Дверь кабинета захлопнулась за мной с таким тихим, окончательным щелчком, будто это крышка гроба. Я ещё слышала сдавленный смех кого-то из группы и голос профессора Белова: «Следующий». Но это было уже как из другого измерения.

Я постояла секунду в пустом коридоре, сжимая в потных пальцах зачётку. Внутри было чисто, слишком чисто. Рядом с графой «Сопротивление материалов» — аккуратная, безжалостная пропасть. Просто нет ничего. Ни подписи, ни штампа. Пустота.

Ноги понесли меня сами. Быстро, почти бегом, мимо расписаний, стендов с почётными профессорами. Горло сжалось горячим, едким комом, который нельзя было проглотить. Ещё секунда — и всё лопнет. Я ворвалась в туалетную комнату на первом этаже, где всегда пахнет хлоркой и тоской.

К счастью, никого. Я метнулась в последнюю кабинку, но передумала — не выдержу этого замкнутого пространства. Рухнула на холодную пластиковую скамейку у раковин. И тут прорвало.

Слёзы хлынули сразу, горячие и горькие, душили, смешивались с соплями. Я давилась, пытаясь плакать тише, но тело тряслось мелкой, унизительной дрожью.

— Дура, — прошипела я сквозь рыдания сама себе. — Полная, бестолковая дура. Два дня зубрила формулы, а он спросил про то, что было в одной сноске! Один вопрос! И всё...

Мысли бились, как пойманные птицы, больно ударяясь о стены черепа. Стипендия. Вот что было самым тяжёлым, самым конкретным гвоздём в груди. Повышенная стипендия — это были не просто деньги. Это были мамины сэкономленные на болгарке для перцев две тысячи в месяц. Это новая зимняя куртка, которую я откладывала уже полгода. Это возможность сказать: «У меня всё хорошо, я справляюсь».

А теперь — ничего. Теперь надо будет звонить, смотреть в пол и говорить: «Мама, пап, простите... Не сдала. Стипендии не будет». Я представила папино молчание, его усталый взгляд куда-то в сторону. Он не будет ругать. От этого только хуже.

Я уткнулась лицом в колени, всколыхнув запах дешёвого стиранного джинса. Всё, чего я так боялась, чего избегала все эти годы, учась на одни «отлично», настигло меня здесь, на этой холодной скамейке. Я провалилась. И мир от этого не рухнул, нет. Он просто стал серым, безнадёжным и очень, очень дорогим.

Я слышала, как хлопнула входная дверь, и в туалет ворвались чьи-то быстрые шаги на каблуках, смех, который тут же оборвался. Я резче повернулась к стене, надеясь, что меня не заметят.

— Опа, — раздался знакомый, чуть хрипловатый голос. Алины. — А что это наша отличница тут в соплях плавает?

Я не ответила, просто пыталась сглотнуть ком и вытереть лицо рукавом. Это было бесполезно.

Вторая фигура присела рядом. Это была Юлька. Я почувствовала её лёгкое прикосновение к спине.

— Ир, что случилось-то? Экзамен? Белов?

Я кивнула, не отрываясь от колен, и новый поток слёз покатился по щекам.

— Да ладно тебе! — Алина звонко щёлкнула зажигалкой, закурила. Запах тонких духов и дыма заполнил пространство. — Сопромат — это просто пиздец, а не предмет. Весь поток его на соплях и шпаргалках тянет. Ну не сдала и не сдала.

— Не... не понимаете, — выдавила я, голос был сиплым и чужим. — У меня... стипендия... Мне нельзя было...

— А, ну да, твоя священная стипендия, — Алина выдохнула дым колечком. — Ну и что? Ты на хлеб с водой теперь сядешь? Жить-то будешь. Родители помогут.

— Вот именно, — подхватила Юлька, её голос был мягче, но суть та же. — У тебя же все пятерки были, одна четверка — и что? Тебе красную получать что ли? Расслабься. Мы вот все с тройками ходим, и ничего, живые. Главное — процесс, весело же.

Их слова, которые должны были утешить, действовали как наждак по нервам. Они не понимали. Они жили в другой вселенной. Для них «жить» — это тусовки, новые ногти, посиделки в баре. Для меня «жить» — это высчитывать каждую копейку, чтобы не просить лишнего у дома, где и так считают каждую копейку.

— Вы не... не понимаете, — повторила я уже отчаяннее, поднимая на них заплаканное лицо. — Для вас «тройка» — это нормально. Для меня «не сдала» — это крах. Это я подвела всех. Я не могу просто «расслабиться»!

Мои слова повисли в воздухе, смешавшись с сизым дымом. Юлька отвела взгляд, немного смутившись. Алина же пожала плечами, её накрашенные глаза смотрели на меня с лёгким недоумением и даже раздражением.

— Ну, Ирин, драматизируешь. Мир не рухнул. Пересдашь в сентябре, и все дела.

— А пока что, — Юлька попыталась вернуть лёгкость в голос, — пошли с нами в кафешку? Отвлечёшься. Кофеек, пироженка...

Они искренне пытались помочь. Самый простым, доступным им способом. Но их предложение было как предложение тонущему человеку выпить коктейль. Мне было не до кофе. Во мне бушевало чувство полного, абсолютного провала, стыда перед родителями и страха перед будущим без этих денег.

Я снова покачала головой, свесила её, и тихие, безутешные рыдания снова затрясли моё тело. Они видели не просто слёзы по несданному экзамену. Они видели горе человека, у которого из-под ног выбили последнюю, хлипкую, но такую важную опору.

Алина и Юлька постояли ещё минутку в неловком молчании. Потом Алина бросила окурок в раковину.

— Ну ладно... Остынь тут. Если что — звони.

Их шаги затихли за дверью. Я осталась одна в компании с воющим эхом в груди и отражением в грязном зеркале — распухшее лицо, красные глаза, полная потеря. Их «нормально» было для меня пустым звуком. Моё «плохо» было единственной и неоспоримой реальностью.

Я умылась ледяной водой, которая не смыла тяжесть, а лишь вморозила её в кожу. Лицо в зеркале было бледным, с красными прожилками у глаз, чужим. Автоматом поправила волосы, собрала рассыпавшиеся из рюкзака ручки. Действия были медленными, будто под водой.

Выйдя из туалета, я не пошла в общежитие. Идти было некуда. Я побрела в пустынное в это время фойе главного корпуса и опустилась на потрёпанный кожзамный диванчик у огромной, пыльной пальмы. Сидела и смотрела в одну точку на потолке, где отклеивался уголок плитки. Мыслей не было. Была просто вата в голове и тяжёлый камень на месте сердца. Сначала думала о стипендии, о звонке домой, о родительских глазах, но это было слишком больно. Мозг, как перегоревший предохранитель, просто отключился. Я просто существовала, втягивая в себя запах старого паркета, пыли и отчаяния.

Так прошёл час. Может, больше. Я не смотрела на часы. Мимо пробегали студенты, кто-то смеялся, кто-то спорил о лекции. Их жизнь била ключом, моя — застыла в непробиваемом льду.

— О, призрак, — раздался голос рядом.

Я вздрогнула. Алина стояла передо мной, держа в руках бумажный стаканчик с кофе. Она выглядела как обычно — уверенно, немного насмешливо.

— Ты всё ещё здесь торчишь? — спросила она и, не дожидаясь ответа, плюхнулась на диван рядом, раздавив пустую пачку сигарет в кармане куртки. — Юлька уехала, кстати.

Я молча кивнула. Мне не хотелось говорить.

— Слушай, — Алина отхлебнула кофе и посмотрела на меня прищурившись. — А ты в деканат сгоняла? Уточнить насчёт стипендии-то? Мало ли, правила поменялись... Может, с одной несданной хернёй и оставят?

Её слова задели какую-то живую, но слабую ниточку внутри. Призрачная, абсурдная надежда. Я тихо прочистила горло.

— Нет... не сгоняла.

— А надо бы. Авось пронесёт.

— Не пронесёт, — голос мой звучал плоским, без эмоций. Я знала устав. Знание правил было моей броней. — Повышенная — только если все зачёты и экзамены в сессию сданы в срок. Без исключений.

— Жёстко, — выдохнула Алина, покачивая стаканчиком. — Жаль, блин. Деньги-то не лишние.

Она помолчала, оценивающе разглядывая мой профиль. Потом резко обернулась, убедившись, что вокруг никого близко нет, и придвинулась ко мне так близко, что я почувствовала запах её кофе и сладких духов.

— Слушай, Ирин... При Юльке я не стала говорить. Она у нас ещё та ханжа под маской бунтарки. Но... есть способ один. Проверенный.

Я посмотрела на неё. В её глазах не было насмешки сейчас. Была какая-то деловая, конспиративная серьёзность.

— Какой? — спросила я, и в голосе прозвучала та самая слабость, та готовность ухватиться за любую соломинку, которую она, видимо, и ждала.

Она ещё раз оглянулась и прошептала мне прямо в ухо, тёплым, влажным от кофе шёпотом:

— Надо «дать». Понимаешь? Договориться.

Мир, который и так был серым, на секунду накренился. Я отодвинулась, чувствуя, как по спине пробежали мурашки.

— Д-дать? Что дать? У меня нет денег, Алина! — голос мой задрожал, слёзы снова подступили к глазам. — Ты думала, если бы у меня были деньги на взятку, я бы тут так... так убивалась из-за этой стипендии?!

Алина хмыкнула и откинулась на спинку дивана, будто объясняла что-то очевидное глупому ребёнку.

— Ну кто же про деньги, глупышка? Какие нафиг деньги? У Белова их и так, наверное, дохрена. Ему не деньги нужны.

Я смотрела на неё, не понимая. А потом поняла. И от этого понимания стало физически тошнить. Холод разлился по животу.

— Ты о чём? — прошептала я уже почти беззвучно.

— Да о чём, о чём... — Алина закатила глаза. — Мужчина он, Ира. Одинокий, сухой, занудный мужик. Ему власть нужна. Ощущение, что он может. Что он — бог. А ты... ты у него на крючке. Молодая, симпатичная, в отчаянии. Идеальный расклад.

— Ты предлагаешь мне... ему... — я не могла выговорить это. Слова застревали в горле, грязные и невозможные.

— Ну да, — Алина сказала это спокойно, будто предлагала сходить за сигаретами. — Отсосать. И ноги раздвинуть, если попросит. Час, полтора твоего «страдания» — и зачёт в зачётке. Стипендия сохранена, родители счастливы, жизнь налаживается. Простая арифметика.

У меня в глазах потемнело. Я схватилась за край дивана, чтобы не упасть.

— У меня есть парень, — выпалила я, и это прозвучало как самый жалкий, нелепый аргумент во вселенной. — У нас серьёзно. И я... я вообще...

— Девственница? — Алина закончила за меня, и в её голосе промелькнуло что-то между удивлением и насмешкой. — Ну, поздравляю, редкость. Но, честно? Для Белова это даже плюс. Ещё больше власти. Первая. Это ценится.

— Я не могу, — простонала я, закрывая лицо руками. — Это невозможно. Я не...

— Ну, блин, — Алина вздохнула с преувеличенным разочарованием. Она помолчала, глядя на меня, будто рассчитывая варианты. Потом её лицо снова озарилось идеей. — Ну, окей. Тогда вариант Б. Менее элитный, так сказать, но для тебя, может, и приемлемее.

Она снова наклонилась, и её шёпот стал ещё тише, ещё интимнее, отчего стало ещё гаже.

— В жопу тогда дай. Многие так делают. Это, типа, не считается за «полностью». Технически девственность при тебе. И парню, если когда-нибудь захочешь признаться (хотя зачем?), можно сказать, что изнасиловали, типа. Ты ж не виновата, давление, оценка. А для Белова — кайф тот же, власть, экзотика. Он, говорят, такое ценит.

Я сидела, не в силах пошевелиться. Её слова висели в воздухе, как ядовитый туман. Каждая фраза была чудовищной. «Вариант Б». «Технически». «Не считается». Это был разговор о моём теле, как о наборе деталей, которые можно сдать в аренду с наименьшим ущербом для «основного актива».

— Ты... ты с ума сошла, — хрипло сказала я, наконец найдя в себе силы поднять на неё глаза. В них, наверное, был ужас. — Это же... это изнасилование. Вымогательство!

Алина пожала плечами, её деловая серьёзность вернулась.

— Называй как хочешь. Я называю это — решить проблему. Ты думаешь, ты первая? Я тебе точно говорю — способ стопудовый. Он никогда не отказывается. И никогда не прокалывается потом. Молчание, понимаешь? Молчание — его часть удовольствия.

Она допила кофе, смяла стаканчик и встала. Смотрела на меня сверху вниз, и в её взгляде теперь читалось нечто вроде лёгкого презрения к моей нерешительности.

— Сиди, думай. У тебя времени до вечера, пока он в кабинете. А потом он уедет, и твой поезд, милочка, уйдёт. Вместе со стипендией, спокойным летом и лицом перед родителями. Решать тебе.

Она шлёпнула меня по плечу, слишком жестко, чтобы это было дружески.

— Варианты я тебе озвучила. Оба рабочие. Выбирай, какая часть твоего целкомудренного тела тебя меньше волнует. Или волнуйся дальше тут на диване. Как знаешь.

И, развернувшись на каблуках, она пошла прочь, её шаги гулко отдавались в пустом фойе. Я осталась одна. Но теперь это была не тихая апатия. Теперь внутри бушевал ураган из стыда, страха, отвращения и той самой, чудовищной, унизительной надежды. Её слова висели в ушах, как приговор. «Вариант А. Вариант Б. Стопудовый. Решать тебе». Я снова уставилась в ту же точку на потолке, но теперь я уже не просто видела отклеившуюся плитку. Я видела лицо профессора Белова. Холодные глаза за очками. Тонкие губы. И я пыталась представить то, о чём говорила Алина. И меня начало рвать. Тихо, судорожно, прямо там, на старом диване под пальмой.

Я сидела на диване, и мысли, от которых я бежала в апатию, нахлынули с утроенной, чудовищной силой. Только теперь это были не мысли о формулах или деньгах. Это были образы.

Вариант А. Его руки. Чужие, старческие, с проступающими венами. Запах лекарственного одеколона и пыли. Боль. Унижение. И самое страшное — взгляд парня. Его честные, тёплые глаза, в которых я потом уже никогда не смогу увидеть себя чистой. Это была бы настоящая измена. Не просто физическая — сокрушительная, духовная. Поломка чего-то самого важного внутри. «Ноги раздвинуть». Фраза звучала внутри, как удар тупым ножом.

Вариант Б. Алина называла это «технически». «Не считается». Мой замутнённый, истерзанный мозг лихорадочно цеплялся за эту спасительную софистику. Это же... не то место. Не то самое сокровенное. Это как... медицинская процедура. Грязная, отвратительная, но... локальная. Как вырвать зуб. Больно, унизительно, но потом — будто ничего и не было. Там. Где это важно. Для него. Для меня. Девственность останется при мне. Это же главный аргумент, да? Можно будет даже... не врать себе потом. Совсем. Просто вычеркнуть этот час из жизни. Сжечь.

«Это даже и не измена», — прошептала я сама себе, и голос прозвучал хрипло и неубедительно в пустом фойе. Но я повторяла это как мантру. «Не измена. Не считается. Вариант Б. Процедура».

И тут же всплывало другое: лицо мамы, которая зашивает уже третью дырку на моей старой зимней куртке. Папины руки, вечно в ссадинах и масле. Их гордость: «Наша дочь — отличница, сама пробивается». Этот взгляд гордости сменится на взгляд жалости и разочарования. «Ничего, дочка, бывает...» — скажут они. И это «бывает» убьёт меня вернее, чем любой Белов.

Внутри шла гражданская война. С одной стороны — ужас, брезгливость, страх боли, чувство, что я предаю саму себя. С другой — холодный, безжалостный расчёт. Стипендия. Лицо перед родителями. Возможность не смотреть в пол. Один час позора против месяцев нищенского существования и чувства вины.

Расчёт победил. Не героически, а с трусливым, мелким всхлипом. Я не чувствовала решимости. Я чувствовала окаменелое, ледяное отчаяние, которое приняло форму действия.

Я поднялась с дивана. Ноги были ватными. Я дошла до того же туалета, но уже не плакать. Я смотрела в зеркало на бледное, опухшее лицо. «Процедура», — беззвучно повторила я губами. Я умылась ещё раз, похлопала себя по щекам, пытаясь вернуть хоть каплю цвета. Расчесала волосы, хоть руки и дрожали. Поправила кофту. Это были не приготовления к соблазнению. Это были приготовления к казни. Я наводила марафет на труп своей гордости.

Дорога до кабинета на третьем этаже показалась бесконечным коридором в кошмаре. Я слышала, как громко стучит моё сердце, будто оно хочет вырваться и сбежать. У двери с табличкой «Проф. Белов А.К.» стояло ещё двое студентов. Я замерла в сторонке, у окна, делая вид, что смотрю во двор. Я ждала. Я молилась, чтобы они не ушли, чтобы Белов ушёл раньше, чтобы случилось чудо — пожар, наводнение, конец света.

Но чуда не произошло. Сначала вышел один, с облегчённой улыбкой, помахивая зачёткой. Потом, через несколько вечных минут, второй. Он вышел, хмурый, что-то бормоча себе под нос.

И тут он заметил меня. Это был Вадим, с нашего потока, весёлый балагур.

— О, Ирина? Ты что тут делаешь? — спросил он, нахмурившись. — Ты же уже сдавала сегодня утром, я видел.

Его вопрос ударил меня, как обухом. Вся моя хлипкая, ледяная решимость дала трещину. Я почувствовала, как по спине бегут мурашки стыда. Он знал, что я была здесь. Он видел меня в числе первых.

— Я... — мой голос сорвался. Я прочистила горло, глядя куда-то мимо него, на дверную ручку кабинета. — Хочу... про пересдачу спросить. Варианты, сроки...

Сказанное прозвучало дико. Все знали, что Белов не обсуждает пересдачи на пороге кабинета. Для этого есть заведующий кафедрой, деканат, чёткие приказы.

Вадим смотрел на меня с нескрываемым недоумением. Его взгляд скользнул по моему лицу, по моим неестественно прямым плечам.

— Окей... — протянул он недоверчиво. — Удачи, значит. Он ещё внутри.

Он покачал головой и пошёл дальше, обернувшись ещё раз на полпути по коридору. Я стояла, вжавшись в стену, чувствуя, как его удивлённый взгляд прожигает меня насквозь. Теперь он запомнит. Запомнит, как я стояла тут после провала. Запомнит мой странный вид.

Но отступать было поздно. Поезд, как сказала Алина, уходил. Сейчас или никогда. Я сделала шаг к двери. Потом ещё один. Подняла руку. Кулак повис в сантиметре от дерева. Внутри всё кричало, умоляло развернуться и бежать.

Я постучала. Три отрывистых, слабых стука.

— Войдите.

Голос из-за двери был сухим, без интонации. Я нажала на тяжелую ручку и вошла.

Кабинет был таким же, как утром: заставленные книгами стеллажи, тяжелый дубовый стол, запах старой бумаги, пыли и строгости. Профессор Белов сидел, склонившись над какими-то бумагами, и не поднял сразу головы, дав мне время ощутить всю тяжесть этого пространства. Я прикрыла за собой дверь, щёлкнув замком, хотя не собиралась этого делать. Инстинкт — закрыть позор от всего мира.

— Профессор... Алексей Константинович, — мой голос прозвучал тонко, как треснувший ледок. — Можно вас на минутку?

Он наконец поднял голову. Очки блеснули в свете настольной лампы, скрывая глаза. Его лицо было непроницаемой маской — ни удивления, ни интереса.

— И... Кудрявцева? Что вам? — Он произнёс мою фамилию так, будто сверялся со списком в памяти. Безличное «что вам» повисло в воздухе вместо «что случилось».

Я сделала шаг к столу, ноги едва слушались. Внутри всё сжалось в ледяной ком.

— Я... я хотела спросить... насчёт пересдачи. По сопромату.

Он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы перед собой. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне.

— Это не ко мне, — отрезал он чётко. — График пересдач, заявления — это в деканате. На кафедру. У меня правила не меняются.

— Я знаю, — поспешно выпалила я, чувствуя, как горит лицо. — Но... вы же ещё не сдали экзаменационный лист в деканат... Я видела, он у вас...

Я указала взглядом на папку на краю стола. Утром он вкладывал туда мою пустую зачётку.

Его брови чуть приподнялись. В кабинете стало тихо, слышно было только тиканье настенных часов.

— И что? — спросил он медленно, растягивая слова. — Вы же уже сдавали сегодня. И не сдали. Придёте в сентябре, когда как следует подготовитесь.

Это был мой шанс. Последний жалкий шанс всё остановить, выбежать отсюда и принять свою судьбу. Но ноги не повернулись. Я вспомнила взгляд Вадима. Слова Алины. Сумму стипендии.

— Я уже... подготовилась, — прошептала я, и мой взгляд упал на пол. Губы дрожали.

Наступила долгая, мучительная пауза. Он смотрел на меня. Я чувствовала этот взгляд на своей коже, будто рентгеновский, видящий всю мою ложь, весь мой ужас и отчаяние.

— Очень хорошо, — наконец сказал он, и в его голосе появилась какая-то новая, скользкая нота. Он не улыбался. — Закройте дверь на замок.

Приказ. Простой и недвусмысленный. Я обернулась к двери, движения были деревянными. Мои пальцы нашли маленькую кнопку-защёлку, щёлкнули ею. Звук был оглушительно громким в тишине. Теперь мы были заперты.

— Подойдите к столу.

Я подошла, остановившись в метре от него. Мне казалось, он слышит, как стучит моё сердце.

— Ну? — он кивнул в мою сторону. — Что у вас? Показывайте.

Я замерла, не понимая. «Показывать»? Показывать что? Знания? Я беспомощно посмотрела на него.

— Где ваша... подготовка? — он спросил с лёгкой, леденящей душу насмешкой. Его взгляд медленно, неспешно опустился с моего лица вниз, к моим ногам, и снова поднялся, задержавшись на уровне моей юбки.

Понятие пришло не сразу. Потом волна жгучего, всепоглощающего стыда накрыла меня с головой. Кровь ударила в лицо, но следом по телу пробежал ледяной озноб. Я стояла, не в силах пошевельнуться, чувствуя, как этот взгляд будто сдирает с меня ткань.

Он молчал, ожидая. Его палец слегка постукивал по столешнице. Тиканье часов стало невыносимым.

— Я... — голос сорвался. Я попыталась сделать то, что, как мне казалось, должна была сделать. Я неуверенно, дрожащей рукой, взялась за подол своей скромной юбки и приподняла его на сантиметр, два. Показав колени и часть бедра. Глупо. По-детски нелепо.

Профессор Белов медленно, с преувеличенным разочарованием, покачал головой. Его взгляд снова упал туда же.

— А говорили, что подготовились, — произнёс он тихо, и в этой фразе была уже откровенная, унизительная издевка.

И тут, наконец, до меня дошло. До самой жуткой, потаённой глубины. Он кивал не на юбку. Он кидал взгляд туда, под юбку. Он ждал, что я сама... что я...

Мир сузился до точки. Мысли прекратились. Во мне остался только животный страх и чёткая, как команда, мысль: «Чтобы это кончилось. Чтобы это кончилось быстрее.»

Дрожащими, не слушающимися пальцами я потянулась к поясу. Расстегнула пуговицу на талии. Потом крючок. Шов на колготках под трусиками был холодным и липким на коже. Я зажмурилась на секунду, делая последний, страшный вдох, и наклонилась. Сдвинула колготки вместе с трусиками вниз по бёдрам, до колен, а потом, пошатнувшись, стянула их полностью, снимая с одной ноги, потом с другой. Комок тёмного хлопка и нейлона остался лежать у моих ног на полу, жалкий и красноречивый.

Я не смотрела на него. Не смотрела на профессора. Я уставилась в книжный корешок на полке за его головой, пытаясь отключиться. Потом, помня его намёк, я снова взялась за подол юбки. На этот раз я задрала его выше, выше колен, открывая взгляду то, что теперь было прикрыто только колготками до середины бедра и задиравшейся тканью юбки. Я стояла, голая под ней, в центре комнаты, и ждала следующей команды. Ждала, когда начнётся эта «процедура». Всё внутри превратилось в лёд. Даже стыд. Оставался только всепоглощающий холод и тиканье этих чёртовых часов.

Я стояла, застывшая, с подолом юбки, зажатым в побелевших пальцах, открытая и беззащитная. Стыд был таким острым, что перешёл в нечто иное — в оцепенение, в наблюдение за собой со стороны.

Профессор Белов не двигался какое-то время, просто изучая меня своим холодным взглядом. Потом его указательный палец медленно указал на клубок ткани у моих ног.

— Положите их сюда, — он постучал ногтем по чистой, полированной столешнице рядом с папкой с экзаменационными листами.

Приказ был настолько неожиданным, настолько лишённым всякого смысла, кроме унижения, что я на секунду замерла. Затем, на автомате, я наклонилась, подняла свои скомканные трусики. Они были ещё тёплыми. Я ощутила их скромный, дешёвый хлопок, тонкую резинку. Рука дрожала, когда я протянула их и положила на указанное место, на темное дерево. Они лежали там, крошечное, жалкое пятно интимности на столе власти.

Он посмотрел на них, потом на меня. Без выражения. Потом медленно, с какой-то почти научной любознательностью, поднял их. Не спеша развернул, держа за резинку. И поднёс к лицу.

Я задохнулась. Меня стошнило бы, если бы в желудке было что-то кроме пустоты и желчи. Он закрыл глаза и сделал лёгкий, но глубокий вдох, как сомелье, нюхающий редкое вино. Его ноздри чуть дрогнули. В уголке его тонкого, всегда поджатого рта, дрогнула едва заметная мышца. Не улыбка. Скорее... удовлетворённое понимание. Свежесть, стиральный порошок, и под ним — едва уловимый, чистый, молодой запах меня. Он вынюхивал мой стыд, мою чистоплотность от бедности, мою незапятнанность. И ему это нравилось.

— М-м, — негромко произнёс он, опуская ткань обратно на стол. Это был первый звук, похожий на одобрение.

Потом он, наконец, пошевелился. Плавно развернул своё массивное кресло к себе лицом, чтобы между нами не было преграды в виде стола. Его руки опустились на пряжки ремня. Металл цокнул. Змейка ширинки зашипела, расстегиваясь. Звуки были чудовищно громкими.

Я не могла отвести глаз. Ужас и какое-то гипнотическое, болезненное любопытство парализовали меня.

— Идите сюда, — сказал он тихо. Голос был низким, властным, но без грубости. В этом была своя особая, леденящая мерзость. — Сами... Давайте.

«Сами». Это слово обожгло. Он не собирался меня трогать, хватать, насиловать в привычном смысле. Он хотел, чтобы я сама это сделала. Чтобы я добровольно, в полном сознании, опустилась на эту пропасть. Это была кульминация его власти.

Ноги подкосились. Я опустилась на колени на старый, колючий ковёр. Запах пыли ударил в нос. Я оказалась прямо перед ним, между его расставленных ног в дорогих, отглаженных брюках.

Он не помогал. Он просто откинулся в кресле, положив руки на подлокотники, и смотрел сверху вниз, как на интересный эксперимент.

Мне пришлось самой потянуть за ткань его брюк и кальсон. И тогда я увидела его член.

Он уже был наполовину возбужден. Не молодой, не красивый. Бледный, с синеватыми прожилками, с толстым жгутом вен. Головка, крупная и тёмно-розовая, уже была влажной, выделяя прозрачную, липкую каплю. От него пахло... чужим телом. Тёплой кожей, мылом и чем-то острым, мужским, совершенно чуждым мне. Запах, который я знала только по намёкам от парня, когда мы целовались, но никогда так... близко, так откровенно.

— Ну же, — произнёс он, и в голосе прозвучало нетерпение.

...

Продолжение на бусти: https://boosty.to/bw_story

Подписывайтесь!

***

Поддержать автора можно и нужно на бусти: https://boosty.to/bw_story

Донаты приветствуются! ;) Ваша поддержка очень важна для меня!