обращено к камере, и в нём не было ниболи, ни страха. Только пустота. Та самая пустота, которую я видела в нейпосле клиентов. Абсолютная, профессиональная пустота.Он вошёл в неё сзади. Его член был чудовищным толстым, длинным, какбамбуковая палка. Он вгонял его в неё снова и снова, и её тело, это прекрасное, мощное тело, принимало, прогибалось, стонало по сценарию. А в глазах -ничего.Я смотрела это видео раз десять. Плакала. Злилась. Пыталась найти объяснение.Её друзья в Рио, те, кого она считала союзниками, оказались её же врагами. Они не убили её. Они сделали хуже — перепродали. Не в бордель, нет. Впорноиндустрию. Где её тело, её история, её «экзотичность» бывшей бандитки, ставшей трапом, стоила бешеных денег. Где её можно было использовать сноваи снова, выжимая последние капли из её сломленной души перед камерой.Дура Кармен. Думала отомстить. А по факту — её ссал в зад огромный негр, иэто смотрели миллионы людей, платящих за подписку.Я написала ей в директ. Снова и снова. Через месяц пришёл ответ. Одно слово, без подписи:«Живи».И всё. Аккаунт больше не отвечал. Только новые видео, новые фото, новые сцены. Кармен с двумя мужчинами. Кармен в наморднике. Кармен с текущей полицу спермой, улыбающаяся в камеру той самой улыбкой, которой её научилаКхан.Они сделали из неё звезду.Не просто звезду — бренд. Историю о том, как крутая бандитка из фавел сталапослушной шлюхой перед камерой. Миллионы просмотров. Тысячи

комментариев: «какая горячая», «я б тоже такую вые…», «повезло оператору».

Её месть умерла. Вместо неё родилась порно-икона.Её финал был мрачным, но естественным.Я долго переживала. Месяцами просыпалась по ночам, думая, что слышу еёголос, её смех, её «я люблю тебя, идиотка». Плакала в подушку, проклиналавесь мир, проклинала себя за то, что не смогла быть рядом, не смогла спасти.Но потом приходило утро. Кофе. Университет. Клиенты в кофейне, которымплевать на мои слёзы. Жизнь, которая продолжалась, даже когда внутри всёкричало.Я понимала: ничего уже не вернуть. Кармен не спасти. Она выбрала свою дорогу -или ей выбрали. И на этой дороге не было места для нас двоих. Только для неё и камеры. Для неё и миллионов зрителей, которые мастурбировали на её сломленное тело. Я удалила аккаунт, с которого следила за ней. Перестала искать её имя в сети.Спрятала те немногие фото, что сохранила, в самую дальнюю папку наноутбуке, зашифрованную паролем, который никто не узнает.Кармен осталась там. В моей памяти, в моём сердце, в моих самых тёмныхснах. Живая, яростная, красивая. Не та, что на видео с раздвинутыми ногами ипустыми глазами. А та, что готовила мне том ям и плакала после клиентов. Та, что целовала меня в темноте и обещала сжечь весь мир.

Автобус остановился в посёлке.

Запах угля, мокрой земли и детства. Те же серые пятиэтажки, те же кривыезаборы, та же будка с пивом у остановки. Ничего не изменилось. Илиизменилось всё.Я приехала не как Митя. Не как Лиза-шлюха. Как журналистка Елизавета, берущая интервью у местных жителей для польского студенческого проекта.Легенда была тонкой, но кому какое дело в этой дыре?Мама.Я нашла её в том же дворе, с теми же сумками, с тем же усталым лицом. Онасидела на лавочке с соседкой и чистила картошку.

— Здравствуйте. Я из Польши, пишу про жизнь в маленьких городах. Не уделите

мне несколько минут?Она посмотрела на меня -скользнула взглядом по моей фигуре, по платиновымволосам, отросшим до плеч, по татуировке на шее, которую я не стала скрывать.Не узнала.

— Отчего ж не уделить, -пожала плечами. -Садись, девушка. Картошку поможешьчистить?

Я села. И два часа мы говорили. О ценах, о соседях, о погоде. А потом, когдакартошка кончилась, мама вдруг сказала:

— У меня сын пропал. Давно уже. Митя. Может, слышали?

— Нет, -прошептала я. -Не слышала.

— Хороший был мальчик. Трудный, но хороший. С отчимом не поладил, сбежал.Искали мы его. Искали. Да где там… -Она вытерла руки о фартук, и я увидела, как дрожат её пальцы. -Вы, если будете писать, напишите… пусть все знают.Что я его жду. Что дверь открыта. Что если он жив… пусть вернётся. Я неспрошу ничего. Просто обниму.Я кивнула, боясь открыть рот. В горле стоял ком, который я глотала два года.

— Спасибо, -выдавила я. -Обязательно напишу.

Она не узнала меня. И это было лучше. Пусть она помнит Митю. А Лиза…Лиза просто возьмёт интервью и уедет. Сделает вид, что ничего не было.Потому что правда убьёт её. А она заслужила хоть немного спокойной старости.

Борис.

Я увидела его у подъезда, когда уходила. Он сидел на лавочке, пил пиво, щурился на солнце. Узнал меня мгновенно. Не как дочь -как самку.Его взгляд скользнул по моей груди, по бёдрам, задержался на губах. Старый, сальный, вечно голодный взгляд человека, который видит в женщине только дырку.

— О, какая девушка к нам приехала! -протянул он, облизываясь. -Чего одна ходишь? Может, в гости зайдёшь? Я тут один, жена на работе…

Я остановилась. Посмотрела на него в упор. На этого жалкого, опустившегосямужика, от которого когдато зависела моя жизнь. Который ловил меня вкоридоре, раздевал глазами, довёл до побега.-Нет, спасибо, -сказала я ровно. -Я спешу.И пошла дальше, чувствуя спиной его похотливый взгляд

«Транзит».

Я стояла напротив облезлой двери хостела, где всё началось. Та же вывеска, теже пьяные голоса из окон. Захотелось войти. Сесть на ту самую койку.Понюхать тот самый воздух. Понять, где именно сломался Митя и родиласьЛиза.Но я не вошла. Развернулась и пошла обратно к автобусу.И столкнулась с ней лицом к лицу.

Лиза.

Моя первая любовь. Та самая, которую я предал. Которую обозвал шлюхой вшкольной раздевалке. Чей брат нашёл меня в гаражах и заставил… заставил всёто, с чего, наверное, и началось моё падение.Она почти не изменилась. Всё те же светлые волосы, всё те же большие, доверчивые глаза. Только морщинки в уголках и кольцо на пальце.

— Ой, извините, -сказала она, отшатываясь. -Задумалась и не заметила.

— Ничего, -выдохнула я.

Мы смотрели друг на друга секунду. Две. Вечность.

— Вы не местная? -спросила она. -Я тут с родственниками, на каникулы приехала.

А вы… туристка?

— Журналистка, -автоматически ответила я. -Из Польши. Материал собираю.

— Здорово. -Она улыбнулась. Той самой улыбкой, которую я помнил все эти годы.

— А меня Лиза зовут. А вас?

— Елизавета, -сказала я. И вдруг, неожиданно для себя, добавила: -Лиза. Тёзки,

выходит. Она рассмеялась. Легко, искренне, как смеются люди, не знающие, каким адом

может быть жизнь.точно! Приятно познакомиться, Елизавета. Может, кофе где-нибудь? Тут есть одно местечко… правда, дрянь редкостная, но атмосферно.Я покачала головой.

— Автобус через час. В другой раз.-Ну, как знаете. -Она пожала плечами, махнула рукой и пошла дальше, туда, где

её ждала нормальная жизнь муж, дети, родственники, воскресные обеды.А я стояла и смотрела ей вслед.Первая любовь. Она даже не подозревала, кто стоит перед ней. Для неё я была просто случайной прохожей, странной девушкой с татуировками и грустными глазами. В голове промелькнула мысль: «Может, я мог сделать всё по-другому».

Не убежать тогда из дома. Не хвастаться в раздевалке. Не быть таким тупым, жестоким пацаном, который ломал других, потому что боялся сломаться сам.

Уже поздно.

Я развернулась и пошла к автобусу.Автобус тронулся. Я смотрела в окно на проплывающие мимо серые дома и думала о том, что иногда спасение это не прощение. Иногда спасение этопросто уехать. И не оглядываться а потом он просто взял и заглох. Посреди поля, в ливень, в пяти километрах от посёлка, который я только что с такимтрудом покинула. Водитель матерился, ковырялся в моторе, плевался.Пассажиры трое старушек с картошкой и мужик с рыбой -обречённо вздыхали, готовясь к долгому сидению.Я вышла под дождь. Водолазка тонкая, чёрная, любимая -прилипла к телумгновенно. Силиконовая грудь обозначилась двумя отчётливыми холмами, соски с пирсингом предательски проступили сквозь ткань. Волосы, отросшие доплеч, облепили лицо мокрыми прядями. Я стояла под этим бесконечным, холодным дождём и думала: «Ну конечно. Конечно, именно так и должно было

случиться».

Такси? В эту дыру? Смешно.

Я поплелась обратно. Тяжело, по грязи, под звуки воды, затекающей за шиворот, в туфли, во все щели, куда только можно.

«Транзит».

Вывеска качалась на ветру, скрипела ржавыми петлями. Всё та же облезлая дверь, тот же запах сырости и дешёвого табака изнутри. Я вошла, оставляя мокрые следы на линолеуме.

Администратор за стойкой -новый парень, молодой, с бейджем «Сергей» резко активизировался, увидев меня. Его взгляд скользнул по моей мокрой водолазке,

по облепившей тело ткани, по груди, по бёдрам. Облизнулся, поправил что то за стойкой.

— Добрый вечер, -сказал он слишком бодро. -Вам помочь?-Комната, -выдохнула я, стряхивая воду с волос. -Есть свободная?

— Эээ… -он замялся. только общие. Все отдельные заняты, простите. Но у нас

теперь шторки у кроватей. Почти как отдельные. Почти как отдельные. Я хмыкнула. Два года ада, сотни клиентов, публичное унижение на яхте -и вот я снова здесь, в «Транзите», прошу место в общей комнате. Круг замкнулся. Ирония судьбы, достойная самого грязного анекдота.

— Ладно, -сказала я. -Беру.

Он протянул ключ с номерком. Его пальцы задержались на моей ладони чуть дольше, чем нужно. Я не отдёрнула. Привычка.Общая комната была той же. Всё те же шесть коек, тот же запах чужих тел и перегара. Только теперь у каждой кровати висели дешёвые, полупрозрачные шторки иллюзия приватности для тех, кто уже давно забыл, что это такое.

Я села на свободную койку у стены. Стянула мокрые туфли, повесила водолазку на спинку, оставшись в одном белье -чёрных стрингах, которые подчёркивали татуировку на пояснице, и больше ни в чём. Силикон не спрячешь.

Достала телефон. Написала Кармен: «Застряла в том самом месте. но она не ответила конечно ».

Борис.

Мокрый, злой, с бутылкой дешёвой водки в руке. Он ввалился в комнату, матерясь на чём свет стоит, и только потом заметил меня.

— О! -его лицо расплылось в пьяной, радостной ухмылке. -А вот и вы!

Корреспондентка наша! А я вас сразу узнал! Я внутренне сжалась, но внешне осталась спокойной. Сидела на койке в белье, не делая попыток прикрыться. Зачем? Он всё равно пялился.

— жена выгнала, -пожаловался он, плюхаясь на соседнюю койку и протягивая мне бутылку. -Стерва старая. То пускает, то выгоняет. Выпьете со мной? За компанию?

Что ж. Три года. Почти три года прошло. Я изменилась до неузнаваемости волосы, силикон, татуировки, женское тело. Если бы он сильно вгляделся, может, и узнал бы в этих глазах, в этом изгибе губ того самого Митю, которого лапал в коридоре, которого довёл до побега. Но он не вглядывался. Он видел только сиськи, задницу и мокрое бельё.Я взяла бутылку. Сделала глоток. Обжигающая, дешёвая гадость та же самая, что я пила с Денисом в первый вечер.

Всё как тогда.

— Рассказывайте, -Борис пододвинулся ближе, его колено почти касалось моего.

Зачем приехали? Что пишете? Я рассказывала. О студенческом проекте, о жизни в Польше, о том, как

интересно сравнивать менталитеты. Он слушал, кивал, задавал вопросы. А потом мы плавно перешли на его жизнь.

— Пасынок у меня был, Митя, -сказал он, наливая ещё. -Сбежал года три назад.

Сопляк, вечно ныл, вечно прятался. Я его, можно сказать, мужиком хотел

сделать, а он…

Он махнул рукой, сделал глоток.

— Думаете, нашёл где-нибудь счастье? Да хрен там. Такие, как он, долго не живут.

Слишком мягкие. Слишком… удобные. Я молчала. Смотрела на его руку, лежащую на колене. Слушала его пьяный, осуждающий голос, рассказывающий о моей собственной смерти.

— А вы… -он вдруг повернулся ко мне, и его взгляд стал другим. Масляным,

тяжёлым. Его рука, как бы случайно, легла мне на колено. Чуть выше.

Погладила. -Вы очень красивая, Елизавета. Интересная такая. Не как наши местные дуры. Есть в вас чтото… тёмное. Правильное. Его пальцы сжались чуть сильнее. Гладили внутреннюю сторону бедра, там, где когда то была татуировка «собственность», стёртая лазером, но оставившая бледную, чувствительную тень. Мне не было мерзко. Это открытие ударило сильнее, чем его рука. Сильнее, чем водка. Сильнее, чем вся ирония этого вечера.

Мне не было мерзко.

Мне было интересно.

Его грубые, пьяные пальцы на моём бедре. Его голос, полный той самой похоти, которую я знала вдоль и поперёк. Запах перегара, дешёвого табака и немытого тела такой знакомый, такой родной после лет, проведённых в стерильной чистоте Вроцлава. Мой маленький, атрофированный член -этот бесполезный, никогда не встающий по-настоящему отросток — дёрнулся. Пульсация. Слабая, но отчётливая. Как сигнал из могилы, как привет от той части меня, которую я считала мёртвой.-Вы любили его? Митю? -спросила я, глядя ему прямо в глаза, не убирая его руку.

— Любил? -он хмыкнул, но руку не убрал. Наоборот, погладил увереннее, почти

нагло. -Жалел. Хотел как лучше. А он… он как девка вёл себя. Всё боялся, всё прятался. Я таких… -он запнулся, встретился со мной взглядом, и в его глазах мелькнуло чтото -не узнавание, а голод. -Я таких… понимаю.

— Понимаете? мой голос сел до хрипоты.

— Понимаю. -Его рука скользнула выше, почти касаясь стрингов. -Они хотят,

...чтобы их… вели. Чтобы им говорили, что делать. Чтобы…

Он не договорил. Потому что я вдруг рассмеялась. Тихо, горько, почти беззвучно.

Борис, старый извращенец, лапающий меня в хостеле, даже не подозревал, что лапает своего собственного пасынка. Что тот самый «слабый» Митя сидит перед ним в чёрных стрингах, с силиконовой грудью и пульсацией в атрофированном члене. Что он, Борис, своим пьяным вожделением замыкает круг, начавшийся три года назад в этом же коридоре, когда я впервые почувствовала на себе его липкий взгляд.

— Расскажите ещё, - прошептала я, чуть раздвигая ноги, позволяя его руке забраться туда, куда она так стремилась. - О Мите. О том, каким он был. Что вы с ним… делали.

Он говорил. Пьяно, сбивчиво, слюняво. А его пальцы гладили меня сквозь стринги, находили мой маленький, пульсирующий бугорок, сжимали, ласкали, вызывая ту самую, давно забытую реакцию. Я смотрела на него и думала: «Если бы ты знал. Если бы ты только знал, чью дочь ты сейчас лапаешь. Чью шлюху. Чей сломанный, переделанный, проданный и чудом выживший труп». Но он не знал. И это было самое извращённое, самое порочное, самое правильное завершение этого круга.

Дождь хлестал по стёклам. За тонкой шторкой соседней койки кто-то храпел. А я, Лиза, бывшая Митя, сидела в «Транзите» и позволяла своему отчиму лапать себя, слушая его рассказы о том, каким слабым был тот парень, которого он не узнал.

— Ты дрожишь, - сказал он вдруг, переходя на «ты» в пьяном угаре. - Холодно?

— Нет, - прошептала я. - Не холодно.

Мне было жарко. Жарко от водки, от его рук, от этой безумной, невозможной ситуации. Мой атрофированный член пульсировал в такт его прикосновениям, и я чувствовала, как где-то глубоко, в самой тёмной части моего изуродованного тела, зарождается та самая волна, которую я знала так хорошо.

Оргазм. Здесь. Сейчас. С ним.

— Я… - начала я, не зная, что скажу.

— Тсс, - он прижал палец к моим губам. Его глаза блестели в полумраке. - Молчи. Я знаю, чего ты хочешь.

Его рука уже скользнула под резинку стрингов. Я чувствовала его грубые, мозолистые пальцы на своей коже там, где начиналось самое сокровенное, самое стыдное, самое моё. Он пьяно шарил, не находя того, что искал, потому что искал он дырочку, щель, влажное тепло женского тела. А находил только гладкую кожу и этот маленький, вялый бугорок, который для него был просто анатомической неожиданностью.

— Чего это у тебя... - пробормотал он, пытаясь сфокусировать взгляд. - Странно какая-то...

В его пьяном мозгу не складывалось. Силиконовая грудь, тонкая талия, женские бёдра - и вдруг это. Он тёр пальцами мой маленький член, не понимая, что это, но продолжая машинально ласкать, потому что тело уже включило автопилот. И тогда я поняла: ситуация выходит из-под контроля. Не в ту сторону, в которую он думал. А в мою.

Я отодвинула его руку. Резко, но не грубо. Он удивлённо моргнул, собираясь запротестовать, но я уже потянулась к его штанам сама.

— Тсс, - прошептала я, копируя его жест минуту назад. - Теперь я.

Пальцы ловко расстегнули пуговицу, потянули молнию. Запах ударил в нос - тот самый, мужской, знакомый до одури. Запах пота, немытого тела, дешёвого табака и ещё чего-то глубоко естественного, животного. Я достала его член. Он был твёрдым. Конечно, твёрдым - после стольких лет мечтаний о молоденьких, после всего этого вечера, после моих бёдер и груди, которые он пожирал глазами. Обычный мужской член - не огромный, как у Кармен, не толстый, как у Рамона, просто член. Тёплый, пульсирующий, пахнущий им.

Я сжала его в ладони. Провела большим пальцем по головке, снимая выступившую каплю смазки. Борис выдохнул - хрипло, удивлённо, благодарно.

— Ох ты ж... - просипел он. - А я думал, вы... ну, девушка приличная...

— Я и есть девушка, - сказала я тихо, глядя ему прямо в глаза. - Просто с сюрпризом.

Его взгляд метнулся к моему лицу, потом вниз, к моей руке, сжимающей его член, потом снова к лицу. В пьяном сознании боролись шок, похоть и какое-то древнее, животное любопытство.

— Нравится сюрприз? - спросила я, чуть сжимая сильнее.

Он не ответил. Только задышал чаще, тяжелее. Его рука снова легла мне на бедро, но теперь уже не тыкалась беспомощно, а просто держала, как якорь. Как же ужасно. Я сидела в общем номере «Транзита», на койке с дешёвой полупрозрачной шторкой, и держала в руке член своего отчима. Того самого, который годами раздевал меня глазами, который довёл Митю до побега, который сейчас даже не подозревал, чью дочь он сейчас готовится... И как же возбуждающе.

Мой маленький, атрофированный член дёрнулся. Второй раз за вечер. Из него выступила прозрачная капля - та самая, что всегда выдавала меня с головой, когда тело хотело того, чего разум боялся даже назвать.

— Ты... - выдохнул Борис, глядя, как я медленно вожу рукой по его стволу. - Ты это... делаешь это часто?

— Часто, - прошептала я. - Очень часто. Ты даже не представляешь, как часто.

Я наклонилась. Мой язык коснулся головки - солёной, горячей, живой. Борис застонал, откинув голову, вцепившись в простыню свободной рукой. А я взяла его в рот - медленно, глубоко, с той профессиональной нежностью, которой научилась за тысячи часов работы. Он был просто клиентом. Ещё одним. Самым обычным, самым грязным, самым правильным клиентом в моей жизни.

Снаружи хлестал дождь. Где-то за стеной храпели люди. А я, Лиза, дочь его жены, его бывший пасынок Митя, делала минет своему отчиму в том самом месте, где три года назад началось моё падение.

Мы двигались по сценарию. По самому древнему, самому похотливому, самому человеческому сценарию на свете.

Жаркие объятия сплели наши тела в тугой узел на узкой койке. Его руки - те самые, что когда-то пугали меня в коридорах, теперь жадно скользили по моей талии, по бёдрам, по силиконовой груди. Мои пальцы тонули в его жёстких, седеющих волосах, прижимая его рот к своей шее, позволяя ему кусать, лизать, оставлять следы на коже, которую столько рук уже пометило до него. Я боялась этого. Боялась его. Боялась того, что он сделает, если узнает. А теперь - сама лезла к нему. Сама раздвигала ноги. Сама направляла его член, твёрдый и горячий, к своему анальному отверстию, растянутому годами практики, готовому принять кого угодно - хоть богатого туриста, хоть собственного отчима.

Он вошёл. Медленно, неуверенно, будто всё ещё не веря, что это происходит. А потом, почувствовав, как легко я принимаю его, как послушно моё тело раскрывается навстречу - задвигал увереннее, глубже, ритмичнее. Было приятно. Физически, животно, неправильно-приятно. Его член заполнял меня изнутри, находил те точки, что заставляли моё тело выгибаться, а мой маленький, бесполезный член - дёргаться в такт его толчкам. Я смотрела на его лицо - сосредоточенное, пьяное, похотливое - и видела в нём не врага, не насильника, а просто мужчину. Ещё одного. Очередного.

И вдруг я поймала его взгляд. Он смотрел не на моё лицо. Не на грудь. Он смотрел вниз, туда, где между моих раздвинутых бёдер, в такт его движениям, ритмично подрагивал мой маленький, атрофированный член. Твёрдый настолько, насколько вообще мог быть твёрдым. Влажный от выступившей смазки. Живой. В его глазах мелькнуло что-то. Не узнавание - до этого было далеко. Но понимание. Осознание, что под ним не совсем женщина. Что-то другое. Странное. Возможно, запретное. Он замер на секунду, всматриваясь. Потом его губы растянулись в пьяной, одобрительной ухмылке.

— Ну ты даёшь, - выдохнул он и двинулся глубже, резче, будто это открытие только раззадорило его.

Я закрыла глаза, отдаваясь ритму. Его дыхание, его запах, его член внутри меня - всё это смешалось в один тягучий, тёмный коктейль, от которого кружилась голова и немели пальцы. Оргазм подбирался медленно, вязко, как нефть из глубокой скважины.

И в этот момент шторка резко отодвинулась. Холодный воздух ударил по разгорячённой коже. Свет из коридора полоснул по глазам, выхватывая из темноты наши сплетённые тела, его голый зад, мои раздвинутые ноги, мой маленький, пульсирующий член. Я замерла. Борис замер во мне. Мы оба замерли, как воры, пойманные на месте преступления. На пороге стояла она.

Женщина. Лет сорока. В мокром плаще, с каплями дождя на лице, с застывшим выражением ужаса, отвращения и полного, абсолютного непонимания. Она смотрела долго. Секунда. Две. Три. Времени хватило, чтобы разглядеть всё. Его голый зад, ритмично замерший надо мной. Мои раздвинутые ноги, обнажающие всё - силикон, татуировки, пирсинг. И главное - этот маленький, жалкий, мокрый отросток, который торчал между моих бёдер, выдавая всю правду, которую я так старательно прятала. Её глаза бегали по сцене, как у мыши, пытающейся найти выход из лабиринта. Муж. Девушка-корреспондентка. Член. Силиконовая грудь. Знакомые черты, которые никак не складывались в узнавание, но били по каким-то подкорковым центрам памяти.

На мгновение - всего на одно бесконечное мгновение - мне показалось, что она узнала. Не головой - нутром. Тем материнским инстинктом, который чувствует своё дитя даже через годы, через шрамы, через тонны силикона и километры унижений. Её лицо дёрнулось, рот приоткрылся, и в глазах мелькнуло что-то... неверие? Надежда? Ужас?

— Ты... - выдохнула она.

Я смотрела на неё. Смотрела в эти глаза, которые когда-то читали мне сказки на ночь. Которые провожали меня в школу. Которые плакали, когда я уходил. И ничего не говорила. Пусть думает что хочет. Пусть верит в любую версию - что её муж трахает девушку-корреспондентку, что эта девушка оказалась с сюрпризом, что мир сошёл с ума. Всё лучше, чем правда. Правда убьёт её.

— Ах ты ж сука! - заорала она вдруг, переключаясь с меня на него. - Борис! Ты! С мокрыми патлами! С кем?! С кем ты?!

Скандал разразился как тайфун. Она вцепилась в него, стаскивая с меня, молотя кулаками по его голой спине. Он заорал, заругался, пытаясь прикрыться и одновременно защититься. Мат, крики, визг, топот ног разбудили соседей за шторками. Кто-то завозился, заворчал. Кто-то высунул голову, зыркнул и спрятался обратно - в таких местах не любят совать нос в чужие разборки. Администратор прибежал, запричитал, попытался разнять - и получил локтем в челюсть. Я сидела на койке, голая, в одних задранных стрингах, с размазанной по губам помадой и его спермой, медленно вытекающей из меня. Смотрела на этот балаган, на эту семейную сцену, на свою мать, которая даже не подозревала, что бьёт мужа за то, что он трахал её собственного сына. Или дочь. Я уже сама не знала, кем была в тот момент.

Они выкатились в коридор. Крики удалялись, затихали, смешивались с шумом дождя за окном. Хлопнула дверь. Снова стало тихо. Только чей-то храп за соседней шторкой и капли, барабанящие по стеклу. Я осталась одна.

Медленно, как во сне, я стянула стринги, вытерлась краем простыни. Легла на спину, уставилась в потолок. Всё тот же потолок. Всё та же комната. Всё тот же «Транзит». Я вспомнила ту ночь три года назад. Когда я впервые лёг на эту койку, пацаном, сбежавшим из дома. Когда Денис принёс самогон. Когда всё началось. Теперь я возвращалось сюда другим человеком. Другим телом. Другой жизнью.

И я просто уснула. Как тогда. Без мыслей. Без страха. Без сожалений. Провалилась в темноту, усталая до самых костей, до самого дна души. Пусть завтра будет завтра. Пусть мать думает что хочет. Пусть Борис боится, что его семейная жизнь рухнула из-за случайной интрижки. Пусть весь этот посёлок живёт своей серой жизнью. Я спала. В «Транзите». В месте, где начинался мой ад. И впервые за долгое время - без снов. Без клиентов. Без Кармен. Без страха. Просто тишина и темнота.

Этот и другие рассказы есть на моем бусти https://boosty.to/diholeass и (псссс мои рассказы в тгк они выходят чуть раньше https://t.me/DianaHolltext)