Я зашел. Закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал громко, как выстрел.

Она сидела на кровати. В черном кружеве. Лицо серьезное. Без улыбки.

— Ты смотрел, — сказала она. Не вопрос. Утверждение.

— Да, — сказал я.

— Долго?

— Не знаю. Пару минут.

Она кивнула. Помолчала. Потом сняла лифчик. Бросила на пол. Потом трусы. Медленно. Не играя.

— Ложись, — сказала она.

Я лег на кровать. Она сверху. Села на меня. Член вошел сразу. Горячо. Влажно. Она замерла на секунду. Закрыла глаза.

— Тише, — сказала она. — Федя спит.

Она начала двигаться. Медленно. Я положил руки ей на бедра. Кожа гладкая. Теплая.

Потом она слезла. Легла на спину. Раздвинула ноги.

— Давай ты.

Миссионерская поза. Я навис над ней. Вошел. Глубоко. Она выдохнула. Обхватила меня ногами за поясницу.

Я двигался. Не быстро. Не медленно. Она смотрела мне в глаза. Не закрывала.

— Тебе хорошо? — спросила она шепотом.

— Да, — сказал я.

— Мне тоже. Не останавливайся.

Я не останавливался. Член ходил внутри нее. Мокрый звук. Тихое дыхание. Скрип кровати. Мы оба старались не шуметь.

Она кончила первая. Тело напряглось, пальцы вцепились мне в спину, она закусила губу, чтобы не закричать.

Я кончил следом. Внутри. Прямо в нее. Сперма выплеснулась горячей волной. Она прижала меня к себе. Не отпускала.

Мы лежали. Потные. Сцепленные.

Потом она отодвинулась. Поцеловала меня в губы. Не страстно. Ласково. Как будто мы давно вместе.

— Ты молодец, — сказала она. — Для первого раза.

— Спасибо, — сказал я.

Мы лежали на боку. Лицом к лицу. Она гладила меня по щеке.

— Федя не должен узнать, — сказала она. — Никогда.

— Я знаю, — сказал я.

— Он хороший мальчик. Он не заслужил это.

— А ты заслужила? — спросил я.

Она помолчала. Посмотрела в потолок.

— Не знаю. Наверное, нет. Но выбора не было.

— Расскажи, — попросил я.

Она вздохнула.

— Муж. Федин отец. Он проиграл всё. В карты. В автоматы. Долги. Квартиру. Мои сбережения. Потом ушел. Просто взял и ушел. Сказал, что не может на нас смотреть. Что ему стыдно.

— А сестра Феди?

— Аня? — она усмехнулась горько. — Она не выдержала. Когда отец пропал, ей было пятнадцать. Она нашла утешение в плохих компаниях. Мужчины. Потом наркотики. Слухи, которые ты слышал в школе — половина правда. Другая половина — еще хуже. Она уехала. Я не знаю, где она сейчас. Иногда присылает смс. «Я в порядке, мам». Я ей не верю.

Я молчал. Она гладила мои волосы.

— А я осталась. Одна. С Федей. Работа товароведом — копейки. Я не хотела, чтобы мой сын ходил в рваных джинсах и голодный. Поэтому я вышла на этот сайт. Сначала думала — разок. Потом пошло. Деньги. Нормальные деньги. Я смогла купить Феде компьютер. Холодильник. Сушилку.

Она замолчала. Я взял ее за руку.

— Я тебя не осуждаю, — сказал я.

— Знаю, — она улыбнулась. — Ты хороший. Поэтому я и… — она не закончила.

— Что? — спросил я.

— Поэтому я и позволила тебе. Всё это. Обычно я не сплю с парнями. Тем более с друзьями сына. Но ты другой.

Я молчал. Сердце колотилось.

— Я тебя люблю, — сказал я.

Слова вылетели сами. Глупо. По-детски. Но я не жалел.

Она посмотрела на меня. Долго. Глаза влажные.

— Егор, не надо, — сказала она тихо.

— Почему?

— Потому что это неправильно. Ты молодой. У тебя вся жизнь впереди. Москва. Университет. Девушки твоего возраста.

— Я тебя люблю, — повторил я.

Она закрыла глаза. По щеке скатилась слеза.

— Дурак ты, Егор. Дурак.

Она поцеловала меня. В лоб. В нос. В губы.

Мы лежали в темноте. Обнявшись. Дождь за окном кончился. Тишина.

— Ложись спать, — сказала она. — Утром ты уйдешь. И ничего не было.

— А если я не хочу, чтобы ничего не было?

Она не ответила.

Повернулась на другой бок. Я обнял ее со спины. Прижался. Член снова вставал. Но я не трогал. Просто дышал. Ее запахом. Ее теплом.

Она взяла мою руку. Прижала к своей груди. К сердцу.

— Спи, — прошептала она. — Завтра будет новый день.

Я закрыл глаза. Уснул. Впервые за долгое время — без стыда.

Я проснулся через час. Тело помнило всё. Её тепло, её запах, её внутри. Но голова уже включила защиту. Нельзя, чтобы Федя что-нибудь узнал. Никогда.

Она спала на боку. Волосы разметались по подушке. Я поцеловал её в плечо. Тихо. Она не проснулась.

Я встал. Натянул трусы, джинсы, футболку. Вышел в коридор. Босиком. Раскладушка в гостиной стояла нетронутой — я на ней так и не спал. Я смял простыню, бросил сверху плед. Для вида.

Потом сел на кухню. Включил чайник. Руки не тряслись. Странно.

Через полчаса вышел Федя. Заспанный, лохматый. Увидел меня, зевнул.

— Ты чего такой ранний?

— Не спалось, — сказал я.

Он кивнул. Налил чай. Сел напротив.

Мария Николаевна вышла через десять минут. В халате. Волосы собраны. Увидела меня. Ничего не сказала. Поставила сковороду на плиту.

— Яичницу будете? — спросила ровно.

— Да, мам, — сказал Федя.

— Да, спасибо, — сказал я.

Она жарила яйца. Я смотрел на её спину. На то, как халат обтягивает бёдра. Вспоминал, что под ним. Она не оборачивалась.

Позавтракали. Собрались. Вышли в школу.

Утро было серое, но без дождя. Асфальт мокрый. Лужи. Мы шли молча минут пять.

Потом Федя сказал:

— Слушай, у меня новость.

— Какая?

Он покраснел. Я такого не видел давно.

— Мы с Аней поцеловались. Вчера, когда я её провожал.

Я остановился. Посмотрел на него. Он улыбался. Стеснялся. Но был счастлив.

— Ну ты даёшь, — сказал я. — Поздравляю.

— Спасибо, — сказал он. — Это мой первый поцелуй вообще. Если не считая детского сада.

Я кивнул. Мы пошли дальше.

— А у тебя? — спросил он. — Был первый секс?

Я споткнулся. Буквально. Нога заехала в лужу. Кроссовок промок.

— Что? — переспросил я.

— Ну секс. Первый раз. Был уже? Ты просто никогда не рассказывал про девушек.

Я замешкался. В голове пронеслось: её комната, её кровать, её тело надо мной. Член в ней. Сперма внутри.

— Не было ещё, — сказал я. — Не случилось.

Федя кивнул. Не стал давить.

— Я думаю, главное — чтобы человек давал всего себя, — сказал он серьёзно. — И ты ему. А не как у матери с отцом.

Он замолчал. Посмотрел в небо.

— Они же любили друг друга. Вначале. А потом отец стал играть. И всё рухнуло. Потому что он не давал себя. Только забирал. Мать устала.

Я слушал. Горло сжалось.

— Ты хороший, Федь, — сказал я.

— Да ладно, — он улыбнулся. — Я обычный.

Мы подошли к школе. У входа стояли старшаки из ПТУ. Курили. Увидели нас. Кто-то хмыкнул. Я сжал кулаки. Федя опустил голову.

— Не обращай внимания, — сказал я.

— Я привык, — ответил он.

Мы зашли внутрь. Разделись. Пошли в класс.

Я сел за парту. Достал телефон. Уведомлений не было. Dirtyfartinghole молчала.

Я убрал телефон. Достал тетрадь. Обычный день.

Но внутри всё горело. Не от похоти. От того, что я держал во рту. Её вкус. Её тайну. Её любовь? Не знал.

Федя сел рядом. Открыл учебник.

— ЕГЭ скоро, — сказал он. — Надо готовиться.

— Надо, — сказал я.

Учительница вошла. Начался урок. Я смотрел в окно. Серое небо. Мокрые деревья.

Я думал о ней. О нём. О нас.

Трое в одной лодке. И никто не должен узнать.

Была уже конец десятого класса. Скоро лето. Экзамены. Москва маячила где-то на горизонте, но пока — только учебники, зубрежка и бессонные ночи.

Но после того случая я не появлялся в доме Феди.

Вообще.

Прошло три недели. Я находил причины. То отец приехал. То голова болит. То надо повторять тригонометрию. Федя звал. Я отказывался. Он не настаивал, но я видел — обижался.А я смотрел на стримы. С удвоенной силой. Каждую ночь. С 3:30 до 5:40. Иногда днём, если был один дома. Забивал на уроки. Смотрел. Дрочил. Иногда не дрочил. Просто смотрел. На её лицо. На её тело. На то, как она улыбается в камеру.

Мне не было плохо. И это пугало.

Я привык. К стыду. К тайне. К тому, что сплю с матерью лучшего друга. Что люблю её. Что не могу это остановить.

Федя не отставал.

В школе он подходил ко мне на переменах.

— Егор, ты чего? Мы месяц не сидели вместе. Зайди. Мама спрашивает.

— Не могу, ЕГЭ.

— Да брось. Мы же не круглые сутки учимся. Приходи вечером. Аня тоже будет.

— В следующий раз.

Он вздыхал. Отходил.

Потом стал задавать неудобные вопросы.

— Слушай, — сказал он однажды в столовой. — Ты обиделся на меня? Или на мать?

— Нет, — сказал я. — С чего ты взял?

— Не знаю. Ты просто... избегаешь. Как будто боишься.

— Никого я не боюсь.

— Тогда в чём дело?

Я жевал пирожок. Смотрел в тарелку.

— Дело в ЕГЭ, Федь. Я хочу в Москву. Мне нужно сдать.

— Я тоже хочу. Но я не перестал общаться с друзьями.

Он был прав. Я это знал. Но сказать правду — не мог.

— Ладно, — сказал он. — Как будешь готов — заходи.

Он ушёл. Я остался сидеть. Смотрел на его спину.

Телефон вибрировал в кармане. Уведомление. Dirtyfartinghole начала трансляцию. Сейчас. Днём. Пока Федя в школе.

Я достал телефон. Посмотрел на экран. Её лицо. Она улыбалась. Шептала что-то в камеру.

Я выключил экран. Убрал телефон.

Пошёл на следующий урок.

Сел за парту. Достал тетрадь. Ручка дрожала в пальцах.

Я думал о ней. О нём. О том, как долго это может продолжаться.

Ответа не было.

Был май. Почти каникулы. Дождь лил как из ведра — такой же, как в тот вечер, когда я остался у них. Я сидел дома один. Отец в рейсе. Телефон молчал. На стримы я уже час не смотрел — надоело.

И вдруг звонок в дверь.

Я пошел открывать. На пороге стояла Мария Николаевна.

Я обомлел.

На ней была легкая куртка, мокрая насквозь. Волосы слиплись. Джинсы темные от воды. В руках — пакет с чем-то.

— Здравствуй, Егор, — сказала она. — Не ждал?

Я молчал. Она зашла сама. Сняла кроссовки в прихожей. Куртку повесила на вешалку. Под ней оказалась простая кофта. Влажная, но не мокрая.

— Федя думает, что я у подруги, — сказала она. — Не переживай.

Она прошла в гостиную. Села на диван. Я стоял в дверях. Не мог пошевелиться.

— Уговор не забывай, — добавила она. Голос ровный. — Я помню.

Я сел напротив. На стул. Смотрел на неё. Она смотрела на меня.

— Я понимаю твои чувства, — сказала она тихо. — Но не могу ответить тебе тем же.

Сердце ухнуло вниз. Я знал это. Знал с самого начала. Но услышать — больно.

— Знаешь, Егор, сколько мужиков до тебя было? — спросила она. Без злости. Просто факт. — Десятки. Может, сотни. Я не считала. Вебкам — это одно. Но до того, до сайта... тоже было. Я не святая.

Она помолчала.

— Тем более я мать твоего друга. Та и как ты можешь любить шлюху?

Последнюю фразу она сказала с горечью. Не с жалостью к себе. С усталостью.

— Ты не шлюха, — сказал я.

— Я раздеваюсь перед камерой за деньги, Егор. Как это называется по-другому?

— Выживание, — сказал я.

Она посмотрела на меня долго. Потом улыбнулась. Грустно.

— Дурак ты, Егор. Хороший дурак.

Мы сидели в тишине. Дождь барабанил по подоконнику. Я смотрел на её руки. На губы.

Она встала. Подошла ко мне. Взяла моё лицо в ладони.

— Я пришла не за этим, — сказала она. — Но...

Она поцеловала меня. Нежно. Долго. Я закрыл глаза. Её губы пахли дождем и мятой.

Потом она отстранилась. Посмотрела мне в глаза. Расстегнула пуговицу на моих шортах. Стянула их вместе с трусами.

Член встал сразу. Она не смотрела туда. Смотрела мне в глаза.

— Не влюбляйся в меня, Егор, — сказала она. — Я сломаю тебе жизнь.

— Уже сломала, — сказал я.

Она вздохнула. Опустилась на колени.

— Тогда хотя бы получи удовольствие.

Она взяла член в рот. Глубоко. Я откинул голову назад. Закрыл глаза.

За окном лил дождь. В гостиной было темно. И тихо. Только влажные звуки и её дыхание.

После гостиной мы переместились в мою спальню. Я взял её за руку. Она пошла. Не спросила зачем. Знала.

Кровать узкая. Простыня серая, мятая. На тумбочке — пачка «Бонда», зажигалка, телефон. Я постеснялся, что она увидит. Но она не смотрела по сторонам.

Она легла первой. Я сверху. Секс был медленный. Не как в прошлый раз. Не как на ковре в гостиной. Тихий. Почти печальный.

Она обхватила меня ногами. Гладила по спине. Я смотрел ей в глаза. Она не отводила.

— Не спеши, — сказала она. — Никуда не бежим.

Я не спешил.

Кончил внутрь. Она прижала меня к себе. Не отпускала.

Потом мы лежали в обнимку. Я на боку, она спиной ко мне. Я обнимал её за талию. Головой уткнулся в её волосы. Запах — тот самый. С мокрым дождём снаружи и её теплом внутри.

— Одиннадцатый класс, — сказала она. — Ты готов?

— Не знаю, — сказал я.

— Будешь поступать в Москву?

— Да. Отец хочет.

— А сам?

— Сам тоже. Здесь оставаться не хочу.

Она помолчала. Провела пальцами по моей руке.

— Правильно, — сказала она. — Уезжай. Пока молодой. Пока не затянуло.

— А тебя затянуло? — спросил я.

— Меня уже не вытащить, — сказала она тихо.

Мы говорили о всяком. О школе. О ЕГЭ. О том, какие предметы сдавать. О Феде — она спросила, как у него с Аней. Я сказал, что они целовались. Она улыбнулась. Сказала: «Хороший мальчик. Заслужил».

О сестре не говорили. О муже — тоже. Я не спрашивал. Она не начинала.

Потом я спросил:

— А как ты узнала, где я живу?

— Федя показывал однажды. Мимо проходили. Я запомнила дом.

— Ты специально пришла?

Она не ответила. Я не стал повторять.

Мы уснули. В моей узкой кровати. В обнимку. Как будто так и надо.

Дождь кончился под утро. Сквозь шторы пробивался серый свет. Я проснулся от того, что она вставала.

— Мне пора, — сказала она. — Федя спросит, где я была.

Она оделась. Поправила волосы. Поцеловала меня в лоб. Холодными губами.

— До свидания, Егор.

— Ты придёшь ещё? — спросил я.

Она остановилась в дверях. Обернулась.

— Не надо, — сказала она. — Не усложняй.

Вышла. Дверь за ней закрылась тихо.

Я лежал на влажной простыне. Смотрел в потолок.

В голове — пустота.

Телефон вибрировал. Уведомление. Dirtyfartinghole начала трансляцию. Прямо сейчас. С утра.

Я не стал смотреть.

Встал. Пошёл в душ. Вода была холодная. Я стоял под ней долго. Пока кожа не стала красной.

Выключил. Вытерся. Пошёл пить чай.

За окном — серое утро. Лужи.

Одиннадцатый класс. Москва. ЕГЭ. И она.

Я не знал, как это совместить. И можно ли.

Лето прошло быстро. Как обычно. Только это лето было необычным.

Мария Николаевна купила машину. Серый «Хендай», не новый, но крепкий. Она садилась за руль, поправляла зеркало, и мы ехали. Я на переднем сиденье. Федя и Аня сзади.

Аня теперь почти жила у них. Приходила каждый день. Федя сиял. Они держались за руки, когда думали, что никто не видит. Я видел. Молчал.

Мы ездили на озеро. Жарили шашлыки. Купались. Мария Николаевна была в закрытом купальнике, но я знал, что под ним. Видел ночью. Ночью — совсем другое дело.

Мы трахались. Много.

Как только Федя засыпал, она звонила или писала: «Приходи». Я вылезал в окно (чтобы Федя не слышал, как открывается дверь), шёл через двор, поднимался к ней. Ключи были у меня. Она дала.

Мы трахались на кухне. В ванной. На её кровати. На ковре в гостиной, когда Федя с Аней уходили в кино.

Я имел её во все отверстия. В рот. В пизду. В анал. Первый раз в задницу было неловко — я боялся сделать больно. Она сказала: «Не бойся, я привычная». Это слово — «привычная» — резануло. Но я не остановился.

Она кончала. Кричала в подушку. Кусала моё плечо, чтобы не было слышно.

Однажды после — мы лежали потные, простыня сбилась — я спросил:

— А ты не боишься забеременеть?

Она отмахнулась.

— Не бойся, Егор. Я не могу. Уже давно. После Ани — осложнения. Врачи сказали — не будет больше детей.

Она сказала это спокойно. Как про погоду. Я не знал, жалеть её или радоваться.

Стримы она не прекратила.

Я знал. Я смотрел иногда. Не каждый раз. Но заходил. Проверял. Читал комментарии. Мужики писали грязь. Она улыбалась. Снимала трусы. Раздвигала ноги перед камерой.

Я ревновал.

Бесился. Кидал телефон в стену. Потом доставал из кармана её трусы — те самые, первые — нюхал. Дрочил. Кончал. И снова было стыдно.

Что я мог ей дать? Деньги? Нет. Будущее? Я школьник. У меня — ЕГЭ, Москва, пустые карманы.

Только член. И тепло.

Она говорила, что у неё давно не было никого рядом. Мужики приходили и уходили. Кто платил, кто просто трахал. А я — другой. Я оставался. Я слушал. Я обнимал после секса и не убегал курить на балкон.

— С тобой тепло, — сказала она однажды в июле. Мы лежали на раскладушке в гостиной. Федя спал. Аня ушла. Окно открыто, комары летели на свет. — Давно не было такого. Чтобы просто лежать. И молчать.

Я поцеловал её в макушку.

— А ты? — спросил я. — Ты меня любишь?

Она не ответила. Долго молчала.

— Я стараюсь не думать об этом, — сказала она наконец. — Любовь — это роскошь. Не по моим деньгам.

Я хотел спорить. Но не стал.

За окном стрекотали сверчки. Лето. Короткое. Как всегда.

Сентябрь начался с дождя. Как и весь этот год.

Она сказала мне не сразу. Мы встретились в парке, за школой. Федя был на тренировке. Аня с ним. Она подошла, села на лавку рядом. Долго молчала.

— Егор, я беременна.

Слова упали в лужу. Я смотрел на неё. Она не улыбалась.

— Как? — спросил я. Глупый вопрос. Я знал как.

— Врач сказал — чудеса. Не могла, а теперь — вот.

Она положила руку на живот. Ещё плоского. Ничего не видно.

Я обрадовался. Дурак. Молодой дурак.

— Я стану отцом, — сказал я. Улыбнулся. В первый раз за долгое время.

Она не ответила на улыбку.

А потом наше общение оборвалось.

Она перестала звонить. Перестала писать. На мои сообщения — «Привет», «Как ты?», «Может, встретимся?» — отвечала односложно: «Нормально», «Некогда», «Не надо».

Я пытался убедить её. Говорил, что буду помогать. Что найду работу. Что не брошу. Что мы справимся. Что ребёнку нужны оба.

Она лишь косилась. Отводила глаза. Молчала.

— Мария Николаевна, — сказал я однажды в коридоре школы, когда никого не было. — Пожалуйста. Не отталкивай меня. Это же наш.

— Егор, — сказала она тихо. — Оставь меня. Пожалуйста.

— Почему?

— Потому что так надо.

Она ушла. Я стоял. Смотрел на её спину.

Я был разбит.

Федя недоумевал.

— Слушай, — спросил он однажды в столовой. — Что с тобой происходит? Ты ходишь как в воду опущенный. С матерью моей поругался, что ли?

— Нет, — сказал я. — Всё нормально.

— Не похоже.

— ЕГЭ, — соврал я. — Давит.

Федя не поверил. Но не стал лезть.

А я не мог признаться. Как я скажу: «Я сплю с твоей матерью. У нас будет ребёнок». Он возненавидит меня. Её. Себя.

Я молчал. Она молчала.

Стримы она не прекратила. Наоборот.

Актив поднялся. Извращенцы писали пошлости. «Беременная шлюха», «Смотрите, пузо растёт», «Накачал кто-то дыру». Она улыбалась на камеру. Снимала деньги. Не отвечала мне.

Я смотрел. Каждую ночь.

Смотрел на её живот. Плоский пока. Но скоро округлится. Там — моё. Наше.

Она гладила себя по животу в трансляции. Мужики писали грязь. Я сидел в темноте своей комнаты. Телефон в руке. Слёзы? Нет. Стыд. И злость.

На неё. На себя. На всё.

Отец приехал из рейса. Сказал: «Ты бледный. Ешь нормально». Я кивнул. Съел суп. Лёг спать.

Смотрел в потолок. Рука на животе. Там — пусто. А у неё — нет.

Я не знал, что делать. И никто не знал.

Я был омрачен.

Слово школьное, из литературы, но оно подходило. Темнота в голове. Тяжесть в груди. Я ходил на уроки, смотрел в доску, не видел ничего. Учителя вызывали к доске — я стоял, молчал. Получал двойки. Плевать.

Я потихоньку начал отдаляться от Феди.

Он замечал. Звал гулять — я отказывался. Звал к себе — я говорил, что занят. Он пытался шутить, разрядить обстановку. Я не смеялся. Он смотрел на меня с недоумением. Иногда — с обидой.

Я не мог вынести мысли, что стану отцом.

Не потому, что не хотел. А потому, что она не хотела. Не давала мне приблизиться. Отмахивалась. Говорила «оставь», «не надо», «Егор, прекрати». Я пытался убедить. Она уходила.

Я хотел ей доказать.

Доказать, что я не мальчик. Что могу быть мужчиной. Что отец из меня выйдет лучше, чем её бывший муж-лудоман. Что я не брошу. Что помогу. Что буду работать. Что мы справимся.

Но она не давала мне шанса.

Я приходил к её дому. Стоял под окнами. Смотрел на свет в спальне. Знал, что она там. Иногда — на стриме. Иногда — просто лежит. Живот ещё плоский. Но внутри — моё.

Я не звонил. Не писал. Стоял. Молчал.

Она не выходила.

Однажды Федя застал меня около подъезда.

— Егор? Ты чего тут?

— Проходил мимо, — сказал я.

— Пойдём зайдём? Мама дома.

— Нет, некогда.

Я ушёл. Федя смотрел мне вслед. Я чувствовал его взгляд спиной.

Я хотел ей доказать. Но не знал как. Денег нет. Работы нет. В Москву — через год. Ребёнок родится через восемь месяцев. Я буду в выпускном классе.

Что я могу ей дать? Только себя.

Она не брала.

Я сидел дома. Отец в рейсе. Телефон молчал. Я открывал её страницу. Dirtyfartinghole. Стрим. Она улыбалась. Гладила живот. Чат писал грязь.

Я смотрел. Член вставал. Я не трогал. Смотрел. Впитывал. Ненавидел. Хотел.

Потом выключал. Ложился на кровать. Смотрел в потолок.

Докажу. Не знаю как. Но докажу.

Прошло два месяца.

Октябрь сменился ноябрем. Дожди стали холодными. Я надевал куртку на молнии, капюшон натягивал низко. Ходил в школу. Молчал. Учителя уже не вызывали к доске — привыкли, что ответа не будет.

Федя почти перестал со мной разговаривать.

Не из злости. Из усталости. Он звал. Я отказывался. Он спрашивал, в чем дело. Я молчал. Он перестал спрашивать. Мы сидели за одной партой, но между нами была стена. Невидимая. Толстая.

Аня иногда смотрела на меня с жалостью. Я отворачивался.

Марию Николаевну я видел два раза. Оба — издалека.

Первый раз — у школы. Она подъезжала за Федей на сером «Хендае». Я стоял за углом. Смотрел, как она выходит из машины. Живот уже округлился. Не сильно. Но заметно, если знать. Она помахала Феде. Он сел на переднее сиденье. Они уехали.

Я смотрел вслед. Дождь капал на капюшон.

Второй раз — в магазине. Я брал хлеб и молоко. Она стояла в очереди передо мной. Платила за продукты. Не обернулась. Я смотрел на её затылок, на волосы, собранные в пучок, на шею. Знал каждый сантиметр её тела. А она не знала, что я стою за спиной.

Я вышел из магазина без хлеба. Руки тряслись.

Стримы она не прекратила. Я смотрел. Каждую ночь.

Живот рос. Она это обыгрывала. Позировала на боку, гладила округлость. Чат сходил с ума. Донаты летели. Её называли «беременная сучка», «матка для денег», «живот на заказ». Она улыбалась. Делала вид, что не читает.

Я читал. Запоминал ники тех, кто писал самое грязное. Прокручивал в голове, как найду их. Как вмажу каждому.

Не найду. Не вмажу. Я просто сидел в темноте и сжимал телефон.

Иногда я дрочил. Глядя на её живот. На её грудь, которая стала больше. На её лицо, которое почти не изменилось. Кончал быстро. Стирал сперму носком. Выкидывал носок в мусорку, чтобы отец не увидел.

Отец приезжал раз в две недели. Смотрел на меня. Хмурился.

— Ты похудел, — сказал он однажды.

— Нормально, — ответил я.

— В школе как?

— Нормально.

Он не верил. Но не лез. Свои проблемы были.

Я лежал в кровати. Смотрел в потолок. Живот у неё растёт. Моё семя там. Моя кровь. Мой ребёнок.

А я — никто. Школьник. Без денег. Без будущего. Без права подойти и положить руку на её живот.

Два месяца прошло. Впереди — ещё семь. Потом роды. Потом ребёнок. Потом — что?

Я не знал. И боялся узнать.

В это время я начал сближаться со старшаками и местной гопотой.

Это случилось само собой. Или нет. Может, я искал, куда деться. Федя отпал. Дома отец в рейсах. Мария Николаевна не отвечает. Школа — клетка. Оставалась улица.

Они курили за гаражами, за школой, на стадионе после уроков. Я проходил мимо раз, другой. Третий. Кто-то спросил: «Есть закурить?». Я сказал: «Нет». Потом сам попросил. Они дали.

— Ты же с Федей был дружбан? — спросил один. Звали Макс. Плечистый, с цепью на шее. Учился в ПТУ, но его и так все знали.

— Был, — сказал я.

— А теперь чё?

— Разбежались дороги.

Макс усмехнулся. Дал прикурить.

Мы курили. Говорили о разном. Кто кого вчера отлупил. Какие тёлки зашли в магазин. Какой клуб в соседнем городе не проверяют менты. Я молчал больше. Кивал. Иногда вставлял слово.

Они не лезли в душу. Им было плевать, почему я отошёл от Феди. Им было важно, что я не ссыкло. Не жалуюсь. Не бегаю к учителям.

Постепенно я начал вливаться в их коллектив.

Сначала мы курили после школы. Потом я начал оставаться с ними до вечера. Потом мы ходили в магазин за пивом. Я покупал им — у меня были деньги, отец оставлял. Они уважали.

Меня не били. Не проверяли на прочность. Я был свой. Тихо. Без выебонов.

Федю я видел в школе. Он смотрел на меня. Я отводил взгляд. Он не подходил. Правильно.

Аня однажды остановила меня в коридоре.

— Егор, что случилось? Вы же друзья были.

— Ничего не случилось, — сказал я.

— Федя переживает.

— Переживёт.

Я ушёл. Аня осталась стоять.

Гопота не спрашивала про семью, про мать, про ребёнка. Им было плевать. Я сидел с ними на корточках у гаража, курил «Винстон», смотрел, как парень по кличке Борода забивает «быка» в чужую пачку.

Один раз Макс спросил:

— А чё ты такой смурной? Баба кинула?

— Типа того, — сказал я.

— Бывает. Забей. Их много.

Я забил.

Но каждую ночь я всё равно смотрел стримы. Включал на телефоне, пока гопота спала или разъезжалась по домам. Смотрел на её живот. На её сиськи. На то, как она раздвигает ноги перед камерой.

Дрочил. Кончал. Вытирал. Ложился спать.

Утром — снова школа. Снова гаражи. Снова сигареты.

Федя остался в прошлом. Мария Николаевна — в телефоне. А я — между ними. Ни там, ни там. Просто парень с бычком в зубах. Ждёт. Чего — сам не знал.

Прошло еще четыре месяца.

Февраль. Снег уже не белый — серый, перемешанный с песком и окурками. Мороз не сильный, но промозглый. Мы курили за гаражами, прятались от ветра. Я стал своим. Полностью. Они перестали смотреть на меня как на нового. Я был просто еще один парень с бычком в зубах.

Макс. Борода. Колян по кличке Мясо — за то, что умел мясо разделывать, отец у него на рынке торговал. И Серега, тихий, но опасный, с ножом в кармане ходил. Компания крепкая. Не банда, но с ними никто не связывался.

Я курил. Пил пиво, когда было. Молчал про школу. Про отца. Про беременную мать друга, которую трахал каждую ночь полгода назад.

Постепенно они начали расспрашивать.

Заходили издалека. Не в лоб. Сначала — общие темы. Девки, бабы, кто с кем спал, у кого какой размер. Смеялись. Я смеялся вместе. Но не рассказывал.

Потом Мясо спросил в лоб:

— А ты вообще с кем-то был? Или так, руками?

— Был, — сказал я.

— И че за тёлка?

— Обычная.

— Не похож ты на обычную, — вставил Макс. — Слишком ты молчаливый для парня, который трахается.

Я затянулся. Выдохнул дым в сторону.

— Баба старше, — сказал я. — Не хочу, чтобы знали.

Борода присвистнул.

— Ого, Егорка. Наш тихоня — мамочку нашел?

Я промолчал. Они заржали. Не зло. Так, по-своему.

Потом Серега, тихий, спросил:

— А че за баба-то? Из наших?

— Нет, — сказал я. — Из местных, но не из наших.

— Замужем?

— В разводе.

— Дети есть?

Я не ответил. Затянулся глубоко. Дым обжег легкие.

Макс посмотрел на меня. Сел рядом на корточки.

— Слушай, Егор. Ты парень нормальный. Но че-то ты запутанный. Если че надо — скажи. Поможем.

— Ничего не надо, — сказал я.

Он кивнул. Не стал давить.

Но я знал, что вопросы не кончились. Они копили. Ждали. Гопота — она как вода. Долбит капля за каплей. Рано или поздно камень треснет.

Я докурил. Бросил бычок в снег. Поднялся.

— Ладно, пацаны. Я пошел.

— Уроки? — усмехнулся Мясо.

— Зарядка, — соврал я.

Я ушел. Вышел со двора, завернул за угол. Остановился. Достал телефон.

Новое уведомление. Dirtyfartinghole начала трансляцию. Сейчас, днем.

Я открыл. Она сидела на кровати. Живот большой. Семь месяцев. Сиськи налитые, тяжелые. Улыбалась. Гладила живот.

Чат летел. Кто-то написал: «Скоро родишь шлюха?» Она ответила: «Скоро».

Я смотрел. Член встал под джинсами. Сжал зубы. Убрал телефон.

Пошел домой. Снег хрустел под ногами.

Докажу. Не знаю как. Но докажу.

Алкоголь делает свое дело. Водка. Дешевая, жгучая, мутноватая. Макс принес полтораху в пакете из-под сока. Пили за гаражами. Прятались от ветра. Февраль, снег валит. Я не пил вообще последние месяцы. А тут — раз. Другой. Третий.

Язык развязался.

Сначала общее — школа, ЕГЭ, как меня бесит все. Потом про отца — он не приезжал почти месяц. Потом про Федю — как мы дружили, как он хороший, как я его слил. Потом — про мать Феди.

Они слушали. Молча. Даже курить бросили.

— Пацаны, — сказал я заплетающимся языком. — Я трахал ее. Да. Марию Николаевну. Мать Феди. Не смотрите так.

Тишина. Снег шуршит. Кто-то кашлянул.

— И не просто трахал, — продолжал я. — Она вебкамщица. Она беременна. От меня.

Я вывалил все.

Как впервые увидел в халате. Как нюхал ее трусы в туалете. Как дрочил на них. Как она застукала. Как я нашел стримы. Ник Dirtyfartinghole. Как мы спала. В постели. На кухне. В ванной. Как она кончала. Как я входил в нее. Во все дырки. Как она сосала. Как глотала. Как я кончал ей на лицо. На живот. На сиськи. Внутрь.

Как она сказала, что не может иметь детей. А потом — беременна.

Шок на их лицах был такой, что меня прорезало. Я замолчал. Слишком поздно.

Они переглянулись. Макс ухмыльнулся. У него в глазах загорелся азарт — тот самый, который бывает, когда находят легкую добычу.

— Ты че, Егор, — сказал Мясо. — Мамашу друга отымел? Да ты псих.

— Она сама хотела, — буркнул я.

— А теперь она ходит с твоим пузом по школе? — спросил Серега. Голос спокойный. И от этого спокойствия мне стало страшно.

— Не ходит. Скрывает.

Они заржали. Но не по-доброму. В их смехе было что-то звериное. Особенно когда пошли комментарии про Марию Николаевну.

— Говорят, она анал в стримах показывала?

— За деньги пальцами раздвигала?

— Старшаки про нее уже летом базарили. А ты, Егор, живой свидетель.

Я попытался забрать свои слова назад. Сказал, что пошутил. Не поверили.

— Дай телефон, — сказал Макс.

— Зачем?

— Покажи стрим. Хотим посмотреть на твою шлюху.

— Нет, — сказал я. — Хватит.

— Дай, сказали.

Меня держали двое. Мясо и Серега. Я дернулся — бесполезно. Макс выхватил телефон из кармана моей куртки.

— Пароль какой?

— Не скажу.

— Егор, не тупи. Или мы сами угадаем.

Я молчал. Он набрал 1234. Телефон разблокировался.

— Слишком простой пароль для такого секретного контента, — усмехнулся он.

Листал. Нашел приложение. Открыл. Увидел Dirtyfartinghole.

— Это она?

Я молчал, глядя в снег.

— Она, — сказал Серега, заглянув через плечо Макса. — Вон, в профиле сиськи. Те самые.

Они залипли. Листали фото. Читали описание. Я стоял, прижатый к стене гаража.

Понимание пришло поздно.

Они оставили телефон себе. Сказали: «Посмотрим вечерком, вернем».

Я попытался забрать. Мясо толкнул в плечо. Несильно. Но жестко.

— Не ссы. Не сломаем.

Я ушел домой. Трезвел на ходу. В голове стучало: «Проболтался. Проболтался. Проболтался».

Ночью не спал. Ждал. В 3:15 — уведомление. Dirtyfartinghole начала трансляцию.

Телефона у меня не было. Я лежал в темноте. Сердце колотилось.

Утром пришел в школу. Макс подошел на перемене. Глаза блестели.

— Мы смотрели вчера, Егор. — Он ухмыльнулся. — Она там такое вытворяла.

— Что? — спросил я. Горло сжалось.

— Она сидела на кровати. Ноги широко. Влагалище показывала крупным планом. И с него смазка стекала. Прям на камеру. Чат писал: «Соси, сука», а она улыбалась.

У меня потемнело в глазах.

— Я заметил, как у пацанов возбуждение появилось, — продолжал Макс. — У Мяса прям стояк был. Мы потом обхохотались. Твоя Мария Николаевна — настоящая дыра. И ты туда залез. И теперь ее все знают.

Он протянул мне телефон.

— Держи. Сегодня ночью опять посмотрим.

Я взял телефон. Пальцы не слушались.

Сальные и унижающие шутки про нее — про грудь, про живот, про то, как она «открыта для бизнеса» — звучали в коридоре. Я шел мимо. Слышал. Сжимал кулаки. Молчал.

Слухи имели почву теперь. И почва эта была я.

это и другие рассказы на моем бусти https://boosty.to/diholeass а так же у меня ещё тгк с другими артами и не только https://t.me/DianaHolltext