Как всегда будет два варианта жду вышил оценок а главное критику.

Мой первый взрослый опыт случился с тетей Леной — родной сестрой моей мамы. Летом, после окончания девятого класса, родители решили отправить меня к ней в деревню — «на свежий воздух и чтобы не болтался без дела в городе».

С тетей мы общались хорошо, хотя виделись редко. Она жила в старой, но ухоженной деревенской хате одна — детей у нее не было, муж, по рассказам мамы, ушел от нее много лет назад. Из всей нашей семьи с ней по-настоящему близка была только мама, хотя причины их отдаления от остальных родственников я не знал и не интересовался.

Когда я приехал, тетя встретила меня с неожиданной радостью. Она крепко обняла, поцеловала в щеку и, отстранившись, посмотрела мне прямо в глаза:

«Сашенька, ты уже большой. Давай сразу договоримся: всё, что увидишь здесь, останется между нами. Даже маме не рассказывать. Деревня — место маленькое, а языки длинные».

Ее слова меня насторожили, но не особо смутили — я решил, что речь о каких-то семейных секретах или деревенских сплетнях.

Она накормила меня ужином, показала свою усадьбу и выделила мне небольшую, но уютную комнату рядом со своей. А потом началось то, что перевернуло все мои представления.

Тетя Лена дома ходила... почти обнаженной. Легкая, полупрозрачная шелковая кофточка, накинутая поверх голого тела, была ее основным «нарядом». Сначала я сгорал от стыда, опускал глаза, но не мог не смотреть. Она двигалась по дому с какой-то кошачьей грацией, совершенно не смущаясь.

Как-то раз, за утренним чаем, она поймала мой взгляд, скользнувший по ее силуэту на свету.

«Что, племянник, нравится смотреть?» — спросила она беззлобно, но с легкой усмешкой.

Я покраснел до корней волос, но выдавил:

«Да... очень».

«Ну что ж, — протянула она, поправляя полы кофточки. — У нас тут как в музее: смотреть можно, трогать нельзя».

Мы оба засмеялись, но в ее смехе было что-то двусмысленное.

Первые три дня я жил в состоянии постоянного, тлеющего возбуждения. Я подглядывал за ней при каждой возможности: через щель в двери, когда она принимала душ, украдкой наблюдал, как она загорает во дворе в одном купальнике. Мне казалось, я делаю это тайно.

Позже я понял, что она знала. И поощряла. Двери ванной закрывались не до конца, а однажды я застал ее лежащей на кровати в позе, которую никак нельзя было назвать невинной. Она ловила мой взгляд и не отводила глаз, продолжая то, что делала.

В один из дней, проходя мимо, я не удержался и легонько, почти шутя, шлепнул ее по округлой, почти ничем не прикрытой ягодице.

«Ой! — воскликнула она, обернувшись. Но на ее лице не было ни гнева, ни обиды. — Больно, но... приятно».

Она ничего больше не сказала, просто продолжила заниматься своими делами, а у меня внутри все перевернулось. Разрешение было получено.

Ночью, когда в доме стояла тишина, я решился на большее. Мне не спалось, и я крадучись пробрался в ее комнату, чтобы просто посмотреть, как она спит.

Оказалось, тетя Лена спит совершенно голая. Лунный свет, падающий из окна, очерчивал каждый изгиб ее тела: полную грудь, тонкую талию, мягкие бедра. Дыхание у меня перехватило. Я замер в дверях, не в силах пошевелиться. Потом, движимый импульсом, достал телефон. Слабый свет экрана осветил комнату, но она не проснулась. Я сделал несколько снимков: крупно ее грудь, потом, стыдясь и трепеща, — то место между ног, прикрытое лишь тенью.

Не в силах совладать с нахлынувшим возбуждением, я вернулся в свою комнату, закрылся на ключ и, глядя на фотографии, впервые за долгое время довел себя до оргазма, думая о ней.

На следующую ночь я пришел снова. На этот раз, сделав несколько кадров, я не удержался и протянул руку. Мои пальцы дрожали, когда коснулись теплой, упругой кожи ее груди. Я едва успел сжать ее в ладони, как тетя Лена открыла глаза.

Она не закричала. Не оттолкнула. Она просто посмотрела на меня спокойным, изучающим взглядом.

«Саша? Что ты здесь делаешь?»

Мозг лихорадочно искал оправдание.

«Мне... мне показалось, ты не дышишь. Я испугался, пришел проверить».

Она медленно села, и одеяло сползло с ее тела. Я, опозоренный и испуганный, выбежал из комнаты, забыв на тумбочке свой телефон.

Через полчаса в мою дверь постучали. На пороге стояла тетя Лена. В руках у нее был мой телефон, экран был включен.

«Ты это забыл, — сказала она тихо, но твердо. — И я кое-что увидела».

Я готов был провалиться сквозь землю. Но она вошла в комнату, закрыла за собой дверь и села на край моей кровати.

«Слушай, Саш. Я так больше не могу. Эта игра в кошки-мышки... Если хочешь меня — веди себя как мужчина и признайся честно. Я тебе не мама, я — тетя. И между нами... возможно многое».

Ее слова сняли какой-то внутренний блок. Страх сменился наглой, юношеской уверенностью.

«Хочу, — выпалил я, глядя ей прямо в глаза. — Очень давно хочу. И не просто хочу, а...»

Она не дала мне договорить. Встала, взяла меня за руку и почти силой потащила к себе в комнату. Толкнула на кровать.

«Лежи и ничего не делай, — приказала она. — Сначала я».

Она раздела меня сама, ее движения были опытными и быстрыми. Потом наклонилась, и ее губы и язык начали исследовать мое тело. От ее прикосновений мир расплывался. Потом она залезла сверху, взяла мою руку и положила себе на грудь.

«Трогай, сжимай... Делай, что хочешь. Я твоя».

И она действительно была моей. Она стонала, когда я сжимал ее полную грудь, прикусывала губу, когда мои пальцы скользили ниже. Она прыгала на мне, раскачиваясь, и в экстазе шептала: «Да, сынок... вот так...»

Сначала это обращение «сынок» резало слух, смущало. Но потом, поймав ее ритм, я сам прошептал в ответ: «Тебе хорошо... мамочка?»

Ее глаза загорелись каким-то диким огнем. Она кончила почти мгновенно, сдавленно вскрикнув и прижавшись ко мне всем телом. А потом, переводя дух, она заметила мой взгляд, устремленный на полку у кровати. Там среди книг лежали обычные канцелярские зажимы для бумаг.

Я, все еще пьяный от власти и смелости, потянулся и взял один.

«Можно?» — спросил я, глядя на ее темные, набухшие соски.

Она широко раскрыла глаза, но кивнула.

Я прищепнул один. Она вздрогнула, прошипела: «Ай!»

«Больно? Снять?»

«Нет... — выдохнула она. — На второй давай. И сожми их... покрепче».

Я сделал, как она просила. Ее лицо исказила гримаса, в которой боль смешалась с невероятным наслаждением.

«Полный кайф... Я сейчас кончу... еще, сожми еще!»

Я сжимал зажимы, а она, крича, закинула голову и снова погрузилась в пучину оргазма.

Потом она перевернулась, встав в позу на коленях.

«А теперь... — ее голос был хриплым от страсти, — когда будешь делать меня сзади... бей. Бей по заднице как можно сильнее. Обожаю это».

Я выполнял ее приказы. Шлепал ее полной ладонью по уже покрасневшим ягодицам. Она подставлялась под удары, подсказывала: «Сильнее... да, вот так... еще!»

Тут мой взгляд упал на тонкий кожаный ремешок от ее летней сумочки, брошенный на стуле. Без лишних раздумий я схватил его.

«А это можно?»

Она обернулась, и в ее глазах я увидел дикий, животный восторг.

«Да...»

Первый удар ремнем по ее мягкой плоти был резким, звонким. Она взвизгнула от неожиданности, но тут же застонала:

«Еще... Господи, еще!»

Я забыл обо всем. О том, что она моя тетя. О том, что за стеной — деревня и весь мир. Был только жаркий, пропахший ее духами и сексом воздух комнаты, хлесткие удары ремня, ее исступленные стоны и мои собственные, все нарастающие спазмы. Я бил ее, пока ее кожа не покрылась алыми, а затем синеватыми полосами. И трахал так, будто хотел сломать ее пополам.

Когда финал настиг нас обоих, она просто без сил рухнула на простыни, тяжело дыша. Я стоял на коленях, смотря на картину, которую создал: ее избитая, синеющая попа, растрепанные волосы, блестящее от пота тело.

Она молча поднялась, не глядя на меня, накинула свой шелковый халат.

«Иди в свою комнату, — сказала она тихо, но так, что не было мысли ослушаться. — А что было потом... это уже другая история».

И я пошел. Дрожащий, опустошенный и абсолютно другой человек, чем тот, что приехал в эту деревню неделю назад. Дверь в новую, темную и неизведанную часть жизни была теперь распахнута настежь. И тетя Лена стояла на пороге, загадочно улыбаясь, приглашая войти глубже.

************************************

«Саш, тебе 18, нечего в городе болтаться. Поедешь к тете Лене в деревню. И воздух свежий, и ей помощь нужна». Мама говорила это, не глядя мне в глаза, аккуратно складывая майки в чемодан.

«А почему именно к ней?» — спросил я, зная, что тетя Лена — тайна, покрытая семейным молчанием.

Мама вздохнула, села на кровать. «Она одна. И... она просила. Сказала, хочет получше узнать племянника. А ты... ты у нас взрослый уже. Просто будь... осторожнее с ней. Она живет по своим правилам».

Отец, стоя в дверях, хмуро добавил: «Держи ухо востро. И не верь всему, что скажет. У нее в голове... ветер».

Деревенский автобус высадил меня на пыльной остановке. Дом тети Лены стоял на окраине, старый, но ухоженный, утопающий в сирени. Она вышла на крыльцо, и первое, что я подумал — они ошиблись. Это не могла быть мамина сестра. Передо мной была женщина лет тридцати пяти (хотя я знал, что ей за сорок) в простом, но безупречно сидящем белом платье. Никаких признаков деревенской простоватости.

«Сашенька! Прелесть моя!» — ее голос был низким, грудным. Она обняла меня, и я утонул в облаке духов — не тех дешевых, сладких, а терпких, древесных, дорогих. Ее поцелуй в щеку был влажным и затяжным. «Иди, иди, дорогой. Домой».

Ужин прошел в странной атмосфере. Она расспрашивала о школе, о друзьях, о девчонках. Ее вопросы были слишком прямыми.

«Ну что, сердце уже разбивал? Или только в процессе?»

Я мялся, отводя глаза.

«Ой, скромничает! — засмеялась она, наливая себе еще красного вина. — Ничего, деревенский воздух все исправит. Тут мысли... проясняются. И желания... обостряются».

Помогая убирать со стола, я заметил, что под платьем у нее, кажется, нет лифчика. Мысль ударила, как ток. Я отпрянул, уронив ложку.

«Что, испугался? — она стояла совсем близко, улыбаясь. — Я же предупреждала маму: правила у нас тут свои. Первое и главное: все, что происходит в этом доме, остается в этих стенах. Это наша территория. Наши секреты. Даже от твоей мамы. Особенно от нее. Ты понял меня, племянник?»

Ее взгляд был тяжелым, гипнотизирующим. Я кивнул, сглотнув ком в горле.

«Отлично. Завтра покажу тебе хозяйство. А сейчас — отдых. Твоя комната наверху».

Часть 2: Раскрепощение

На следующее утро я проснулся от запаха кофе и чего-то жареного. Спускаясь вниз, я застыл на лестнице. Тетя Лена готовила завтрак, стоя у плиты. На ней была лишь короткая шелковая рубашка, расстегнутая до середины живота. Подол едва прикрывал бедра. Ноги — босые. Она обернулась, увидела мое оцепенение, и ее глаза весело сверкнули.

«Спокойной ночи, красавец. Кофе?»

«Тетя... ты...»

«Я что? — она нарочито оглядела себя. — Дома же. Жарко. А ты — семья. Стесняться нечего».

Но было чего стесняться. Каждое ее движение было откровением. Когда она нагибалась к духовке, рубашка задиралась, открывая полную округлость ягодиц. Когда она тянулась к верхней полке, грудь выпячивалась вперед, и сквозь тонкую ткань ясно проступали темные круги сосков.

Я сидел за столом, уставившись в тарелку, чувствуя, как горит лицо. Она села напротив, положила ногу на ногу.

«Ну что, как тебе наша деревенская жизнь? Не скучно?»

«Нет... — пробормотал я. — Интересно».

«Вижу, что интересно, — она улыбнулась, отхлебывая кофе. — Глаза-то у тебя куда смотрят».

После завтрака она объявила:

«Сегодня день банный. Буду мыться. А ты можешь почитать в саду. Или... можешь помочь. Воду подогреть, веники замочить. Если не боишься».

Последнюю фразу она сказала с вызовом.

Я боялся. Но пошел «помогать». Баня стояла в глубине сада, старая, бревенчатая. Она велела мне поддать пару, пока она раздевается. Я колотил по раскаленным камням водой, слушая за стеной шелест одежды. Потом дверь приоткрылась, и оттуда повалил густой пар.

«Веник подай! И не смотри так испуганно. Я не съем».

Я вошел в предбанник, затянутый паром. Она сидела на полке, и сквозь белую пелену я видел лишь смутные очертания ее тела: белизну кожи, темные пятна волос. Она протянула руку за веником, и ее пальцы на секунду сомкнулись на моем запястье. Кожа была скользкой и обжигающе горячей.

«Спасибо, племянник. Можешь идти. Или... остаться. Если интересно, как правильно париться».

Я остался. Прислонился к притолоке, стараясь дышать ровно. Она парила себя, и каждое движение было медленным, почти ритуальным. Потом она легла на живот, вытянувшись во всю длину.

«Спина затекла. Помоги, Саш. Похлопай веничком. Только не сильно».

Я взял веник и, дрожа от волнения, начал легонько похлопывать ее по спине, потом по ягодицам, по бедрам. Под паром и жаром ее кожа становилась розовой, упругой.

«Ниже... — прошептала она. — По ногам... Да, вот так...»

Я выполнял, чувствуя, как мир сужается до этого жаркого помещения, до запаха дубового листа и ее влажной кожи. Потом она перевернулась на спину. И я увидел ее полностью. Впервые в жизни я видел обнаженную взрослую женщину так близко. Грудь, живот, лоно — все было открыто, без тени стыда. Она лежала, прикрыв глаза, и улыбалась.

«Все в порядке, племянник? Не упади в обморок».

«Я... я все», — выдавил я.

«Тогда иди. Дай мне одеться».

Вечером того дня мы сидели на веранде. Она была в одном из своих полупрозрачных халатов.

«Тебе, наверное, странно, — начала она без предисловий. — Почему я так. Живу одна. Хожу так. Потому что я устала, Саша. Устала от притворства. От того, что нужно быть «как все». Мой брак был ошибкой. Эта деревня — не ссылка, а убежище. Здесь я свободна. Могу быть собой. И мне нравится, когда на меня смотрят. Как на женщину. Даже если этот взгляд — твой».

Она посмотрела на меня, и в ее глазах была странная смесь грусти и вызова.

«Ты мне нравишься, знаешь ли. Не как племянник. Как... зритель. Твой взгляд честный. Голодный. В нем нет осуждения, как у остальных родственничков».

«А что в нем есть?» — осмелился я спросить.

«Любопытство. И предвкушение. Ты ждешь, что будет дальше. И я жду».

Часть 3: Ночной экспромт

Через два дня я окончательно потерял покой. Она, казалось, только этого и ждала. Она «забывала» закрыть дверь в спальню, когда переодевалась. «Случайно» задевала меня грудью, проходя мимо. Ее прикосновения стали чаще, дольше.

Как-то вечером, когда я читал на диване, она подошла и села рядом, поджав под себя ноги. Ее халат распахнулся, обнажив бедро.

«Что читаешь?» — ее пальцы коснулись обложки моей книги, скользнули по моей руке.

«Фантастику...»

«Скукота. Давай я лучше расскажу тебе одну историю. Про то, как одна женщина научила молодого парня... понимать женщин».

И она начала рассказывать. История была откровенной, чувственной, полной деталей. Я слушал, завороженный, чувствуя, как кровь приливает к лицу и не только к лицу. Она видела это, и ее рассказ становился еще подробнее. Потом она закончила и спросила:

«Ну что, интересная история?»

Я только кивнул, не в силах вымолвить слово.

«Хочешь... стать героем такой истории?» — ее вопрос повис в воздухе.

Я снова кивнул. Она улыбнулась, встала и ушла, бросив на прощание: «Подумай. У тебя есть время. До завтра».

Но я не стал ждать до завтра. Ночью, когда дом погрузился в сон, я пошел к ней. Не для подглядывания. Для разговора.

Она не спала. Читала в кровати при свете ночника. На ней была лишь короткая шелковая ночная рубашка.

«Тетя Лена...»

«Я знала, что ты придешь, — сказала она, не отрываясь от книги. — Закрой дверь».

Я закрыл. Подошел к кровати. Она отложила книгу и посмотрела на меня.

«Ну? Говори. Чего ты хочешь?»

Я стоял, борясь с дрожью в коленях.

«Я... я хочу понять. Все, что ты рассказывала... это правда?»

«А ты что думаешь? Я выдумываю? — она приподнялась на локте. Простыня сползла, обнажив грудь. — Ты же умный мальчик. Ты чувствуешь, что между нами есть... напряжение. Игнорировать его — глупо. Превратить во что-то... красивое — разумно».

«Но мы же родственники...»

«И что? — она резко села. — Кровь? Она мешает тебе видеть во мне женщину? Мешала тебе сегодня в бане? Мешает сейчас?»

Ее прямота обезоруживала. Я опустил глаза, и они упали на ее грудь. Она заметила это и медленно, нарочито провела рукой по своему телу от шеи до бедра.

«Смотри. Я не запрещаю. Я разрешаю. Более того... я хочу, чтобы ты смотрел. Чтобы ты... трогал».

«Я не могу...»

«Можешь. — Она взяла мою руку. Ее пальцы были прохладными и цепкими. — Я научу тебя. Как никто другой. Ты уедешь отсюда мужчиной, а не заикающимся мальчишкой. Это мой подарок тебе. И... мне».

Она потянула мою руку к себе и прижала ее к своей груди. Под тонким шелком я почувствовал упругость, тепло, жесткий сосок.

«Вот. Это не страшно. Это красиво. И это можно».

Она отпустила мою руку, но я не отнял ее. Наоборот, мои пальцы сжались. Она зажмурилась и тихо застонала.

«Да... вот так... учись...»

Потом все произошло очень быстро. Она помогла мне раздеться, ее движения были уверенными, без тени смущения. Она уложила меня на кровать и опустилась рядом на колени.

«Теперь смотри и запоминай», — прошептала она.

И начался урок. Она целовала, касалась, показывала. Она говорила, что ей нравится, а что — нет. Она взяла мою руку и провела ею по всему своему телу, называя каждую часть, объясняя, как к ней прикасаться.

«Здесь — нежно, только кончиками пальцев... Здесь можно смелее... А здесь... — она вложила мой палец себе в рот, смочила его слюной и провела им между своих ног, — здесь нужно быть и нежным, и уверенным одновременно...»

Я был в трансе. Ее голос, ее прикосновения, ее запах — все это сводило с ума. Когда она наконец взяла меня в рот, я думал, что потеряю сознание. Но она остановилась, едва начав.

«Нет-нет, не так быстро. Терпение. Наслаждайся моментом».

Она легла на спину, раздвинула ноги и потянула меня к себе.

«А теперь... медленно. Очень медленно. Я буду руководить».

И она руководила. Каждым движением, каждым вдохом. Она шептала указания на ухо: «Медленнее... глубже... вот здесь остановись... а теперь сильнее...»

Это было не просто соитие. Это был танец, где она была ведущей. И я следовал за ней, покоренный, ошеломленный, открывая для себя целую вселенную новых ощущений.

Когда волна накатила на меня, она прижала мою голову к своей груди и прошептала: «Молодец. Очень хорошо для первого раза».

Мы лежали в тишине. Я чувствовал себя опустошенным и рожденным заново.

«Тетя Лена... что теперь?»

«Теперь, — сказала она, проводя рукой по моей спине, — ты спишь. А завтра... завтра будет новый урок. Если захочешь».

«А если я захочу больше? Прямо сейчас?»

Она засмеялась — низко, грудным смехом.

«Ненасытный. Ладно. Урок номер два: как доставить удовольствие женщине. Слушай внимательно...»

Часть 4: Последующие уроки

Следующие дни и ночи слились в череду «уроков». Тетя Лена была требовательной и изобретательной учительницей. Она не просто позволяла — она заставляла меня исследовать, пробовать, преодолевать барьеры.

Однажды она принесла в спальню те самые канцелярские зажимы.

«Сегодня поговорим о грани между болью и удовольствием, — объявила она. — Это продвинутый уровень».

Она научила меня, как и куда их крепить, как регулировать силу давления. Я видел, как ее лицо искажается от боли, но в ее глазах горел восторг. «Еще... сильнее...» — шептала она, и я, пугаясь собственной жестокости, подчинялся.

Как-то раз, во время одного из таких «экспериментов», когда на ее теле уже краснели следы, она внезапно сказала:

«Знаешь, почему мне с тобой так хорошо? Потому что ты не осуждаешь. Для тебя это не «извращение». Это... игра. Исследование. И ты мой соисследователь».

Она притянула меня к себе и поцеловала так страстно, что у меня перехватило дыхание. «Ты особенный, Саша. И это наше. Только наше».

Вечерами, после уроков, мы разговаривали. Она рассказывала о своей жизни, о разочарованиях, о том, как устала от лицемерия «нормального» мира.

«Они все ходят в своих клетках и боятся сделать шаг в сторону. А я вырвалась. И теперь учу тебя летать. Хочешь летать со мной?»

И я хотел. Более того, я уже не мог представить себя без этих полетов.

Кульминацией стал вечер, когда она принесла в комнату свой тонкий кожаный ремень.

«Ты готов к финальному экзамену?» — спросила она, и в ее голосе дрожали нотки настоящего, неподдельного волнения.

Я кивнул. Я был готов на все.

Она встала на четвереньки на кровати.

«Правила простые. Ты делаешь то, что хочешь. А я... буду получать то, что заслужила».

Я понял ее. Я взял ремень. Первый удар был неуверенным. Он лишь шлепнул по коже.

«Нет! — резко сказала она. — Не жалей. Или я сама возьму этот ремень и научу тебя, как надо».

Второй удар был уже другим. Звонким, хлестким. Она взвыла, но не отстранилась.

«Да! Вот так! Еще!»

И я вошел в раж. Я перестал думать. Был только свист ремня, звонкие удары, ее дикие, исступленные крики, ее кожа, покрывающаяся багровыми полосами. Я бил ее, пока у меня не свело руку, а ее тело не вздрагивало от каждого прикосновения. Потом я бросил ремень и взял ее, войдя с такой силой и яростью, что сам испугался. Но она только кричала: «Да! Разорви меня!»

Когда все закончилось, мы лежали, не в силах пошевелиться. Она первая поднялась и, шатаясь, пошла в ванную. Вернулась с влажным полотенцем и начала молча протирать мою потную спину, потом свое тело. Следы от ремня уже распухали, становясь сине-багровыми.

«Красиво, — прошептала она, глядя на них в зеркало. — Как картина. Ты — художник, Саша. Талантливый».

Она легла рядом, повернулась ко мне спиной.

«Теперь спи. Завтра... завтра мы поговорим о том, что будет дальше».

«А что будет?» — спросил я, обнимая ее за талию и чувствуя под пальцами бугры следов.

«Что будет? — она задумалась. — Будет жизнь. Твоя. Моя. Разная. Но у нас всегда будет это лето. Эти уроки. И эти шрамы — и на моей коже, и на твоей душе. Они уже никуда не денутся».

Она замолчала, и в тишине я вдруг понял, что плачет. Тихо, беззвучно. Я прижался к ее спине, не зная, что сказать. А она прошептала сквозь слезы:

«Прости меня, Сашенька. Я, наверное, испортила тебя. Навсегда».

Но я уже был испорчен. И, оглядываясь назад, я понимал, что не жалел ни об одном моменте. Ни об одном уроке. Ни об одном ударе ремнем. Потому что она была права — я уехал от нее мужчиной. Сломанным, искушенным, несущим в себе темное, сладкое знание, но — мужчиной.

А утро действительно принесло новый разговор. Но это, как любила говорить тетя Лена, уже совсем другая история.

6075   1271 22476  13   4  +9.31 [13]

Инцест, Тетя, Лето,