Я наслаждалась отпуском. Солнцем, морем, ничегонеделаньем. Болтовней с сыном (муж поехать не смог). Ну, не буду лукавить, и мужскими взглядами – мое тело выглядело превосходно: великолепно сложенная блондинка с тонкой талией, упругим объемным бюстом, длинными ногами, подтянутой задницей и симпатичной молодой мордашкой. Жаль муж всем этим давно не интересуется, уйдя с головой в свой бизнес. А ведь начиналось всё так хорошо: романтика, прогулки под луной, влажный секс в отеле. Мне было 16, и он стал моим первым мужчиной. А в 17 я родила. И сын, мой Макс, стал для меня отдушиной. Особенно когда муж почти перестал интересоваться мной, как женщиной. А интересно ему было только, выглажены ли рубашки и сварен ли борщ.

Сегодня мы решили поехать на дальний пляж. Ехать далеко, но, по уверениям старожилов, там иногда можно устроиться в километре от ближайших соседей-отдыхающих. Когда я садилась в арендованную машину, то поймала несколько заинтересованных взглядов от мужчин, выходящих из отеля или проходивших мимо. Я польщенно улыбнулась, но потом улыбка поблекла: сын в последнее время стал посматривать на меня таким же взглядом.

Он у меня вообще наглец ещё тот – за словом в карман не полезет, а вот девочкам под юбку – очень даже. Он делится со мной своими похождениями, и я знаю, что девушки не очень-то и сопротивляются этому разврату. Это понятно – к 17 годам Макс у меня вымахал высоченный, плечи широкие, занимается спортом – подкачанный, поджарый, хищный. Н-да, надо с ним серьезно поговорить после отпуска – одно дело заглядываться на ровесниц и даже женщин постарше с весьма понятными намерениями, но не на мать же!!! Я, конечно, тоже хороша – вдруг начинаю возбуждаться под его слишком заинтересованным взглядом. Ясное дело, между нами ничего не может быть, но факт остается фактом – мое длительное воздержание делает меня слишком чувствительной даже ко взглядам сына. И это очень нехорошо! Так что, не хочется портить выяснением отношений отпуск, но мы обстоятельно поговорим дома.

Все оказалось так, как и говорили – длинная, хоть и узкая полоса желтого песка вдоль прибоя, отделенная от дороги густыми зарослями. Лишь слева вдалеке белеет пятно зонта от солнца, и примерно на таком же расстоянии в другую сторону видна небольшая яхта типа шаланды, приткнувшаяся к берегу. Я торопливо застелила покрывало, сорвала парео и подбежала к кромке воды:

— Посмотри, Макс, какая красота! Никого вокруг! Пошли скорее купаться!

— Мам, ты жутко сексуально выглядишь в этом купальнике. Особенно когда вокруг солнце и море!

Я, как вкопанная, остановилась на мокром песке, повернулась и машинально слегка наклонила голову - будто не веря своим ушам и пытаясь разобрать, что мне говорит сын, сын, слегка улыбающийся, словно и не сказал такой недвусмысленный комплимент собственной матери. Нет! Мне, наверное, показалось, что он со мной заигрывает! Просто хотел сделать комплимент матери от чистого сердца. Но... Но я даже не знаю, как реагировать!

— Ну-ну, не начинай. Это уже не забавно, - засмеялась я преувеличенно весело, но в смехе почувствовалась фальшь, неуверенность, как будто в нем прячется что-то тёмное, недосказанное. - Ты же знаешь, я терпеть не могу, когда ты говоришь подобные вещи. Не забывай: я же для тебя - мама, в конце концов, а не подружка

Я сделала шаг в сторону, пытаясь стряхнуть со своего, слишком слабо прикрытого тела его взгляд. Во мне что-то ёкнуло: все равно Макс ближе, чем нужно. Слишком близко. Я почему-то почувствовала его жар, даже несмотря на пекущее спину солнце. Это пугало, но и, увы, будоражило.

Что происходит? Он смотрел на меня. Не как на мать! Впервые он смотрел настолько откровенно! Никогда так не смотрел. И как мне реагировать? Я не должна замечать! Не должна чувствовать, как этот взгляд скользит по моей груди, по плоскому животу, по бёдрам. Если я буду возмущаться, то он сделает удивленно-непонимающие глаза, и я буду выглядеть озабоченной дурой, заподозрившей сына невесть в чём! Надо обратить всё в шутку! Хотя бы какую-нибудь неуклюжую...

— Иди в баню, - сказала я, почувствовав, как вдруг сел голос. - Отвали. А то я сейчас песком в тебя швырну.

Я сделала вид, что весело смеюсь, но пальцы дрожали, когда я поправила тесемку купальника, который подчёркивал округлость груди, тяжелой, словно налитой желанием. И соски, будь они неладны, уже напряглись, нагло выпирая из ткани. Стыд поднялся изнутри, как прилив. Но почему этот стыд такой сладкий?

Я повернулась, и вдруг почувствовала руку сына на плече. «Что он задумал?» - вопросила я Вселенную в ужасе, ощутив, как этого прикосновения меня пронзил словно электрический разряд.

— Эй! - воскликнула я, неуклюже отпрыгивая. - Ты что, с ума сошёл? Не лезь ко мне, я тебя предупреждала.

Я наклонилась, зачерпывая горячий песок. Но Макс в туче брызг уже бросился в море, а потом обернулся, молотя по поверхности воды руками и между делом, словно назначай, одновременно слишком откровенно разглядывая мои прелести:

— Только, чур, я тебя ловлю! Поиграем? Ты такая игривая и недоступная! Именно такую хочется поймать.

Я замерла на мокром песке, ощущая, как грудь вздымается под тонкой тканью купальника. А внутри - вспышка паники и стыда, но и что-то ещё, тёплое, подкрадывающееся изнутри, как приливная волна, которую уже не остановить. Ну, нет! Он не смеет говорить такое родной матери! Увы, вместо возмущения, перед глазами было то, как он бежит к морю, как его стройное, сильное тело с размаху врезается в воду, поднимая фонтан брызг. Как будто он не просто убегал, а бросил мне вызов - моей сдержанности, моим правилам, моей морали. Я закусила губу, со страхом понимая: моё тело вдруг начало вспоминать - каково это быть желанным.

— Ах ты, маленький негодник... - закричала я, недовольно поджимая губы, но ощущая, как в уголке рта дрожит улыбка, настоящая, живая. Та, что не прячется за маской услужливой жены и не является официальным лицом семьи. - Ну погоди, я тебе покажу «чур»!

Я бросилась в воду. По диагонали, чтобы обогнуть сына, растопырившего руки. Он меня едва не коснулся. В груди екнуло так, что рот хлебнул соленой воды, когда мое тело разбило водяную рябь. Горечь на языке, горечь в душе: что я делаю?! Он хочет меня поймать? Хочет, чтобы я смеялась? Уплывала? Чтобы он видел, как над водой мелькает моя попка? А если я выпрыгну из волны, убедился, как пляшут сиськи?.. Чтобы понял, что я - женщина, а не просто «мама»? Ох... зачем я думаю об этом? Почему мне нравится об этом думать?

Макс едва меня не поймал. Но я этого никак не могла допустить и в последний момент бросилась в сторону, почувствовав лишь мимолетное прикосновение к спине. Грудь что-то дернуло... Я вскочила из воды, отплевываясь и встала, ощущая, как слабые волны колышутся в районе талии. И... Что-то не так... О, нет!!! Грудь – полностью обнажилась, открылась для любых взглядов: верх бикини пропал!

— А-а-ах! - вскрикнула я, резко прикрывая грудь локтями, и отшатнулась от сына. От сына, который был слишком близко.

Нет! Нельзя показывать ему, что у меня в душе паника, стыд... и что-то ещё, что я не посмею назвать никогда. Нужно опять все обратить в шутку!

Я засмеялась, пытаясь погрозить пальцем, но так, чтобы не показать свои прелести жадно пялящемуся Максу:

— Ты нарочно! Я чувствовала, как ты дёрнул! Не смей смотреть!

Мой взгляд шарил по поверхности воды в поисках желтого лоскутка ткани, одновременно я старалась не упустить из виду сына – черт знает, какой ещё фортель он может выкинуть, а в голове бились непрошенные мысли: «Он видит. И не отводит глаз. Ох! Как же я хочу, чтобы он смотрел. Как же я хочу, чтобы он коснулся оголенной плоти. Нет. Нет! Я не должна... я не могу... О чем ты думаешь, дура?!»

— Где он?? – моя улыбка вместо того, чтобы быть веселой и шаловливой, наверняка выглядела жалкой. — Где мой купальник, Макс? Ты его видел?

И тут я обнаружила лиф в его руке, поднятой из-под воды

— Отдай! Не смей прятать за спину! Это уже не смешно!

Я, грозно сдвинув брови, бросилась к нему, чувствуя сопротивление воды... чувствуя, как прохладные струи упруго текут между бедер, заставляя заходиться сердце. Ух, мне с трудом удалось подавить стон!

Но сын потряс в воздухе мокрой тряпочкой и засмеялся, отскакивая назад, рассекая широкой спиной тихую волну:

— Игра продолжается? Теперь ты будешь меня ловить? Впрочем, отдам, если позволишь себя потрогать...

Я замерла по пояс в воде – ледяная статуя посередине южного моря и знойного воздуха. Грудь тяжело вздымалась, соски превратились в твёрдые комочки, то ли от холодка воды, то ли от того, что прозвучало это - невозможное, неправильное, из параллельной Вселенной. Волна колебала меня вперед-назад, словно само море находилось в смятении: что выбрать - сдаться или взбунтоваться? Мои глаза распахнулись против воли, и я с отчаянием поняла: в них сейчас можно увидеть не только стыд и унижение... Но и желание. Голод, который я годами не позволяла показывать даже самой себе.

— Ты! – прошептала я, уверенная, что Макс услышит, — Ты с ума сошёл? Я же твоя родная мама... Как ты можешь предлагать такое?!

Я попыталась отпрянуть от сына, оказавшегося слишком близко. Зачем я подошла? Ведь не смогу отобрать лиф – особенно в борьбе: он увидит голую грудь. А вдруг дотронется? Дотронется... Я почувствовала похоть, которую он излучал. Почувствовала, как напрягаются бёдра, как внизу живота начинается пульсация, как ток крови приливает в самом запретном месте.

Мысли скакали в голове игривыми лошадками: «Он хочет прикоснуться... Хочет меня... Не как мать, а как женщину. Ох, сколько лет я смотрела в зеркало и думала: «Разве я не красива? Разве я не желанна?» А он... он смотрит, показывая это. И не боится. И если я скажу «нет» - он отдаст лиф. И всё останется как было. А если... если я скажу «да?..»

На глаза навернулись слёзы. Как мне жалко себя: я не могла согласиться, но тело молило сдаться. Молило о пощаде. О жестокости. О том, чтобы он сделал это. Чтобы он нарушил границу, которую я строила годами. Нет! Это невозможно! Я не такая!

— Ты! - мой голос звучал напряженной струной. - Ты не понимаешь, чего требуешь! Это выходит за все рамки! Ты сам разве не видишь, насколько это ненормально?

Я, едва не крича от безысходности, нырнула в сторону берега. Скорее прочь, скорее натянуть на себя броню футболки, которая лежит в сумке!

Но... Не тут-то было! Макс весело крикнул:

— Я тебя снова ловлю!

Я с ужасом и отчаянием почувствовала, как сильные руки меня охватывают, сразу и неумолимо стискивая груди.

— Н-е-е-т! – тоскливо закричала я, хлебнув ртом соленую воду.

Почему «тоскливо»? Да ведь вся моя решимость утонула в этом море, едва пальцы сына впились в мягкую, упругую плоть, сжали ее, словно это так и надо. Но такого не должно было случиться со мной... и с моим сыном!

Я поперхнулась водой, чувствуя горечь, пытаясь вдохнуть воздуха. Но почему-то сильнее были другие эмоции: как же эти уверенные, бесцеремонные руки обожгли соски, от чего они мгновенно набухли, затвердели, откликаясь на прикосновение, будто годами ждали этого. Я запрокинула голову и наконец смогла издать звуки. Но это не был вопль возмущения и несогласия - вырвался стон. Низкий, хриплый, женский, но не матери. А той, кем я давно перестала быть — и кем вдруг снова стала.

Но это ведь невозможно?

— Отпусти! Отпусти меня, ты не можешь так делать! – закричала я из последних сил, но бёдра против воли подались назад, втиснувшись в пах мужчины. Мужчины??? Мысли заскакали, словно дикий табун мустангов: «Он держит меня. Держит мою грудь, как мужчина, как любовник. Как тот, кто знает, чего я хочу. Ох, почему я не сопротивляюсь? Почему я стою, как влюблённая дурочка, позволяя себя тискать? Но это ведь грех!.. Но какой сладкий... Или он всё еще играет со мной?».

В этот момент я услышала его распаленное дыхание у уха. Почувствовала, как сильное тело прижимается к спине; как его напряжённые бёдра вжимаются в мои ягодицы под водой. И в ту же секунду вспышкой сверкнуло отчетливое понимание: он не шутит. Он не играет. Он хочет меня. И еще более ясное: и я... я хочу, чтобы он взял то, что принадлежит ему по праву силы.

Я еще попыталась воспротивиться возникшему желанию, но уже только словами – отдирать сильные руки от груди и вырываться не было сил, а главное – желания.

— Нет!.. Нет!.. – выкрикивала я, но в голосе уже не было возмущения - он слишком лихорадочно дрожал. – Это – нельзя... Мы не можем... Мы не должны...

Но как же это недостойно матери, что собственный сын мнет и тискает ее грудь, как какой-нибудь своей подружки, готовой для него на все («А я разве не готова?»). Или вообще – сиськи доступной шлюхи... Но я не могу этого позволить!..

— Н-нет! – рвет горло крик.

Я резко вырвалась, спасаясь, но не от Макса, а словно пытаясь убежать-уплыть от себя самой. Мое тело вздрагивало, как от разрядов тока, грудь тяжело вздымалась, помня неумолимые пальцы, а соски набухли до боли, храня воспоминания о прикосновениях сына. — Не смей! Не смей меня трогать так! Я — твоя мать! Я тебя накажу!

Я отпрыгнула, поднимая фонтан брызг, но упала, окунувшись с головой. А вынырнув, обнаружила сына близко, слишком близко... И в его снисходительной улыбке я увидела приговор... Такой неумолимый, такой полный предвкушения, что моя воля сразу слабела. Но я могла укрепить ее криком:

— Уйди! Уйди от меня! Отвернись! - закричала я, но голос сломался, сорвался в хрип. - Я не хочу... не хочу этого!.. И если ты сделаешь еще хоть один шаг, я тебя возненавижу...

Я, как могла, попыталась прикрыть грудь руками, но вода не добавляла спокойствия, лаская живот, бёдра, внутреннюю сторону ног, где разрасталось, пульсировало влажное, тягучее напряжение. Я сильно сжала бёдра, будто пытаясь удержать то, что уже растекалось внутри — тёплое, липкое, постыдное. Я ощущала, как сжимается влагалище, как набух клитор, как выделяются соки, смешиваясь с морской водой. Я была вся мокрая. Не только от воды. А от своих запретных желаний. От его недостойных желаний. От всего этого безумия. От того, что всё внутри кричит: «Возьми! Возьми меня! Сделай, что хочешь!»

Я наконец смогла преодолеть ступор и бросилась к берегу, к спасительному берегу, где есть хоть какая-то одежда, чтобы прикрыть тело, которое без стыда рассматривает мой собственный сын, а оно этому радуется, словно он привлекательный потенциальный любовник. Но это же невозможно!

Я снова упала, что-то резко дернуло в промежности, и... я обнаружила, что я, полностью голая, стою по колено в воде, а мои плавки в руке сына, радостно ими потрясающего.

— Нет! - мой голос порвался, как парус на шторме. – Ты вообще охренел?! Ты, что, не понимаешь – я твоя мать! Верни! Верни сейчас же!

А в голове и между бедер билось: «Он видит. Он видит меня всю. Голую. Я вся для него, как на витрине - приоткрытые губы, с которых срывается запаленное дыхание, мои вздымающиеся груди с набухшими сосками, моя киска, которая уже сочится, которая уже ждёт... Почему внутри у меня — не гнев, а... влажный, тягучий трепет?».

— Макс... - прошептала я не в силах кричать. - Я тебя ненавижу...

Увы, в этом «ненавижу» — прозвучал не гнев, а подспудная мольба о пощаде. О том, чтобы он сделал это до конца.

— Не смотри... не смей смотреть туда...

Но почему я не убегаю? Почему я позволяю смотреть таким жгучим взглядом?

Я наконец стряхнула оцепенение, развернулась и резко бросилась вперёд... Но почему-то не к берегу, а вдоль него, даже забирая в глубину. Нет... Что было у меня в голове?..

Но легче не стало! Мое тело расплескивало воду, и капли словно шипели от жара, попадая на соски, а гребни волн касались обнаженных половых губок и клитора, и каждый шаг стал пыткой: страшно хотелось убежать от сына, но и еще более страшно было, что он не станет догонять...

Я с двояким ужасом на мгновение оглянулась. Макс был совсем рядом! На лице плотоядная улыбка, трусики бикини все еще в руке. Сильный, уверенный, вода до пояса, его пресс напряжен, вода бурунами от бедер. Неумолимый, словно хищник подранивший жертву, и теперь преследующий ее в полной уверенности, что она скоро сама падет.

Я вскрикнула и с отчаянием нырнула. Но... Но в следующий момент его рука схватила меня за живот, и он властно прижала меня к себе ягодицами – так, что чувствовалась железобетонная твердость под его шортами... А вторая рука – на груди – так, что вжавшийся сосок ощущался твердыми камешками.

— Вот и попалась! – радостно засмеялся сын, словно играл с матерью в пятнашки, как тогда в детстве, а не взрослым - когда я была полностью голой.

— Нет! – я с отчаянием вскрикнула я, пытаясь вырваться.

Но тело уже предало меня – его била лихорадочная дрожь, любое прикосновение к коже пленителя - как ожог в прохладной воде.

— Не-е-е-ет!

Но его рука уже скользнула по животу, по лобку, и пальцы - жаркие, уверенные, жесткие, - втиснулись между бёдер. И что он мог там обнаружить? Только то, что половые губки уже немного раскрылись, маленький клитор вылез из своего капюшончика, соки выделяются, скользкие, тёплые, смешивающиеся с солёной водой.

Я не могла позволить сыну проделывать такие вещи с собственной матерью... Но и не могла остановить!..

— Отпусти... Отпусти меня! – прошептала я, но сама почувствовала, насколько неубедительно звучит мой голос, - Я тебя накажу... Я скажу... скажу отцу... я...

Договорить я не смогла. Потому что его палец уже вовсю ласкал клитор. Кругами. И надавливаниями. Медленно и в то же время жестко. Как будто сын знал (а может и был уверен), насколько долго моего тела не касались мужские руки. Насколько долго я мечтала о чём-то запретном, о чём не смела думать по-настоящему.

И... и я сдалась на милость победителю.

Моя голова откинулась назад, на плечо сына, глаза закрылись, губы распахнулись в тихом стоне, длинном, глубоком, любовном. Не жены. Не матери. А той, кем я только что стала - любовницы.

— Н-нет... нет... Не смей... Не смей трогать меня... Я твоя мать... - еще повторяла я по инерции, но бёдра уже сами двигались, навстречу руке сына. – Я твоя...

Я уже не могла оттолкнуть Макса. Особенно когда он второй рукой сжал грудь, чуть не раздавив ее. И конечно понял, насколько мои соски затвердели. Это к тому, что он чувствует, как пульсирует киска, сжимается, ждёт большего. А его палец - только ласкает. Только мучает. Только дразнит. И в этом изуверском поддразнивании - моя гибель.

Это конец! Конец моей чести. Начало ада. Или... или самое настоящее наслаждение... Я готова...

— А теперь замри! Наша игра в самом разгаре. Я хочу нырнуть и попробовать ртом, губами, языком - сколько ты продержишься, чтобы попробовать вырваться. Или сдаться окончательно.

— Что ты задумал? – простонала я в панике.

Я замерла. По его приказу. По моему приговору. Только грудь вздымалась, только пульс бился в висках, в горле, в киске, которая вибрировала в предвкушении.

Макс поднырнул спереди (здесь вода доходила мне до, увы, обнаженной груди). Его руки ухватили меня за бёдра - крепко, словно клещами, – не вырваться. Я сквозь воду увидела, как он откидывает затылок назад, и... И в следующий миг я почувствовала обжигающее прикосновение. Его язык - на клиторе. На половых губках... И внутри меня!

— А-а-а-а! - вскрикнула я, выгибаясь и не понимая, что он меня сейчас не услышит. — Нет! Я не могу... отпусти! Отпусти меня, я тебя убью!

Увы, мои бёдра перестали меня слушаться. Вместо того, чтобы плотно сжаться, они раскрылись перед напором сына. О, да! Навстречу! К его губам, которые обхватывали клитор, сосали, дразнили, кусали с нежной пыткой. А иногда его язык входил внутрь, проникал в киску, словно пробовал её на вкус - соль, море, женский сок, стыд, наслаждение.

А потом Макс вынырнул, переводя дыхание. Но разве мне стало от этого легче? Он тут же на мгновение присосался к крупному, твердому соску:

— Ты еще не созрела пуститься наутек? Или попросить меня о чем-то большем?

— А-а-а! — вскрикнула я, когда его рот оторвался от соска с мокрым, похабным чмоканьем.

Мое тело выгнулось дугой – навстречу. Грудь - тяжёлая, набухшая, - задрожала от холода остужающего ветерка и от зноя палящего солнца... Нет! От воспоминаний о прикосновениях его губ, его языка. От того, что этот язык только что был внутри меня. Сыну не надо спрашивать - он уже сделал меня своей любовницей. Без разрешения, без оглядки на мораль...

— Я... я тебя ненавижу... Ты гад... ты подонок... Я тебя... накажу...

Но он только нагло улыбнулся:

— Я тебя запятнал. Ты - водишь и твоя очередь нырять, стянуть с меня шорты и... Понимаешь, о чем я?

Я замерла с распахнутыми от ужаса глазами.

— Ты!.. Ты с ума сошёл!.. – мой голос звучал глухо, я все еще не верила, что сын мог предложить матери такое. - Я не могу. Я не должна. Я же твоя мать...

Но моё тело уже полностью вышло из-под контроля. Руки сами собой потянулись вниз, спуская шорты, цепляющиеся за вздыбленное нечто, которое я еще не могла осознать, не могла назвать, но что уже мечтала вобрать в рот.

— Я тебя ненавижу! – прошептала я, чувствуя, как по щекам покатились слёзы бессилья, смешиваясь с морской водой. - Я тебя ненавижу... За это... За всё...

А сама покорно опустилась на колени, погрузившись в воду с головой. И он передо мной - толстый, тяжёлый, пульсирующий, с набухшей головкой – всё это ощущалось не размытым зрением, а моим естеством. Он стоит на меня. Он стоит из-за меня. Он стоит для меня.

И мои дрожащие губы охватили головку. Ох, как же это сладко: когда мой шустрый язычок скользит по уздечке, ласкает навершие, а губы – медленно и в то же время жадно, - двигаются вниз, принимая великолепный член. Но мой теперешний любовник наверняка хочет большей интенсивности, и моя голова услужливо закивала несмотря на сопротивление воды. Я сосу собственному сыну! Я пыталась взять в рот глубже, чтобы доставить настоящее блаженство своему любовнику. И самой получить еще большее наслаждение, послушно отсасывая.

Я держалась до последнего, пока легкие не начали гореть, а минет не стал лихорадочным. И наконец взметнулась на поверхность, с хрипом, с кашлем, с всхлипом. Но отдышаться мне не дали: губы сына впились в мой рот. Жестко. Глубоко. С языком, который недавно был внутри моего влагалища, с губами, которые только что сосали мои соски, с дыханием, которое пахло моим стыдом. Он целовал меня так, будто забирал последнее, что у осталось - моё сопротивление. Моё «мама»...

Я вскрикнула раненной чайкой, когда его руки резко схватили меня за бёдра и развернули. Грубо, властно, словно я уже не человек, а его игрушка, которую он волен сломать. Или поиграть так, как ему вздумается.

— Нет... Нет, нельзя... Не надо, – простонала я.

Но моя спина уже сама прогнулась, а попка отклячилась, и я почувствовала, как его член, горячий, неимоверно жесткий, скользит, трётся под водой между ягодиц, отчего киска сочится, уже нетерпеливо пульсирует, уже готова. Ну, же! Я хочу этого, как бы страшно это не звучало для матери!

И тут над ухом прозвучал вкрадчивый голос с чувствующейся усмешкой завоевателя, пришедшего услышать о капитуляции:

— Скажи сама, скажи, что хочешь, чтобы я вошел...

Как трудно произнести это! Как трудно сказать собственному сыну, что я хочу заполучить его член туда, куда ему нельзя ни в коем случае, но куда мне сейчас хотелось больше всего на свете...

Но я уже была сломана, я полностью капитулировала, и если мой сын хочет услышать из уст матери, что...

— Возьми меня! Да! Я хочу... хочу, чтобы ты... вошёл в меня... Пожалуйста! Иначе я не выдержу... сгорю...

Но сыну и моего лихорадочного признания было мало!

С улыбкой в голосе он промурлыкал:

— Хочу, чтобы ты вставила мой член сама, своими нежными пальчиками...

Я была давно и полностью подчинена. Сын хочет, чтобы я перестала быть матерью? И стала женщиной, которая уступает?.. Которую берут без спроса?.. Да! Я готова стать той, кем он хочет её видеть - той, кто сама напрашивается на член.

Я медленно, будто это происходит не со мной, просунула руку между широко раздвинутых бедер. Сын чуть опустился в воде, и мои пальцы почувствовали неимоверную мощь и жесткость. Я на мгновение замерла, ощущая обжигающее прикосновение раскаленной головки к пульсирующим, набухшим половым губкам... А потом ввела навершие в дырочку, жаждущую проникновения...

— А-а-ах, - сорвался стон от неимоверного наслаждения, а ведь головка члена только раздвинула самый вход во влагалище.

Но мне этого мало, и я начала медленно насаживаться на здоровенный, жесткий стержень, ощущая, как он постепенно растягивает меня...

Над моим ухом раздалось рычание:

— Ох, какая же ты игрунья, но я уже не могу терпеть!

И здоровенный фаллос был забит в меня одним рывком, сразу достав до матки! Ох, я не была готова к таким габаритам! И несмотря на дикое возбуждение почувствовала, что мое влагалище растянуто до предела... Разорвано...

Но сейчас моя участь такая – ублажать собственного сына, чего бы мне это не стоило! Но как же это хорошо! Макс двигался не спеша, наслаждается родной матерью в самом грешном смысле этого слова, и я принялась двигать бедрами навстречу, ощущая, как член заполняет меня всю, принося неимоверное удовольствие.

Я вскрикнула, чувствуя, как оргазм поднимается такой бурной волной, какую никогда не видели на этом южном море, и...

— Н-е-е-е-е-е-т! – закричала я, понимая, что случилось невозможное – я кончаю с собственным сыном!

Но влагалище уже сжалось в спазмах, мышцы бёдер напряглись до боли, живот пульсировал, а из горла рвался хриплый, животный стон.

Нет! Я кончила. Слишком быстро. Слишком сильно. Слишком громко. Волна за волной, судорога за судорогой мышцы влагалища сжимали член.

— Я... я не... не хотела... Это произошло... произошло не со мной, - захрипела я, когда умопомрачительный оргазм перестал терзать мое тело. - Не надо... Я не... я не такая... Я же... мать...

Мне стало так стыдно, что я едва не потеряла сознание. Но что мне теперь делать? Утопиться? Или бежать от своего сына, сотворившего со мной такое? С кем я сотворила такое?

Плохо соображая от ужаса, я вырвалась — резко, как будто лишь сейчас почувствовала, что пропала. Только мысли бились в голове: «Нет! Нет! Нет! Я не могла! Я не должна была! Что я наделала?! С собственным сыном! Почему я его не остановила? Почему я не остановилась сама?». Скорее прочь – к одежде... к прошлой жизни, где я – просто заботливая мать, верная жена – не шлюха, не грешница, не женщина, которая кончила с членом родного сына внутри.

На этот раз удалось не упасть, и ноги вынесли меня на горячий песок.

Я лихорадочно попыталась расстегнуть сумку... И случайно оглянулась. Мой сын приближался! Не спеша, уверенный, спокойный... И со все еще вздыбленным, огромным членом впереди, который нес, как мой приговор. Я всхлипнула и закрыла лицо руками, ощущая себя загнанным зверем. Загнанным не охотником, медленно приближающимся к добыче, а самой собой – от вида великолепного члена у меня между ног опять всё сладко напряглось, и на песок капнула новая капля соков, которые вроде бы были смыты морской водой.

В глазах сына – приговор. В моих мгновенно набухших сосках – приговор. Между моих бедер - приговор. И, едва Макс повел бровью, я обреченно легла на спину и широко раздвинула ноги – покорная жертва, приговоренная к казни. Раздвинула по одному-единственному движению бровей.

И он прижал меня к раскаленному песку, жар которого был гораздо менее значим, чем жар члена моего сына, прижатого к пульсирующим половым губкам. Члена моего сына. Моего любовника.

— Ты подонок... - захрипела я, чувствуя, как две слезинки стыда и позора сбежали к вискам, - Я тебя ненавижу... Я тебя убью, если ты посмеешь... посмеешь сделать это опять...

Но мои пальчики уже вцепились в толстый, влажный от воды член и ввели его во влагалище, снова выделяющее соки, мокрящие песок под попкой.

На этот раз вода, замедляющая движения, Максу не мешала. Он, привстав на руках, начал забивать свой член в меня без малейшей жалости, яростно двигая бедрами, засаживая так, что головка чувствовалась где-то глубоко-глубоко, по ощущениям чуть не протыкая живот под сердцем; попка с каждым ударом приподнималась над песком; груди увесисто мотались, едва не подпрыгивая до подбородка и норовя оторваться...

Не знаю, сколько времени прошло, пока сын жестко трахал стонущую и вскрикивающую мать. Каждый выход - пытка. Каждый вход - казнь. Я билась под своим нежданным любовником, как муха в тенетах паука. Но только умоляла: «Глубже! Больше! Сильнее!». И...

— Да-а-а! – закричала я, когда новая пульсация поднялась, как водоворот, как землетрясение - от промежности и на периферию, включая каждую клеточку тела. – Да-а-а-а!.. Вот так!.. Я твоя!.. Ты – лучший!..

По-моему, я даже несколько выпала из реальности, поглощенная своими ощущениями. А когда открыла глаза, то увидела перед собой улыбающееся лицо сына:

— Не думал, что ты такая горячая! Но я еще не закончил... Всегда мечтал финишировать тебе на мордашку, на сиськи. А ты этого хочешь?

Я улыбнулась, чувствуя, как жесткий член до сих пор распирает меня до невозможности, а мышцы влагалища всё ещё упруго охватывают его в последних отголосках оргазма.

— А ты посмеешь?

Для меня ответ был очевиден – я хотела этого. Хотела ощутить его сперму кожей лица, грудей. На губах, на сосках. Хотела стать для него развратной до конца, его шлюхой, в конце концов.

Он в ответ только улыбнулся и встал. На краткий миг я ощутила боль потери... Но сын ждет, когда мать предстанет перед ним, как полотно для написания развратной картины не кистью, но спермой.

Я села перед Максом на колени и взглянула снизу вверх:

— Нет... - я хотела позлить сына. За всё, что он со мной сделал. За то, что превратил в свою сучку – это уже было ясно нам обоим. - Я тебя ненавижу. Я тебя убью, если ты посмеешь кончить мне в рот и на сиськи.

Я чувствовала его взгляд. На своём языке. На губах. На глазах, в которых, и это мы оба знали, отражалась моя слабость, моя покорность. Моя готовность быть использованной... Даже если это означает стать порнозвездой, которая делает всё на потребу публике. Разве я могла иначе? Ведь он уже оттрахал свою мать так, что она дважды кончила, как последняя сучка! А теперь стояла на коленях перед своим хозяином, широко открыв рот и высунув язык лопаткой, покорная и вожделеющая того, что он со мной хочет сделать.

И...

И первая струя - горячая, густая, животная, - ударила прямо в центр языка. Вторая — в угол рта, по губе. Третья – хлестнула через всё лицо, оставляя след по диагонали. А потом – на грудь, на соски...

Макс уделал меня всю! Сперма стекала по подбородку, покрывала соски, скользила в ложбинке между грудей, текла вниз, заползая под лобок, холодя половые губки и капая в конце концов на песок.

— Господи, сын, откуда в тебе столько?

— Откуда? Годы. Годы, мама. Годы, когда я смотрел на тебя. Когда ты ходила по дому в коротких халатиках. Когда наклонялась. Когда смеялась, вздрагивая бюстом. Ни одна девушка не могла меня полностью опустошить. Я накапливал. Для тебя. Только для тебя. Чтобы однажды — вот так — вылить всё. На твоё лицо. На твою грудь. В твой рот. Чтобы ты знала — ты моя.

Макс отвернулся на мгновение.

— Но я выплеснул еще не всё. Сейчас я проголодался, ну его - это купание-загорание, поедем в ресторан. И там ты мне отсосешь под столом. А может еще в машине – если ты будешь ехать, как обычно с черепашьей скоростью... Потом еще немного покупаемся, а вечером снова продолжим в номере...

— Ты серьезно? Или издеваешься? Под столом в ресторане? В машине, когда мимо проезжают автомобили? И потом предлагаешь продолжить? Родной матери – с собственным сыном? Никогда!

Я медленно встала с колен, обтекая пряной, пахучей спермой, обтекая запахом животного секса. Мы оба знали, что я снова и снова буду той сучкой, которую Макс может трахать, которой может давать в рот - когда захочет, где захочет и как захочет.

— Ну, а сейчас мне можно искупаться, чтобы смыть с себя всё это? – смиренно произнесла я, проведя ладонью возле сосков, с которых всё ещё капала сперма. – Кстати, боюсь купальник мы утопили, и у меня остался только один...

— Можешь купаться в футболке. О-о-о! Представляю, как ты будешь выглядеть в мокрой ткани, обрисовающей твои тяжёлые груди, как соски будут нагло выпирать.

— Дурак! Купим новый...

И я, легкая, обновленная, окрыленная, побежала в море...