В своем новом историческом рассказе я применил приём «исторического расследования» якобы прошлого своего рода и как бы открыл семейную тайну, бережно хранимую в архивах моего деда. Будто бы в далёком XVIII веке, в одном из поместий Речи Посполитой, жила моя прапрабабка– пани Беата. Женщина статная небывалой красоты, с волосами цвета воронова крыла и взглядом, который мог заморозить или растопить любое мужское сердце. Её супруг, шляхтич Владислав, прославленный воин, в стенах родного дома смиренно преклонял колени перед своей пани. Такова была изысканная и строгая галантность шляхты того времени: мужчина-воин обязан был благоговеть перед своей дамой сердца, и целовал ей не только руки, но и ноги, обутые в сафьяновые башмачки.

Беата воспринимала эту власть как дар свыше и свой долг. Она была полновластной хозяйкой не только поместья, но и души и тела своего супруга. Её слово, произнесённое тихим, уверенным голосом в гостиной, пахнущей воском свечей, было законом. Малейшее промедление в исполнении – провинностью. А для каждой провинности у пани Беаты был справедливый инструмент воспитания: связка гибких берёзовых розог, хранящихся всегда наготове в дубовой кадке с солёной водой, дабы придать им должную гибкость.

Суд она вершила в своём будуаре, обитом штофом цвета спелой сливы. Муж стоял перед ней на коленях на прохладном паркете, принимая и её тихий приговор, и последующую кару. За праздное слово, сказанное за столом, за неисполненное поручение, за тень неповиновения в взгляде – её рука, ловкая и сильная в кружевной манжете, опускала розги с холодной, ритуальной строгостью. Она видела в этом своё предназначение: воспитать из мужа-подданного идеального слугу и рыцаря её сердца, оттачивая его волю, как клинок. Парадокс же заключался в том, что Владислав не просто терпел, но жаждал этой очистительной боли. После порки, когда воздух ещё звенел от свиста прутьев, он, испещрённый алыми полосами, с обожжённой, но просветлённой душой, целовал руки и стопы своей Беаты с новым пылом, умоляя о строгости и внимании. В этой системе ценностей наказание становилось актом высшей интимности и доверия, подтверждающим полное растворение его воли в её воле.

Беата не была тираном. Она была адептом старого, изысканного порядка, где преклонение мужчины было почётной службой, а строгость женщины – доказательством её высокой, требовательной любви. Вдохновлённый этой придуманной историей и находя отголоски подобных чувств в собственном сердце, я решился и написал письмо своей жене, Ирине.

Написал его пером на грубоватой бумаге, вложив в конверт, запечатанный сургучом. В письме я умолял её принять бразды правления, предлагал себя в безоговорочные слуги: содержать дом в безупречной чистоте, стирать её бельё, стоя на коленях, готовить изысканные блюда и подавать их, не поднимая глаз. Я обещал ухаживать за её обувью, мыть, чистить и благоговейно целовать каждую её изящную туфельку. А за любую провинность я просил одной милости: наказания розгами, для моего же исправления и воспитания истинной покорности. Я клялся, что после каждой порки буду в благодарности целовать ту руку, что меня секла, и те ноги, перед которыми преклоняюсь. Даже если они будут в пыли дороги с её любовного свидания. Я благодарил её за то, что она просто есть – моя жена и, как я надеялся, моя Госпожа.

Привожу текст этого письма, написанного вычурным слогом той эпохи, утончённого галантного века.

Сударыня моя и бесценная Госпожа Ирина,

Да позволено будет недостойному рабу вашему и супругу дерзнуть предстать пред светом очей Ваших не с речью, но с письмом, дабы излитая на бумагу мысль моя, свободная от робости языка, смогла достичь высочайшего Вашего разумения. Сим пером, что трепещет в руке моей, как трепещет и сердце при одном воспоминании о Вашем образе, предпринимаю я попытку выразить чувства, кои долго таились в потаённых сундуках души моей, ныне дерзновенно отпираемых.

Долгое время размышлял я о сути союза нашего и о предназначении мужа пред своей повелительницей. И пришёл к непреложному убеждению, что истинный порядок вещей и высшая гармония заключаются в ясном и строгом распределении ролей. Посему смиренно, но с пламенной надеждой в груди, падаю к стопам Вашим, о Прекраснейшая, и умоляю: примите бразды правления не только над домом нашим, но и над волей моей, над каждым помыслом и движением моим. Воззрите на меня не как на равного, ибо в свете Вашей добродетели и величия я равен быть не могу, но как на слугу верного, на вассала сердца Вашего, чья единственная честь и слава — в безупречном служении Вам.

Я обязуюсь, клянусь всем, что есть для меня свято, содержать обитель Вашу в безупречной чистоте, дабы каждая вещь радовала взор Ваш. Бельё Ваше тончайшее буду стирать собственноручно, стоя на коленях пред тазом, в воде, омывшей драгоценности тела Вашего, видя в сём не труд, но благодать. Кухню нашу превращу в алтарь, где каждый день буду с молитвенным усердием творить изысканные яства, дабы угодить вкусу Вашему, и подносить их, не смея возвести очей на сияние лика Вашего. Обувь Вашу, каждую изящную туфельку, каждую сандалию, буду мыть, чистить, натирать с благоговейным тщанием, целуя её по завершении труда в знак полнейшего преклонения.

Но дабы служение сие было истинным, а не формальным, требуется строгий и справедливый Суд. А потому осмеливаюсь просить у Вас, моя Госпожа, величайшей милости — милости взыскания. За малейшую провинность — будь то пылинка, дерзнувшая осесть на лакированной поверхности комода, суп, лишённый должной степени солёности, или, спаси Боже, тень небрежности во взгляде моём, — умоляю Вас, не щадите меня. Дайте мне величайший дар исправления — наказание розгами. Пусть боль телесная, назначенная Вашей справедливой десницей, выжжет из души моей всякую скверну непослушания, нерадения и самости, отточит волю мою, как клинок, и возвратит на стезю истинной, животворной покорности.

Верю и знаю, что после каждой казни, когда воздух утихнет от свиста гибких прутьев, душа моя, очищенная и просветлённая, исполнится лишь новой, неописуемой благодарности. И тогда, с жаром обновлённой преданности, осмелюсь я в почтительном трепете припасть устами к деснице Вашей, что меня секла, и к стопам Вашим, пред коими лежит вся жизнь моя. И даже если стопы те будут в пыли дальней дороги, ведущей Вас к иным удовольствиям или свиданиям с другими мужчинами, пыль сия будет для меня сладчайшим нектаром.

Примите же, о Госпожа моя несравненная, сей акт полнейшего предания себя в Вашу волю. Благодарю Всевышнего и судьбу лишь за одно — за то, что Вы есть. Вы — солнце моего небосклона, повелительница моего сердца и, смею надеяться отныне, милостивая и строгая Госпожа недостойного слуги Вашего.

На веки вечные Ваш покорнейший слуга и супруг, Александр.

Пока Ирина читала, я стоял на коленях на современном ламинате, но духом был там, в XVIII веке. Она читала и на её губах блуждала немного загадочная и властная улыбка.

«Ну, что же, литератор, – сказала она, положив письмо на стол.

– Если ты так жаждешь дисциплины и порядка... попробуем. Встань. Принеси мне из спальни мои чёрные туфли на шпильке».

Я принес. Ирина обулась, велела мне склониться ниц и, поставив мне ногу в туфельке на голову, произнесла:

— С этого момента ты мой муж-подкаблучник и мой верный раб. Принимаю твою служение как твоя Госпожа! Целуй ногу.

И я припал устами к её туфельке.

С этого посвящения и началась моя новая, странная и немного безумная жизнь. Ирина стала постепенно превращаться в пани Ирэну.

Здесь я должен создать словесный портрет моей жены. Дело в том, что именно с неё был списан портрет пани Беаты. В общем пани Беата и пани Ирэна это одно и то же, та же сущность, только разделённая веками.

Моя жена из тех женщин, чьё появление в комнате мгновенно привлекает взгляды. Высокая, с точёной фигурой и царственной осанкой, она обладает врождённой грацией, словно выпускница школы бальных танцев. Её длинные чёрные волосы, блестящие и ухоженные, то спадают свободными волнами на плечи, то бывают собраны в строгую причёску, подчёркивая открытость её лица.

Лицо Ирины можно назвать выразительным и эффектным: чётко очерченные скулы, острый подбородок, тонкий нос. Особое очарование придают ей глубокие, тёмные глаза с длинными ресницами — они смотрят уверенно и немного загадочно, в их блеске читается ирония и непоколебимая внутренняя сила. Её губы, яркие, твёрдо очерченные, всегда украшает сдержанная, но чувственная улыбка.

Ирина одевается со вкусом: будь то строгая белая блузка и элегантная юбка-карандаш, эффектное вечернее платье насыщенного изумрудного цвета или изящная чёрная комбинация — в любом наряде она выглядит безупречно и элегантно. Её маникюр и утончённые украшения лишь подчёркивают её безусловную женственность и любовь к деталям.

В её облике ощущается сила и спокойная уверенность. Она привыкла быть хозяйкой положения в любой ситуации.

Первые дни были пробными. Я ревностно выполнял все обязанности: мыл полы, гладил её блузки с особым тщанием. Но ошибки были неизбежны. Первое серьёзное наказание случилось, когда я недостаточно хорошо отполировал её высокие кожаные сапоги.

«Это не блеск, это матовость, – холодно констатировала она.

– Принеси инструмент».

Инструмент – связку тонких, гибких ивовых прутьев – мы нарезали вместе, и хранился он на почётном месте в спальне, в высокой фарфоровой вазе. Ритуал был выдержан: я сам принёс розги, раздетый, встал на колени у кресла, в котором она восседала, склонился и подал ей связку прутьев. Потом улёгся на лавку для приготовленную для наказания лавку.

Первый удар заставил вздрогнуть всё тело. Это была не ярость, а та самая холодная, методичная строгость, как у выписанной в рассказе пани Беаты. Двадцать пять ударов. Каждый обжигал кожу и сознание. После этого, со слезами на глазах от боли и катарсиса, я целовал руки жены, потом её стопы. И странное дело – в её глазах я увидел не злорадство, а сосредоточенную заботу хранительницы порядка. Она провела пальцами по моим горячим плечам: «В следующий раз сделаешь лучше».

Постепенно игра стала нашей реальностью. Ирина стала давать мне больше личных поручений: помогать ей одеваться, принимать ванну, сушить ей волосы. Каждое утро я начинал с того, что становился на колени у кровати, целовал её ногу и получал задания на день. Каждый вечер отчитывался. Она стала носить более изящную, чуть более строгую домашнюю одежду, и даже её походка слегка изменилась – стала ещё более плавной и властной.

Однажды вечером она вернулась поздно слегка не трезвая, от подруги, как она сказала. Но сердце моё сжалось, я заподозрил иное... Я встретил её в прихожей, опустился на колени и, не поднимая глаз, склонился к её ногам. Я снял её туфли и, как и обещал, благоговейно прикоснулся губами к её ступням.

«Ты исполняешь свои клятвы, – тихо сказала она сверху. – Это хорошо. Приготовь мне ванну. А после... ты можешь помассировать мои ноги».

Я понял тогда суть. Это была не просто игра в наказания. Это была архитектура новых отношений. Её власть была не деспотичной, но абсолютной. Моё подчинение было не слишком унизительным поскольку добровольным. А розги были лишь самым острым, болезненным и потому эффективным инструментом настройки этой сложной системы. Они напоминали мне о моём месте, о моих обетах, очищали от наносного – гордыни, лени, рассеянности.

И в этой новой гармонии, странной для постороннего глаза, расцвела наша любовь. Но уже иная – более глубокая, доверительная, лишённая бытовых дрязг и борьбы за главенство. Я стал её самым верным рыцарем, а она – моей неоспоримой Королевой. И каждый след розги на моих ягодицах был для меня не знаком позора, а знаком её внимания, заботы о моём исправлении, тайной печатью нашей особой, изысканной и вечной связи. Как у пани Беаты и Владислава в моём рассказе.

***

Солнечный свет лился через большие окна гостиной, где за чашками ароматного кофе с миндальным печеньем сидели две подруги. Пани Ирэна, моя Госпожа, восседала в глубоком кресле, как на троне. Пани Наташа, её давняя приятельница, с интересом слушала.

— Знаешь, Наташ, — говорила Ирина, небрежно поправляя складки своего шелкового халата, — жизнь приобрела совершенно новые краски. Всё началось с письма, где он просил меня стать его Госпожой. Я сначала думала, это шутка, порыв романтики. Но он был так серьезен, стоял на коленях... Глаза горят.

— И ты решилась? — Наташа придвинулась ближе, любопытство буквально искрило в её взгляде.

— Решилась. Сначала было странно — просить принести тапочки не «принеси, дорогой», а просто указать взглядом. Но он... он расцветает от этого. У нас теперь целый ритуал. Утром он приносит мне кофе в постель, стоя на коленях у кровати, и целует ногу, прежде чем подать чашку. Дом сияет, как никогда. Обувь моя — будто из магазина. И знаешь, самое удивительное — это не раболепие. Это какое-то... служение. Как у тех самых рыцарей, что служили Прекрасной Даме.

Я замер в соседней комнате, куда пришел, чтобы протереть пыль на книжных полках. Дверь была приоткрыта на щель. Кровь застучала в висках.

— А наказания? — спросила Наташа, понизив голос до шёпота. — Он же писал про розги. Это всё... правда?

Елена сделала глоток кофе, и на её губах появилась та самая улыбка, которую я знал так хорошо — мягкая, но с стальным отблеском.

— Правда. У нас для этого специальный инструмент, ивовые розги. Хранятся в вазе, как произведение искусства. Первый раз было страшновато, честно. Но он так благодарно смотрел после... Будто я не боль ему причинила, а подарила что-то бесценное. За плохо выглаженную рубашку, за опоздание на пять минут с завтраком... Он сам признает провинность и приносит мне розги. Это странно звучит, но в этом есть своя красота и чистота. Как суд, справедливый и неотвратимый. А после... он целует мои руки и ноги. И в его глазах нет обиды. Только обожание и какая-то... очищенная преданность.

— Боже, — выдохнула Наташа. — Я даже представить не могу такое. А если... если ты захочешь какой-то личной жизни? Не связанной с ним? — вопрос прозвучал осторожно.

Тишина повисла на секунду. Я перестал дышать.

— А я уже попробовала, — спокойно, почти легкомысленно сказала Елена.

Мой мир замер.

— Неделю назад. Мимолётная интрижка, ничего серьёзного. Просто порыв.

— И... он знает? — голос Наташи стал совсем тихим.

— Нет. И не узнает напрямую. Но он догадывается. Или догадается. Это не имеет значения.

— А ты не боишься? — в голосе подруги прозвучала тревога. — Ревности, скандала...

Ирина рассмеялась. Лёгкий, серебристый смех, который я всегда обожал, теперь пронзил меня, как ледяная игла.

— Бояться? Нет. Ты не поняла сути, Наташ. Он не просто муж, который может ревновать. Он — раб. Преданный, давший клятву. Раб не имеет права ревновать. У него есть право только служить и принимать волю своей Госпожи. Если я приду домой, оттраханная, он встретит меня на коленях, снимет мою обувь и будет целовать мне ноги. Он сам просил об этом в своём письме. Я лишь исполняю его глубочайшее желание — быть абсолютно моим. Без права на собственную ревность или суд.

Наташа сначала ахнула, а потом засмеялась — смущённо, но с одобрением.

— Да уж... Это мощно. Это... честно, как-то даже завидно. Такая свобода. И такая преданность в ответ.

— Именно, — согласилась Ирина, и в её голосе зазвучала мягкая, властная удовлетворенность. — Свобода — с одной стороны. И величайшая ответственность — с другой. Он доверил мне свою волю полностью. И я несу за это бремя. Я должна быть справедливой, требовательной и... заботливой в своей строгости. Это не тирания, Наташ. Это договор. Самый честный из всех возможных.

— Я понимаю, — задумчиво сказала Наташа. — И, знаешь, я одобряю. Если это делает вас обоих счастливыми... Если он на седьмом небе от того, что стоит на коленях, а ты — от того, что сидишь в кресле... Кто я такая, чтобы судить? Это ваш изысканный мир.

— Спасибо, — сказала Ирина, и я услышал звон ложки о фарфор. — Кстати, он сейчас, наверное, в соседней комнате уборкой занят. Если позвать его, он придёт встанет на колени и спросит, не нужно ли нам ещё кофе. Хочешь посмотреть?

Я отпрянул от двери, сердце бешено колотилось. Не знаю, позвала бы она меня или нет. Я не стал дожидаться. На цыпочках, как вор, я отступил в глубь комнаты, к книжным полкам, и снова начал вытирать пыль тряпкой, которая дрожала в моих руках.

В ушах гудело от её слов: «Мимолётная интрижка... Раб не имеет права ревновать... Он ещё ноги мне будет целовать».

Боль ревности была острой и ядовитой, как укус змеи. Но почти сразу за ней, как прилив, накатило другое чувство — странное, горькое и сладкое одновременно. Чувство истины. Она была права. Я сам всё это выпросил. Я сам написал эти слова. Я сам поклялся в верности, не оставляя себе лазеек. Я хотел порядка, где её слово — закон. И теперь закон вынес свой вердикт. Она свободна. А мой долг — служить. Даже если служба эта включает в себя целование её ног после того, как она была в объятиях другого. Впрочем, ведь так было с ней и раньше, я у неё далеко не первый мужчина, и не первый кто целует ей ноги.

Ноги Ирины были совершенны, словно созданные скульптором, вдохновлённым самой природой. Стройные, изящные, но при этом сильные и чувственные, они неизменно привлекали внимание — будь она в элегантных туфлях на каблуке или босая, ступающая по мягкому ковру.

Особое восхищение вызывали её ступни — ухоженные, с плавными линиями, холёной, бархатистой кожей и ровными, аккуратными пальцами. Подошвы у Ирины были гладкими, с едва заметным рельефом, а округлые пятки — тёплыми и нежными, вызывающими желание прикоснуться к ним губами. Каждое движение её ног выглядело завораживающим, словно притягивающим свет и внимание окружающих.

Я знал, что для многих её прошлых поклонников настоящей честью было право коснуться губами этих совершенных ступней. Они готовы были преклоняться у ног Ирины, оставляя на её подошвах целую россыпь почтительных, трепетных поцелуев. Кто-то робко целовал её пятки, другие — с благоговением останавливались на каждом пальчике, не скрывая своего восторга.

Как-то раз Ирина рассказала мне, что позволяла одному своему кавалеру эту привилегию даже на публике, на пляже у самого моря. Мужчина, не заботясь о мнении посторонних, склонялся перед ней в солёной пене прибоя, с благодарностью и восхищением покрывая поцелуями её ступни, словно желая навсегда сохранить на губах память о её прикосновении.

— Как я хотел тогда с волнами коснуться милых ног устами, - вспомнился мне Пушкин.

Такой вот у неё до меня был курортный роман.

Но если были романы «до», то почему бы им не быть и «после»?

Я понял, что они обязательно будут и романы, и случайные измены. И это была самая болезненная и самая откровенная проверка моей клятвы. Я должен был её выдержать. Ибо в этом, как оказалось, и заключалась та самая «утраченная гармония» времен пани Беаты — не в идиллии, а в абсолютном, безоговорочном принятии воли своей Госпожи, какой бы горькой ни была её пилюля. Слезы выступили на глазах, но я смахнул их. Это были слезы не только от боли, но и от осознания. Мой путь служения только что стал в тысячу раз серьёзнее. И я должен был приготовиться пройти его до конца.

***

После того разговора, что я подслушал, мир вокруг меня стал одновременно чётче и призрачнее. Слова Ирины, её спокойное признание в измене, звенели в ушах навязчивым, горьким мотивом. Я продолжал служить, но внутри бушевал ураган вопросов. Чтобы найти хоть какое-то понимание, я, начал писать продолжение своего рассказа, всё глубже погружаясь в эту придуманную вселенную

В своих литературных опытах я искал подтверждения идеала — ту самую безупречную гармонию служения и власти. В рассказе стали фигурировать счета на дорогие ткани для платьев Беаты, приказы по имению, написанные её твёрдым почерком, трогательные любовные записки Владислава, где он называл её «моим солнцем», «моей строгой повелительницей». Я как бы подсовывал читателю следы её измен.

К примеру, счёт от варшавского ювелира перстень с гербом, он был заказан Беатой, но не для Владислава. Потом упомянул несколько писем от некоего графа Казимира, адресованных Беате, с благодарностями за «незабвенные вечера в Варшаве» и туманными намеками на «тайну, которую унесём с собой». Письма были составлены в изысканно-галантных выражениях, но между строк читалось нечто большее.

Самый откровенный документ нашелся в переплетённой книге домашних расходов. Среди записей о закупке зерна и починке кареты, аккуратным почерком экономки, стояла короткая строчка: «25 сентября 1792. Отправлен в Варшаву с письмами к госпоже. Кучер Игнатий получил на дорогу и на молчание – 10 монет. По приказу господина Владислава».

Он знал. Владислав не просто знал о возможных отлучках жены, он организовывал и оплачивал её конфиденциальные поездки. Он платил за молчание слуги. Мой литературный идеальный предок, рыцарь-слуга, не просто смирялся с ветреностью жены. Он обеспечивал ей свободу, ограждая её репутацию и свой собственный мир от посторонних глаз.

И тогда я сочинил самые «трогательные» любовные записки Владислава. «Мой жестокий ангел, каждое мгновение разлуки — пытка, но я благословляю её, ибо знаю, ты возвращаешься ко мне ещё более лучезарной, даруя мне каплю того сияния, что ты щедро источаешь для мира». В этом была не только поэтическая метафора. В этих словах была моя горькая, сладостная ирония и полное, осознанное принятие. Он благословлял её отъезды. Он принимал её «лучезарность», добытую в чужих покоях. Как, собственно, и я в реальной жизни

В продолжении моего рассказа пани Беата не была холодной, безупречной богиней домашнего очага. Она была живой, страстной, властной женщиной, которая, обладая абсолютной властью над мужем, позволяла себе и другие увлечения. А Владислав... Он стал не просто покорным страдальцем и не просто терпел слабости жены — он обожествлял её целиком, со всем, что она собой представляла. Её измены не умаляли её величия в его глазах; они даже усиливали его болезненное, экстатическое поклонение. В этом была его аскеза и его триумф.

Вечером того дня, стоя на коленях и массируя ноги Ирины, я смотрел на неё новым взглядом. Она чувствовала мою задумчивость.

— О чём ты там думаешь? — спросила она, не отрываясь от книги.

— О моём рассказе, — тихо ответил я. — О пани Беате. И о Владиславе.

Она опустила книгу и посмотрела на меня. В её взгляде был вопрос и понимание.

— И что же ты о них думаешь?

— Я решил, — сказал я, целуя её лодыжку, — что подлинное служение — это не слепая вера в совершенство. Это преданность реальности. Даже самой сложной. Владислав... он всё знал. И всё равно боготворил её.

Ирина помолчала, проводя пальцами по моим волосам.

— А ты? — её голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Ты хочешь быть похожим на него?

Я закрыл глаза, чувствуя тяжесть этого выбора и странное освобождение, которое за ним следовало. Миф умер. Но на его месте рождалась правда — более жестокая, более сложная и, возможно, более настоящая.

— Да, Госпожа, — выдохнул я. — Я хочу. Потому что я понял, в чём настоящая сила рыцаря. Он любил её не вопреки, а включая всё. Я хочу научиться такой же силе.

Она ничего не сказала, лишь легонько надавила пальцами на мою голову, направляя её обратно к своим ногам. В этом жесте не было ни жалости, ни торжества. Было принятие. Принятие моего выбора, моей боли и моей преданности, которая теперь, после исторического откровения, была лишена последних розовых иллюзий.

Теперь я служил не прекрасной сказке, а живой, свободной женщине. Так же, как Владислав в моём рассказе служил своей Беате. И в этом была логика, своя правда, нерушимая истина и покой. Я целовал ступни жены с новым чувством — не романтического идеализма, а почти что исторической достоверности, соответствия галантному XVIII веку. Владислав прошёл этот путь. И я пройду.

***

Это было не просто послание. Это был акт декларации власти, бесповоротный и шокирующий в своей откровенности. Телефон завибрировал поздним вечером, когда я, закончив уборку, стоял на коленях в гостиной, ожидая её возвращения. Сообщение было от неё: «Жди. Приготовься. Есть интересные новости для тебя».

Потом пришла ссылка на зашифрованный файл. Сердце ушло в пятки, предчувствуя недоброе. Я кликнул. На экране замигал пароль. Он был простым и унизительным: дата нашей свадьбы.

И началось.

Камера была установлена где-то в полумраке чужой комнаты, может, номера отеля. Ирина, моя пани Ирэн, в том самом чёрном кружевном белье, которое я стирал на днях, стояла на коленях. Её лицо было обращено к объективу, и на нём читалась не похоть, а холодная, сосредоточенная решимость. Она смотрела сквозь камеру, прямо в меня. Потом её взгляд скользнул вниз, к мужчине, чьего лица не было видно, только торс и... его возбуждение.

Я задохнулся. Моя Госпожа, моё божество, склонила голову. Её коралловые, столь знакомые мне губы прикоснулись к головке члена почти нежно, как к сакральному предмету. Это был поцелуй прекрасной изменницы. Потом её губы разомкнулись, и она приняла его в себя.

Я смотрел, как предписано, стоя на коленях на холодном полу. Каждый мускул в теле был напряжён до боли. Ревность, ярость, унижение — всё это смешалось в чёрный, кипящий ком в груди. Но поверх моих сомнений лежал груз её повеления в сообщении: «Смотреть стоя на коленях!»

Это был строгий приказ. И моё тело, выдрессированное месяцами служения, повиновалось, даже когда разум вопил от обиды.

Она делала это неистово, с какой-то животной, незнакомой мне страстью. Её руки впивались в бёдра мужчины, её голова ритмично двигалась. Звука не было, но тишина в комнате гудела от напряжения. Я видел, как её глаза блестели от наслаждения, и от абсолютной власти надо мной, от осознания того, что она творит, и что я вижу это.

Финальный акт был жестоким и прекрасным, как удар хлыста. Он кончил ей в лицо. Белые капли заляпали её щёки, подбородок, спутались с её тушью. Она не отпрянула. Она оставалась на коленях, подняв к камере своё испачканное, гордое лицо. Потом кадр видео резко оборвалось.

Я стоял на коленях, обливаясь холодным потом, трясясь. Сообщение всплыло снова: «Всё. Жди.»

Она вернулась почти под утро, пахнущая сигаретами и алкоголем. Я встретил её в прихожей, как положено, на коленях. Она прошла мимо, скинула туфли.

— Встань, — сказала она голосом, осипшим от криков или страсти.

— Мои трусики. Полные. Постираешь.

Я поплёлся в ванную. Она бросила мне чёрный комок кружева. Я поднял его дрожащими руками. Запах ударил в нос — её, знакомый, сладкий, и едкий, чужой, мужской. Я опустился на колени перед раковиной, и прижал ткань к лицу, потом к губам.

Это было за гранью. За гранью любых игр, любых исторических аналогий. Это был акт тотального уничтожения моей мужской гордости, моего права на исключительность. И именно в этот момент, когда язык коснулся солёно-горькой, липкой ткани, со мной случилось странное.

Ревность не исчезла. Она превратилась в нечто иное. В экстаз. Вкус чужого семени, смешанного с её соками, был клятвой верности, выжженной на моих вкусовых рецепторах. Я стирал её белье с благоговением жреца. Мысль о Беате и Владиславе вспыхнула в сознании: нет, они на такое не решились бы. Их галантная реальность была в рамках условностей, в красоте ритуала. Это же... Это было цинично, грязно, постмодернистски. Это была не игра в XVIII век, а наше, сегодняшнее, абсолютное и бескомпромиссное действо.

Я превзошёл Владислава. Я не просто знал и принимал. Я потреблял доказательства её свободы. Я ассимилировал её грех, делая его частью нашей общей плоти, нашего договора.

Я постирал трусики вручную, отжал и развесил.

Ирина уже лежала в постели. Я подошёл и опустился на коленях у кровати, положив голову на край матраса.

— Задание выполнено, Госпожа, — прошептал я.

Она отложила книгу, положила руку мне на голову.

— Тяжело было?

— Невыносимо, — честно признался я.

— Но ты справился, — в её голосе прозвучало что-то вроде уважения. Не нежности — уважения к моей стойкости. — Теперь ты понял до конца? Ты — моё. Всё, что связано со мной — моё. Даже чужая сперма на моём теле. Ты — мой самый преданный раб. Ты принимаешь всё, что я даю.

— Да, Госпожа, — сказал я, целуя пальцы на её ногах. — Я понял. Мы... мы пошли дальше них. Намного дальше.

Она улыбнулась. Это была не счастливая улыбка, а улыбка обладателя, дошедшего до самой сути.

— Да. И это только начало. Подойди сюда.

Я поднялся с колен и приблизился к краю кровати. Она неспешно откинула одеяло. В свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь щель в шторах, её тело казалось и знакомым, и абсолютно чужим.

— Стирка белья — это для прачки, — произнесла она тихим, властным голосом. — Но источник должен быть очищен лично. Ты должен принять дар не через ткань. Напрямую. Почисти меня. Языком. Там. Сейчас.

Её приказ повис в тишине. Это был уже не ритуал с вещью, а соединение с самой сутью происшедшего. Не след, а источник. Я снова опустился на колени, на этот раз между её разведённых ног. Запах ударил сильнее, гуще, откровеннее — смесь её вечерних духов, её собственного возбуждения и едкого, чужого семени.

Сердце колотилось, но руки не дрожали. Во мне была странная ясность. Я наклонился. Сначала просто прикоснулся губами к её лобку в почтительном поцелуе, как к руке сюзерена. Потом двинулся ниже.

Первое касание языка было электрическим. Солёное, горькое, сложное. Я закрыл глаза, отключив всё, кроме служения. Я целовал, лизал, очищал. Каждую складку, каждый намёк на чужое присутствие. Я не просто принимал — я изучал. Это был акт исследования её наслаждения, вкушения плодов её абсолютной свободы.

И в этот момент, когда унижение достигло своей химически чистой формулы, мысль озарила меня, как вспышка. Я вдруг понял всё с кристальной ясностью. Это и есть логичное, единственно верное развитие той самой шляхетской галантности. Развитие и в литературе, и в жизни.

В XVIII веке рыцарь преклонял колени, целовал руки и ноги, подчинялся капризам. Но в сердцевине этого обряда лежала иллюзия. Иллюзия того, что Прекрасная Дама принадлежит только ему в своём сердце, что её благосклонность — высшая награда за его исключительную верность. Это была игра в чистоту, в куртуазную любовь, ограждённую от низкой реальности плоти.

Но время смыло эти условности. Осталась лишь суть: преклонение мужчины перед женской силой, её красотой, её волей. И если воля этой современной Прекрасной Дамы — быть свободной, если её природа — быть желанной другими... то, что делает истинный рыцарь? Он не строит иллюзий. Он не ревнует. Он служит реальности своей Дамы, а не своей фантазии о ней.

Целуя и очищая её, наполненную другим, я служил не её пороку. Я служил её правде. Её праву быть собой — желающей, страстной, не принадлежащей никому, даже тому, кто принадлежит ей полностью.

Куколд, рогоносец — вот он, современный рыцарь. Его доспехи — не сталь, а принятие. Его меч — не клинок, а язык, готовый лизать. Его подвиг — не в победе над драконом, а в победе над собственной ревностью, гордыней, чувством собственности. Его турнир — это каждый её уход, каждый её взгляд на другого, и его стойкое, добровольное служение у её ног по возвращении.

Я лизал, и это было моей клятвой вассала. Убирая следы другого мужчины, я доказывал, что моя преданность сильнее животного инстинкта. Она абсолютна. Она метафизична.

Я чувствовал, как под моим языком её тело начинает слабо вздрагивать. Не от возбуждения — от глубокого, физиологического расслабления, от чувства полной, тотальной отдачи. Она отдавала мне свою самую грязную, самую неприглядную тайну, а я принимал её как награду.

Наконец я отстранился, поднял на неё взгляд. Мои губы и подбородок были влажными.

— Чисто, Госпожа, — прошептал я хрипло.

Она посмотрела на меня сверху вниз. В её глазах не было ни насмешки, ни жалости. Был холодный, бездонный интерес, почти уважение исследователя к удачному эксперименту.

— Теперь ты понял окончательно, — не спросила, а констатировала она. — Рыцарь служит своей Даме. А Дама принадлежит лишь сама себе. Ты — хранитель её свободы. Самый верный из её стражей. Потому что ты охраняешь её даже от самой себя. От её чувства вины. От необходимости скрывать. Ты — живое доказательство, что она может всё.

Она потянулась, и одеяло соскользнуло с неё полностью.

— А теперь ложись. На пол. И спи. Завтра тебя ждёт наказание.

— Наказание, Госпожа? За что? — удивился я.

— За твою прежнюю, затаённую ревность. За те несколько секунд в начале, когда ты внутри себя возмущался. Это было непростительно. И завтра розги напомнят тебе, кто ты. Рыцарь у ног своей Госпожи. Чей долг — восхищаться каждым её шагом, даже если он ведёт её в чужие объятия. Понял?

И я понял. Совершенно. Я вернулся на свой коврик, на твёрдый пол. Во рту всё ещё стоял её сложный, горько-сладкий вкус. Но в душе был мир. Не идиллический, а суровый, как гранит. Мир воина, нашедшего своё истинное место в иерархии бытия. Я был больше, чем муж. Я был — свидетель, ассистент, жрец, утилизатор и фундамент её абсолютной свободы. И в этой роли было больше величия, чем в любой иллюзии исключительного обладания. Мы действительно пошли дальше литературы. И путь этот, как я теперь знал, был бесконечен.

***

Стыд. Он был густой, плотный, как тяжёлый колокол, под которым билось моё сердце. Я стоял в гостиной, уже раздетый по трусов, глядя в пол, пока Ирина с невозмутимым видом выбирала розги из фарфоровой вазы. Но это был не главный источник стыда.

Главным источником была Наташа. Сидевшая в том самом глубоком кресле, где обычно восседала одна Ирина. Она откинулась, скрестив ноги, с чашкой кофе в руке. Её взгляд — любопытный, оценивающий, слегка насмешливый — скользил по моей спине, уже покрывавшейся мурашками от ужаса и ожидания.

«Раз уж ты так продвинулся в своём служении, — сказала утром Ирина, — пора закрепить урок на публике. В узком кругу, конечно. Наташа хочет посмотреть. Она мой друг. И её присутствие — часть твоего унижения. И твоего воспитания».

Хорошо, что не любовник, — лихорадочно думал я, укладываясь грудью на специальную лавку для порки, кожей ощущая прохладу полированного дерева.

— Хорошо, что только подруга. — Это была жалкая уловка ума, пытавшегося найти хоть какую-то соломинку в этом море позора.

— Приступаем, — раздался спокойный голос Ирины. Я услышал, как она взвешивает в руке пучок ивовых прутьев, легкий свист разрезаемого воздуха. — Наташа присутствует здесь как свидетель и как судья. Чтобы ты помнил: твоя покорность — не только наш с тобой секрет. Она — достояние моего круга. Моя воля над тобой абсолютна и не скрывается.

Приспусти трусы пониже!

Я послушно спустил трусы почти до колен и обнажил ягодицы. Первый удар обжёг кожу, привычно и ясно. Я вскрикнул, закусив губу.

— Первое, — голос Ирины звучал ровно, методично, под аккомпанемент свиста и хлёстких ударов. — Быть верным. Твоя верность — это не право. Это долг. Единственная и постоянная данность. Как гравитация.

— Вжик! – пропела розга

— Второе. Быть покорным. Без вопросов, без намёков на своё мнение. Твоё мнение — это моё удовольствие и удобство.

— Вжик! Вжик!

— Третье. Не ревновать. Ревность — удел слабых. Ты — силён своим смирением. Ты радуешься моей свободе, как солнцу.

Каждый удар вбивал в сознание не только боль, но и её слова. Самое необычное — это молчаливое присутствие Наташи. Я чувствовал её взгляд на своей оголённой, дергающейся под ударами заднице. Слышал, как она отхлёбывает кофе. Воображение рисовало выражение её лица — вероятно, лёгкую усмешку, возможно, интерес. Это было в тысячу раз унизительнее самой жестокой порки наедине. Я был выставлен, как образчик, как учебное пособие.

— Четвёртое. Почитать жену. Меня. Как высшее существо в твоей вселенной. — Вжик!

— И пятое... — Ирина сделала паузу, и я почувствовал, как кончики розог легонько проводят по окровавленным полоскам на ягодицах.

— Почитать вообще всех женщин. Они — сестры твоей Госпожи. Начиная с нашей уважаемой свидетельницы, Наташи. Она сделала нам честь своим присутствием.

Боль была огненной, позор — ледяным. Но в этой чудовищной смеси, на самом дне, змеилось какое-то извращённое, головокружительное прозрение. Да пани Ирэна снова превзошла пани Беату. Та, в своей галантной строгости, оставалась в рамках приватности, домашнего очага. Моя Госпожа вывела наше таинство на свет (пусть и приглушённый) другого взгляда. Она социализировала моё подчинение. Делала его фактом не только нашей личной реальности, но и реальности её мира.

— Достаточно, — наконец произнесла Ирина. Дыхание её было чуть учащённым от усилия. — Встань. Поклонись.

Я, шатаясь, поднялся. Попа пылала, глаза были полы слез от боли и унижения. Я не смел поднять взгляд.

— Подойди, — сказала Ирина.

Я подошёл и опустился перед ней на колени.

— Благодари.

Я приник губами к её ступням.

«Спасибо, Госпожа, за науку», — прошептал я в пол.

— Теперь, — продолжила она, — поблагодари Наташу. За то, что уделила время, чтобы наблюдать за твоим исправлением.

Это был новый рубеж. Целовать ноги другой женщине. При моей Госпоже. По её прямому приказу. Я пополз на коленях по полу к креслу. Наташа не убрала ноги. Она наблюдала за моим приближением с тем же интересом, с каким смотрела на порку.

— Прошу, Наташа, — тихо сказала Ирина. — Удостой его.

Наташа медленно, словно делая одолжение, протянула мне ногу, обутую в мягкую домашнюю туфлю. Я наклонился, и... это было восхитительно.

Да, стыд никуда не делся. Но поверх него, через него, прорвалось острое, запретное, пьянящее ощущение. Это был акт тотального самоотречения. Целуя ногу подруги моей жены, я не просто демонстрировал покорность Ирине. Я демонстрировал покорность её миру, её правилам, её социальному положению, где я — нуль, слуга, а любая её подруга — уже по определению стоит выше меня. Это был гениальный ход. Это была социализация моего рабства. И в этом была своя, извращённая, леденящая и возносящая красота.

Мои губы прикоснулись к ткани туфельки.

«Спасибо вам, Наташа», — пробормотал я.

— Можно и без обуви, — вдруг предложила Ирина.

— Чтобы искреннее.

Наташа с лёгкой усмешкой скинула туфлю и снова протянула ногу. Я целовал уже её голую ступню, чувствуя лёгкий запах кожи и лака на ногтях. Это было ещё интимнее, ещё унизительнее и... ещё приятнее. В этом жесте было окончательное стирание границ. Я полностью принадлежал воле Ирины, которая могла отдать меня на служение, на унижение любой её подруге.

— Хорошо, — сказала Ирина, и в её голосе прозвучало удовлетворение. — Можешь идти. Встань в угол на коленях, лицом к стене. Подумай над уроком. И спусти трусы, чтобы мы видели твой поротый зад.

Я пополз в угол. На обнажённых ягодицах сияли свежие, алые полосы, а на губах оставался тонкий, чудный запах чужой женской ступни. Это было ужасно и это было прекрасно. Это было дальше, чем всё, что я мог себе представить. Я понимал, что мой путь рыцаря-рогоносца только начинается и это обнадёживало и вдохновляло.

***

Решение было принято без моего участия, как и всё, что касалось моей жизни теперь. Я лишь услышал обрывки разговора за дверью, смех и деловой, оценивающий тон двух женщин, листавших что-то на планшете.

«Нет, смотри, этот с обычным замком — скучно. А вот этот... с шипами внутри. Для особых случаев. Когда нужно напомнить о сути вещей».

«О, Боже, Лена, ты жестока! Но это... логично. И красиво, как арт-объект».

«И повседневный нужен. Титановый сплав, кажется. Гипоаллергенный и прочный».

Сердце упало, а где-то в глубине души, в том самом тайном подвале, где жило моё истинное «я», что-то ликующе встрепенулось. Пояс верности. Не метафора, не игра в дисциплину с помощью розог, а физический, неумолимый факт. Железное отрицание моей мужской природы, кроме одной-единственной её функции — служения.

Заказ пришёл быстро. Коробки были аккуратные, нейтральные, но от них веяло холодком иного измерения. Пункт выдачи находился в цветочном магазине. Девушка-продавец, миловидная, с веснушками, нашла заказ по номеру и, взглянув на название отправителя («Мастерская Вулкан»), едва заметно улыбнулась уголками губ. Не насмешливо, а скорее с понимающим, почти профессиональным интересом. Она, конечно, знала. Она видела десятки таких заказов. В её глазах я был не мужчиной, а просто клиентом, получающим свой... инвентарь. Эта молчаливая осведомлённость постороннего была новым, тонким слоем унижения. Моя тайна переставала быть тайной для всё более широкого круга посвящённых.

Дома Ирина и Наташа уже ждали, устроив своеобразную церемонию. На журнальном столике стояло шампанское. Они были в прекрасном настроении.

— Ну, показывай, что за сокровища нам прислали, — сказала Ирина, указывая взглядом на пол перед собой.

Я опустился на колени, вскрыл коробки. В первой, на чёрном бархате, лежало «повседневное» устройство. Оно действительно напоминало инженерное изделие или деталь современного скульптора: гладкие титановые дуги, сложный замок с крошечным ключом. Выглядело дорого, стерильно и безнадёжно.

Вторая коробка вызвала у дам вздох восхищения. «Особый» пояс был сделан из полированной стали, и его внутренняя поверхность действительно была усеяна мелкими, неострыми, но отчётливо чувствительными шипами. Это было уже не устройство, а орудие. Инструмент напоминания.

— Прекрасный выбор, Наташ, — одобрительно кивнула Ирина. — Ну что же. Пришло время дать обет. Настоящий, железный. Разденься и надень. Сначала — обычный. Я помогу.

Дрожащими руками я выполнил приказ. Воздух комнаты холодом коснулся обнажённой кожи. Ирина взяла устройство, её пальцы были уверенными. Она примерила, отрегулировала, защелкнула замок. Звук — тихий, сухой, металлический щелчок — прозвучал громче любого удара розог. Это был звук окончательного приговора. Физическое ощущение было странным: не больно, но инородно, неумолимо, как гипс. Оно напоминало о себе при каждом движении, каждом вдохе.

Я посмотрел вниз. Мой член был закован в аккуратную, блестящую клетку. Символ моей невостребованности. Гарантия верности, в которой не было нужды, ибо моя воля уже давно принадлежала ей, но теперь это было закреплено в металле.

— Поздравляю, — сказала Ирина, и в её глазах горел холодный триумф. — С этого момента твоя верность — не абстракция и не просто обещание. Это инженерный факт. Ты — мой верный рыцарь, чья преданность запечатана в титане. И помни: ключ только у меня. И только я решу, когда и для чего эта клетка может быть снята. Если вообще будет.

Она подняла второй пояс, с шипами.

— А это — для воспитательных моментов. Когда ты, несмотря на все уроки, позволишь себе дурные мысли. Ревность. Уныние. Попытку внутреннего протеста. Тогда обычный пояс сменится на этот. И каждое твоё неуместное возбуждение, каждая пульсирующая мысль о том, что тебе не принадлежит, будет тут же наказана. Понятно?

— Да, Госпожа, — прошептал я. И странное дело — стыд отступал. Его вытесняло чувство невероятной ясности. Это был апофеоз. Восемнадцатый век с его розгами и ритуалами был детской игрой в сравнении с этой бесстрастной, технологической фиксацией статуса. Беата и Владислав не могли даже представить такой уровень контроля. Их отношения были построены на духе и боли. Наши — на духе, боли и неумолимой физике.

Меня радовало это. Радовала окончательность. Не нужно было больше доказывать, клясться, проходить испытания. Доказательство было на мне, оно звенело при ходьбе тихим, металлическим шорохом. Я был не просто мужем-рабом. Я был куколдом по техпаспорту устройства, по его высококачественному сплаву. Мой статус был визуализирован, овеществлён. И в этом была извращённая свобода. От сомнений. От ожиданий. От всего, что не входило в узкий, чётко очерченный круг моих обязанностей.

— А теперь, — Ирина отхлебнула шампанского, — можешь идти и приготовить ужин. И помни о новом элементе твоего гардероба. Пусть направляет твои мысли в нужное русло.

Я поклонился ещё раз и пошёл на кухню, приспосабливаясь к новой, сковывающей походке. Каждый шаг был подтверждением: «Я — её. Полностью. Окончательно. Технологически». И это было не унизительно. Это было возвышенно. Я стал произведением искусства её власти. И самым современным рыцарем в истории.

***

Кожаный чехол лежал на бархатной подушке, как орудие пытки в опочивальне королевы. Ирина возложила его передо мной с торжественной серьёзностью.

— Надень, — сказала она просто, поправляя серьгу-каплю в ухе. — Я вернусь поздно.

Мои пальцы дрожали, когда я застегивал ремни. Холодный металл внутренней клетки щелкнул, заключив мою плоть в стальные объятия. Острые шипы внутри лишь слегка касались кожи — пока я был спокоен.

— На колени, — прозвучал второй приказ.

Я опустился на ковер у нашей кровати. Ирина подошла, и я поцеловал её туфельку из лакированной кожи.

— Жди, — прошептала она, проводя пальцами по моим волосам. — И помни: я твоя Госпожа, и всё, что происходит сегодня — для нашего блага.

Дверь закрылась. Тишина квартиры стала вдруг гулкой и плотной, как вода. Я остался стоять на коленях, ощущая каждый стук своего сердца, каждое движение воздуха. Минуты ползли как смола.

Первое сообщение пришло ровно через тридцать минут.

«Мы в его машине. Целуемся. Его язык грубый, не как твой»

К сообщению было приложено фото: размытый снимок через лобовое стекло, два силуэта в полумраке, слившиеся в поцелуе. Что-то внутри меня сжалось и в то же время... воспламенилось. Член рванулся к жизни, ударившись о стальные прутья. Шипы впились в чувствительную кожу. Острая, чистая боль смешалась с волной возбуждения. Я застонал, но не сдвинулся с места.

Я был её рыцарем. И это был мой пост.

Второе сообщение.

«В его квартире. Он снимает с меня платье. Говорит, что у меня идеальная грудь»

Фото: зеркало в прихожей. Ирина стоит в одном только белье, чёрные кружева на её коже казались ослепительными. За её спиной — мужская рука на её талии. Я узнал это бельё. Я дарил его ей на годовщину.

Боль стала острее. Член, распухший от желания, яростно бился в своей тюрьме. Каждый пульс отдавался новым уколом. Пот выступил на лбу. Я сжал кулаки, глядя на экран. «Идеальная грудь». Я знал каждую родинку на ней. Знаю, как она реагирует на мои прикосновения...

Третье сообщение разорвала тишину, как нож.

«На диване. Его пальцы во мне. Я уже мокрая»

Крупный план: его пальцы, погружённые в её бледное лоно, блестящее от влаги. Её рука за кадром явно держала телефон. Я закричал. Тихий, сдавленный звук, вырвавшийся из самой глубины. Боль стала невыносимой и... блаженной. Каждый шип казался раскалённым. Я плакал. От любви, от ревности, от невыносимого, сладкого унижения. Я любил её. Я обожал её.

Четвёртое сообщение.

«Я на коленях перед ним. Он большой. Мне нравится»

Видео. Три секунды. Звук её сдавленного кашля. Мужской стон. И затем — её глаза, смотрящие прямо в камеру, в меня. В них было что-то новое: вызов, власть, наслаждение. В этом взгляде было всё.

Я бился лбом о край кровати. Слезы текли по лицу. Я был полностью эрегирован, полностью в её власти, полностью разорван на части. «Госпожа... Лена... прости... люблю...» — бормотал я в полубреду.

Пятое, и последнее, сообщение пришло через два часа.

«Всё. Он кончил мне на спину. Ухожу. Приготовься встретить свою Госпожу»

Фото: её спина, залитая белыми каплями, на фоне чужих смятых простыней. Конец. Бой окончен.

Я почти потерял сознание от нахлынувших чувств. Боль утихла, сменившись пульсирующей, огненной пустотой. Вся моя сущность, вся воля, всё желание было сконцентрировано в одном — в ожидании её возвращения.

Ключ повернулся в замке за полночь. Она вошла, пахнущая чужим парфюмом, чужим потом, чужой страстью. И была прекрасна, как никогда.

Я не сдвинулся с колен. Только поднял на неё заплаканные глаза.

— Встань, — сказала она тихо.

Я поднялся, ноги онемели и подкосились. Она подошла, положила ладонь мне на щеку.

— Ты ждал? Терпел?

— Да, Госпожа.

— Покажи.

Я опустил взгляд на свою клетку. Кожа вокруг неё была красной, воспалённой. Следы от шипов виднелись даже сквозь прутья.

Она кивнула, и в её глазах мелькнуло удовлетворение.

— Теперь твоя очередь служить. На кровать.

Я последовал за ней. Она легла, раздвинула ноги. Аромат другого мужчины ударил мне в нос, острый и животрепещущий. Это было последнее испытание.

— Очисть меня, — приказала она. — От всего.

И я погрузился в неё с языком, как солдат, штурмующий последнюю крепость. Со вкусом её и его, со слезами на глазах, с исступлённой преданностью. Я вылизывал каждую каплю, каждый след, возвращая её себе через это унизительное, возвышающее служение. Она стонала, её пальцы впивались в мои волосы, её тело извивалось.

— Достаточно, — наконец, простонала она. — Теперь... моя награда.

Она взяла ключ с прикроватной тумбочки. Щелчок замка прозвучал, как выстрел. Стальные тиски разжались. Освобождённый член вздрогнул, затвердевая от прилива крови.

— Докажи, — прошептала она, обнимая меня. — Докажи, что ты сильнее. Что ты — мой.

И я доказал. Это не было любовью в обычном понимании. Это был штурм, месть, поклонение и триумф. Каждый толчок был вызовом тому незнакомцу. Каждый её стон — победным гимном. Я был неистов, как зверь, и нежен, как влюблённый мальчик. Это длилось вечно. Это длилось мгновение. Когда мы наконец рухнули, оба покрытые потом и дрожа, в комнате стояла тишина, густая и сладкая, как мёд.

Она долго смотрела на меня широко открытыми глазами, грудь вздымалась.

— Что... что это было? — наконец выдохнула она. — Ты никогда... Я никогда... В чём секрет?

Я обнял её, прижал к своему сердцу, которое всё ещё бешено колотилось.

— В тебе, — прошептал я её в волосы, пахнущие теперь только нами. — В том, что ты прекрасна и свободна. В том, что ты возвращаешься. В этой боли... которая превращается в такую силу.

Она отстранилась, посмотрела мне в глаза. И поняла. Поняла всё.

Тогда её лицо озарила улыбка — хитрая, властная и бесконечно любящая.

— Тогда будем продолжать, мой храбрый рыцарь, — сказала она, целуя меня в губы. — И ты победишь всех соперников в моей постели.

Я знал, что это не конец. Это было начало. Начало нашей странной, извилистой, совершенной войны. И я, её рыцарь-куколд, готов был вступать в каждую битву, чтобы выиграть её сердце снова и снова.

***

И с тех пор в нашем «замке» воцарилась новая, удивительная реальность. Я стал её верным рыцарем не в битвах на поле брани, а в турнирах за её наслаждение. Каждое её свидание, каждое фото, каждая подробность — это был не удар кинжалом в сердце, а закалка моей стальной верности и разжигание адского, сладостного пламени в моей крови.

Я встречал её на коленях, целовал туфельку, а затем служил ей языком и руками, доказывая, что ни один любовник не знает карту её тела так, как её преданный вассал. И когда она, вздохнув, отпирала мою клетку, это было подобно освобождению благородного зверя. Моя страсть, выкованная в горниле ревности и принятия, была всепоглощающей. Я завоевывал её снова и снова, и каждый раз это было как в первый и как в последний.

Она видела, как мой взгляд горит, когда она, поправляя серьгу, говорит: «Я вернусь поздно». Чувствовала, как дрожат мои руки, когда я застегиваю на ней платье, зная, что скоро его снимет другой.

И, возвращаясь, обрушивалась в объятия той безумной, животной силы, что копилась во мне все эти часы ожидания.

— Ты мой совершенный рыцарь, — шептала она после особенно жаркой битвы на простынях, гладя мою голову, лежащую у неё на груди. — Ты побеждаешь их всех. Не выгоняя, а... включая в нашу игру. Ты сильнее любого.

— Я силен только твоей любовью и твоей свободой, моя Госпожа, — отвечал я, целуя её пальцы. — Ты — мой вдохновитель и моя награда.

***

Мы нашли свой уникальный ключ к счастью. Не в слепой ревности и не в холодной договоренности, а в огненном сплаве её дерзкой воли и моей безграничной преданности. Её свидания стали для меня не пыткой, а священной службой, после которой меня ждала величайшая из милостей — возможность любить её так исступленно, как не посмеет ни один мимолетный кавалер.

И я знал, что буду стоять на коленях, ждать у порога и сражаться в её объятиях вечно. Потому что в этой странной, извилистой истории, которую мы пишем вдвоем, я — не униженный рогоносец. Я — её рыцарь. Хранитель её удовольствий, страж её свободы и непобедимый чемпион её сердца. И это — самая прекрасная, самая романтичная победа из всех возможных.