Говорят, что человек привыкает ко всему. Я не верила в это первые пять месяцев после похорон. Мне казалось, что тишина в нашей квартире — это бетонная плита, которую нам втроем не поднять. Но сегодня утром я услышала, как мама напевает что-то под нос, собираясь на смену. Это был тихий, почти забытый звук. Я посмотрела на свои руки: мне восемнадцать, впереди целая жизнь, и папа, наверное, сильно бы разозлился, узнай он, что мы превратили наш дом в склеп.

Сегодня я впервые за долгое время открыла окно настежь, позволяя уличному шуму вытеснить остатки того липкого горя.

Глядя на прохожих внизу, я невольно подумала о том, как несправедливо устроена память. Мы всегда думали, что если с папой что-то и случится, то это будет как в кино: масштабная погоня, захват опасного террориста, спасение заложников. Он был профессионалом, осторожным и спокойным. А в итоге всё закончилось в вонючем подъезде панельки на окраине, куда они с напарником приехали на обычный вызов о "шуме у соседей".

Обычная бытовуха. Двое наркоманов не поделили дозу или какие-то гроши. Один из них, с расширенными зрачками и напрочь отсутствующим страхом, просто выхватил из-за пояса старый "Макаров". Папа даже не успел договорить фразу, призывающую их бросить оружие.

Первая пуля досталась напарнику — дяде Саше. Она прошла навылет через плечо, отбросив его к стене. Вторая, пущенная дрожащей рукой человека, который уже не понимал, где реальность, а где галлюцинация, попала папе в грудь. Прямо под край бронежилета, в тот самый незащищенный сантиметр, который решил судьбу нашей семьи.

Дядя Саша выжил. Он до сих пор иногда звонит маме, долго молчит в трубку, а потом хрипло спрашивает, не нужно ли нам чего. А папа остался там, на грязном бетонном полу, под мигающей лампочкой, которая так и не дождалась электрика.

Смешно и страшно: человек, который двадцать лет противостоял организованной преступности, погиб от руки придурка, который на следующее утро даже не мог вспомнить, в кого стрелял.

Я отошла от окна и посмотрела на соседнюю кровать, на которой, зарывшись в одеяло, мирно сопела Алина. Она старше меня всего на два года, но иногда мне кажется, что между нами целая пропасть опыта. Или, наоборот, что мы — одно целое, разделенное на две части.

Наши отношения никогда не вписывались в стереотипы о вечно воюющих сестрах. Конечно, мы могли до хрипоты спорить из-за того, чья очередь мыть пол или кто без спроса взял новый блеск для губ, но эти ссоры гасли быстрее, чем закипал чайник. С самого детства мы были бандой. Это Алина учила меня незаметно пробираться на кухню мимо спящей мамы, и это я в тринадцать лет стояла на шухере, пока она в первый раз пыталась проколоть себе вторую дырку в ухе перед зеркалом в ванной.

Мы всегда были друг для друга убежищем. Когда папы не стало, Алина будто выросла за одну ночь. Она не плакала при мне — только по ночам, когда думала, что я сплю. Она стала тем мостиком, который соединял нас с мамой, когда та почти перестала выходить из своей комнаты.

Я присела на край её кровати и потянула за край одеяла.

— Вставай, соня. Мама уже ушла, а ты обещала помочь мне с генеральной уборкой, — я бесцеремонно стянула с неё одеяло. — Мы договаривались вытряхнуть пыль из каждого угла этого дома.

Алина что-то нечленораздельно промычала, запустив в меня подушкой, но я поймала её на лету. Она приоткрыла один глаз и, увидев мою решимость, обреченно вздохнула.

— Уборка — это преступление против субботы, — проворчала она, садясь и запуская пятерню в растрепанные волосы. — Но так и быть, за честный раздел последнего йогурта я подарю тебе свои рабочие руки.

Следующие два часа прошли под звуки старого плейлиста и шум пылесоса. Мы работали слаженно, как и всегда: я разбирала завалы в шкафах, Алина мыла полы. Между делом я уже вовсю строила планы на вечер. Мне отчаянно хотелось закрепить это чувство «нормальности» — заказать огромную пиццу, включить какой-нибудь глупый сериал и просто просидеть в обнимку на диване до полуночи, как мы делали это сотни раз до того, как в наш дом пришло горе.

— Слушай, Алин, — крикнула я из кухни, вытирая пыль с верхних полок. — Я видела, в кинотеатре вышел тот триллер, о котором ты говорила. Может, додраим тут всё, закажем еды и устроим марафон? Или выберемся в центр?

Алина, которая в этот момент возилась с зеркалом в прихожей, вдруг замерла. Она медленно опустила тряпку и как-то виновато посмотрела на меня через отражение.

— Ой, мелкая... я совсем забыла сказать.

Внутри у меня что-то неприятно екнуло.

— Я сегодня вечером иду гулять. Скоро за мной заедет Марк, мы договорились еще в начале недели.

Я замерла с тряпкой в руках. Марк. Они познакомились... нет, точнее — начали встречаться всего месяц назад, хотя учились в одной группе университета уже второй год. Алина всегда упоминала его вскользь: «Марк из нашей группы, тот самый, который всех смешит на лекциях», «Марк помог с конспектами, когда я болела», «Марк — он правда добрый, знаешь, без всякой показухи». Она рассказывала о нём с теплотой, как о человеке, на которого можно положиться: веселый, порядочный, отзывчивый, всегда готов прийти на помощь. Я видела его только на фото в соцсетях — высокий, с обаятельной улыбкой, вечно в какой-то дурацкой шапке или с гитарой на фоне. Нормальный парень. Ничего подозрительного. И всё равно сегодня этот «Марк» казался мне незваным гостем, который внезапно забирал мою последнюю опору. Алина светилась каждый раз, когда на её телефоне всплывало сообщение от него — глаза становились ярче, щёки розовели, а улыбка появлялась такая искренняя, какой я не видела уже полгода. Я понимала, что ей это нужно: вырваться из нашей квартиры, пропахшей корвалолом, старыми фотографиями и воспоминаниями, в мир, где есть музыка, смех, свидания и просто жизнь. Но от этой мысли внутри всё равно что-то болезненно сжималось.

— А, — я постаралась, чтобы мой голос звучал максимально безразлично. — Понятно. Месяц отношений — это уже серьёзный срок, нельзя прогуливать.

— Ты не обидишься? — Алина подошла ближе и мягко коснулась моего плеча, заглядывая в глаза с той самой виноватой нежностью, от которой у меня всегда таяло сердце. — Мы можем сходить завтра, честно-честно. Весь день будет наш, только ты и я.

— Да ладно тебе, Аля, иди уже собирайся, — я отмахнулась, не глядя на неё. — Все равно с уборкой мы уже почти закончили, я тут сама по мелочи дотру. Не хватало еще, чтобы ты на свидание пошла с красными руками от моющих средств.

Я натянуто улыбнулась, стараясь придать голосу максимально будничный тон.

— Точно? Я быстро, только душ приму и...

— Иди, иди, — я легонько подтолкнула её в сторону ванной. — знаем мы твое быстро, застрянешь там на час, всю гарячую воду выпустишь.

Алина благодарно улыбнулась, чмокнула меня в щеку и скрылась в ванной. Через минуту зашумела вода, а потом я услышала, как она снова замурлыкала какую то попсу, слегка фальшивя на высоких нотах. Я продолжала тереть уже идеально чистую полку, чувствуя, как внутри ворочается глупая, детская обида. Мы всегда были вдвоём против всего мира. Против ссор родителей, против первых неудач в школе, против ночи, когда папа не вернулся. А теперь в нашем мире появился Марк — парень, которого я видела только на экране телефона, но который уже второй год сидел рядом с ней на лекциях, шутил на переменах, помогал с заданиями.

Я посмотрела на пустую прихожую. Мама на работе, Алина скоро уйдет. Вечер обещал быть очень тихим. Слишком тихим. Я бросила мокрую тряпку в ведро. С уборкой было покончено, по крайней мере, на сегодня. Квартира блестела, но этот блеск казался мне каким-то холодным.

Зайдя в нашу комнату, я с разбегу повалилась на кровать. Пружины жалобно скрипнули. Я выудила из кармана телефон и открыла чат с девчонками. «Привет всем! Кто чем занят? Есть идеи на вечер?» — написала я, надеясь, что хоть у кого-то из них планы обломились так же, как у меня.

Экран светился, я видела, как внизу запрыгали точки — кто-то начал печатать. Но ожидание затянулось. Одна написала, что уезжает к бабушке, вторая уже сидела в гостях у родственников. Похоже, у всех суббота была расписана по минутам, и только я застряла в этом странном безвременье между «уже не больно» и «еще не весело».

В этот момент дверь распахнулась, впуская в комнату густое облако теплого пара, пропитанного свежим ароматом яблочного шампуня — сладким, почти соблазнительным, как спелый плод, только что сорванный с ветки. Алина вошла, обмотанная пушистым белым полотенцем, которое плотно облегало её фигуру, подчеркивая каждый изгиб. Капли воды еще поблескивали на её плечах, словно жемчужины, и я поймала себя на том, что мой взгляд задерживается на них дольше, чем следовало. За восемнадцать лет совместной жизни в одной комнате у нас не осталось друг от друга секретов — видеть друг друга обнаженными было для нас абсолютной обыденностью, такой же естественной и привычной, как чистить зубы по утрам. Но сегодня, в этой странной, наэлектризованной атмосфере, эта обыденность вдруг показалась мне чем-то иным, более интимным.

Она остановилась посреди комнаты, и одним уверенным, грациозным движением сбросила полотенце на стул. Ткань соскользнула с её тела, как шелковый покров, обнажая кожу, все еще розовую от горячей воды, с легким румянцем, который делал её похожей на ожившую статую. Я невольно залюбовалась ею, чувствуя, как внутри что-то шевельнулось — теплое, тягучее, как мед. Алина всегда была красавицей, но за последний месяц, с появлением Марка, она будто начала светиться изнутри, её тело наливалось новой, почти ощутимой энергией, которая придавала каждому движению оттенок скрытого обещания.

Её волосы, чуть влажные после душа, рассыпались по плечам и спине светлыми волнами, поблескивая в мягком свете лампы, как золотистый шелк. Они слегка прилипали к коже, подчеркивая изгиб шеи — длинной, изящной, с тонкой цепочкой ключиц, которая манила взглядом вниз. У Алины были удивительно аккуратные, словно выточенные скульптором черты лица: маленький прямой носик с едва заметной горбинкой, которая добавляла шарма, и от природы пухлые губы, слегка приоткрытые, влажные от пара, — они казались такими мягкими, что я на миг представила, каково их касаться. Её глаза, ярко-зеленые с золотистыми искрами, лучились довольством, а ресницы, еще мокрые, делали взгляд томным, приглашающим. Она была воплощением девичьей грации — не наигранной, а естественной, как дыхание.

Я скользнула взглядом по её фигуре, и сердце пропустило удар. У сестры было тело, которому позавидовала бы любая модель: аккуратная грудь идеальной формы — полные, упругие полушария с маленькими розовыми сосками, которые слегка затвердели от прохладного воздуха в комнате, словно реагируя на невидимый взгляд. Они колыхнулись мягко, когда она повернулась, и этот легкий трепет вызвал во мне странную волну жара. Тонкая, четко очерченная талия переходила в плавный разворот бедер, создавая тот классический "песочные часы" силуэт, который казался созданным для прикосновений. Кожа была подтянутой, гладкой, как атлас, с легким загаром от недавних прогулок — без единого изъяна, только пара родинок, разбросанных как звезды, добавляла интриги. Она всегда тщательно следила за собой — даже интимная стрижка на лобке была безупречно ровной, тонкой полоской темных волосков, аккуратно подстриженных, что подчеркивало нежную выпуклость венериного холмика и делало весь вид ещё более соблазнительным, почти вызывающим. Её бедра были стройными, но полными в нужных местах, с той женственной округлостью, которая притягивала взгляд, а ноги — длинные, мускулистые от пробежек, с изящными щиколотками.

Каждое её движение было уверенным и свободным, без тени стеснения — она повернулась к шкафу, невольно выставив напоказ высокую, соблазнительную округлость ягодиц, тугую и упругую, как спелый персик, с легкой ямочкой на пояснице, которая манила провести по ней пальцем. Этот изгиб тела притягивал взгляд сильнее, чем то, что она искала среди вешалок, — он был как магнит, заставляя меня задержать дыхание.

— Так, — пробормотала она, прикладывая к себе вещи. — Черное платье — это слишком официально? Мы вроде собирались просто погулять по набережной, а потом зайти в кофейню.

— Одень то синее, — подала я голос. — Оно подчеркивает всё, что нужно. И Марк точно потеряет дар речи.

Алина обернулась и кокетливо прищурилась:

— Синее так синее. Ты у меня лучший стилист, мелкая.

Я быстро отвела глаза в потолок, чувствуя, как горят щеки. «Это просто потому, что она красивая, — пронеслось в голове. — Просто мы слишком долго были только вдвоем и вообще мы же сетсры».

Но где-то глубоко, под слоями этих объяснений, шевельнулось что-то пугающее и незнакомое. Когда Алина произнесла имя Марка, этот «укол» ревности был совсем не похож на обиду из-за отмененных планов на кино. Это была острая, почти физическая боль от мысли, что кто-то другой будет касаться этой кожи, видеть этот свет в её глазах и слышать этот смех.

— Эй, ты чего зависла? — Алина обернулась, уже натянув то самое синее платье, которое облегало её фигуру как вторая кожа. — Совсем заскучала в своем телефоне?

— Да нет, просто задумалась, — быстро ответила я, надеясь, что в полумраке комнаты мой румянец не так заметен. — Платье сидит идеально. Ты... ты очень красивая, Алин.

Я произнесла это тише, чем хотела. В горле внезапно пересохло.

Алина довольно крутанулась перед зеркалом, и подол платья слегка взметнулся, открывая её стройные ноги.

— Спасибо, мелкая. Если бы не ты, я бы точно вырядилась в те мешковатые джинсы.

Она подошла к кровати и мимоходом взъерошила мне волосы. От неё пахло яблоком и чем-то неуловимо «её» — этот запах всегда успокаивал меня раньше, но сейчас он заставил мои пальцы судорожно сжать край одеяла. Я не понимала, что со мной происходит, и это пугало меня гораздо сильнее, чем перспектива провести вечер в одиночестве

Тишину комнаты разрезал резкий, бесцеремонный звук домофона. Я вздрогнула, будто меня поймали на чем-то запретном.

— Это он! — крикнула Алина из ванной, перекрывая шум воды. — Дашуль, открой, пожалуйста! Я почти докрасилась!

Я неохотно поднялась с кровати. Ноги казались чуть ватными — от усталости после уборки, от мыслей, которые всё ещё кружились в голове. Месяц. Всего месяц они встречаются. Алина всегда говорила о нём тепло: «Марк — он правда хороший, Даш. Весёлый, без понтов, всегда поможет, если что». И я верила ей. Но всё равно внутри шевельнулось что-то колючее: этот парень, которого я видела только на фотках, теперь стоит у нашей двери, жмёт на кнопку, как будто имеет полное право войти в наш дом.

Я подошла к домофону и нажала кнопку.

— Да?

— Привет, это Марк, — голос в динамике был уверенный, чуть хрипловатый, с лёгкой улыбкой в интонации.

— Заходи, второй этаж, — ответила я спокойно, стараясь, чтобы прозвучало приветливо, и открыла замок.

Пока он поднимался по лестнице, я мельком глянула в зеркало прихожей и поправила футболку. Мы с Алиной похожи — это все всегда говорили: одни и те же глаза с длинными ресницами, похожий овал лица. Но при этом мы такие разные, будто природа нарочно поиграла в контрасты. Алина — светлая, золотистая, с мягкими линиями: её волосы всегда лежат идеальными волнами, кожа будто светится изнутри, а фигура — точёная, с тонкой талией и той самой грацией. Она выглядит как девушка с обложки, даже когда просто в растянутой футболке дома.

Я же... другая. Рыжие волосы, которые я выкрасила полгода назад, теперь стали моей визитной карточкой — густые, с лёгкой волной, они падают на плечи и спину, иногда путаются, иногда горят на свету, как осенние листья. Кожа бледнее, почти фарфоровая, с россыпью мелких веснушек на носу и щеках. Глаза те же зеленные, но у меня они кажутся чуть строже. Фигура своя: чуть ниже ростом, бёдра заметно шире и округлее, грудь скромнее, но такая же полная и упругая. В общем, мы обе красивые, просто по-разному: она — как летнее утро, я — как осенний закат. И мне это нравится. По-своему.

Я глубоко вдохнула. «Будь нормальной, Даша. Это парень твоей сестры. Просто будь доброй».

Раздался стук. Я открыла дверь, натянув на лицо мягкую улыбку.

На пороге стоял Марк. Высокий — где-то под метр девяносто, широкоплечий, но не перекачанный, крепкий. Кожаная куртка тёмно-коричневая, слегка потёртая, от неё веяло холодом улицы и приятным парфюмом — древесным, с цитрусом. Волосы тёмно-русые, чуть взъерошенные. Лицо открытое, лёгкая щетина, глаза серо-зелёные, внимательные. В руках — небольшой букет полевых цветов: ромашки, васильки, мелкие белые зонтики.

— Привет, — он улыбнулся тепло, в уголках глаз мелкие морщинки. — Ты должно быть Даша, Алина без умолку рассказывала о тебе. Я Марк. Наконец-то познакомились.

— Привет, Марк, — я улыбнулась в ответ, отступая в сторону. — Проходи. Алина в ванной, сейчас выйдет.

Он шагнул внутрь, прихожая сразу стала теснее.

— У вас уютно, — сказал он, оглядываясь. — Пахнет чистотой и... чем-то вкусным, что ли. Вы сегодня убирались, да?

— Ага, все утро драили, — я пожала плечами.

— Круто. Я вообще-то принёс цветы, — он поднял букет. — Надеюсь, ей понравятся. Она говорила, что любит простые, без всей этой розовой помпезности.

— Точно понравятся, — кивнула я. — Ромашки — её любимые. Она всегда говорит: «Розы — для тех, кто не знает, что подарить».

Марк тихо хмыкнул.

— Точно подметила. Я сначала думал взять розы, а потом вспомнил, как она в универе всем рассказывала, что ромашки — это «честные цветы». Решил не рисковать.

Я невольно улыбнулась.

— Умно. Она точно оценит.

— А ты сама что любишь? — спросил он, глядя на меня спокойно. — Ну, из цветов или вообще подарков.

— Я? — я чуть растерялась. — Да мне обычно всё равно... Но если честно, тоже ромашки или что-то полевое. Не люблю, когда слишком нарядно.

— Запомню, — он кивнул с улыбкой. — На всякий случай.

Я почувствовала, как внутри теплеет. Он говорил легко, без напряга. Пахло от него приятно. И всё же... где-то на краю сознания, как лёгкий холодок по спине, шевельнулась та самая чуйка. Ничего конкретного. Просто ощущение, что за этой открытой улыбкой и тёплым голосом прячется что-то ещё. Я тряхнула головой. «Померещилось. Просто померещелось».

— А вот и я! — голос Алины ворвался в тишину прихожей, как солнечный луч.

Она вышла из ванной, и комната будто осветилась. Синее платье обняло её фигуру идеально — каждый изгиб, каждая линия казались нарисованными. Ткань мягко переливалась при движении, подчёркивая тонкую талию и плавный разворот бёдер. Я невольно задержала на ней взгляд, чувствуя укол внутри: мне так хотелось, чтобы этот вечер был только наш.

Я перевала взгляд на Марка. На долю секунды всё изменилось. Его зрачки чуть расширились, взгляд стал тяжелее, цепче — как будто он не просто смотрел, а сканировал, оценивал, присваивал. Это не было нежностью влюблённого. Это был взгляд хищника, который наконец увидел добычу без преград. В нём сквозило что-то хозяйское, почти жадное, лишённое тепла. Он буквально пожирал её глазами — от распущенных волос до подола платья, от ключиц до изгиба бёдер.

А потом он моргнул — и маска вернулась. Всё исчезло так же быстро, как появилось.

— Ты выглядишь потрясающе, — выдохнул он тихо, шагнул вперёд и протянул ей букет.

Алина всплеснула руками, уткнулась лицом в цветы, сияя от счастья.

— Спасибо! Они такие красивые... — она подняла голову, лучезарно улыбнулась ему.

Марк не стал ждать. Он наклонился первым, одной рукой мягко, но уверенно взял её за подбородок, приподнимая лицо, а второй обнял за талию, притягивая ближе. Их губы встретились — не робко, а сразу глубоко, страстно. Он целовал её жадно, но контролируя себя: язык скользнул внутрь, она ответила с тихим вздохом, прижимаясь к нему всем телом. Поцелуй длился дольше, чем я ожидала — секунд десять, может больше. Его пальцы слегка сжали ткань платья на её пояснице, а она невольно запустила свободную руку ему в волосы, отвечая с той же энергией.

Когда он наконец отстранился, их губы разошлись с лёгким влажным звуком. Алина стояла, чуть запрокинув голову, щёки пылали, дыхание сбилось. Она быстро опустила взгляд, нервно поправила прядь волос за ухо и бросила на меня короткий, смущённый взгляд — будто извиняясь за то, что позволила себе забыться на миг прямо при сестре.

— Ой... Даш... — пробормотала она тихо, с лёгкой улыбкой, но голос дрожал от смущения. — Мы... ну... забылись немного.

У меня внутри кольнуло — не остро, не больно, а именно укол, как лёгкий толчок под рёбра. Не злость, не обида, а просто... грустное осознание, что она теперь делит такие моменты с кем-то другим. Что её губы, которые я видела тысячу раз в улыбке, в разговоре, теперь касаются его. Ревность была тихой, почти приглушённой — как эхо старой привычки быть только вдвоём. Я почувствовала, как щёки чуть теплеют, но не сильно. Просто напомнило, что она растёт, уходит дальше, а я остаюсь здесь, в нашей общей комнате.

— Ничего страшного, — ответила я спокойно, даже с лёгкой улыбкой, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы же... вместе. Всё нормально.

Алина благодарно кивнула, румянец всё ещё не сошёл с щёк. Марк просто посмотрел на меня — коротко, спокойно, без лишних эмоций — и повернулся к ней.

— Готова? — спросил он тихо, голос чуть ниже обычного.

— Да, — она кивнула, всё ещё чуть смущённо, и взяла его под руку.

— Мелкая, мы недолго, ладно? — Алина посмотрела на меня уже в дверях. — Если мама вернётся раньше, скажи, что я на связи.

Марк накинул ей на плечи свою куртку — жест, который должен был выглядеть заботливым. Но мне он показался... слишком собственническим. Словно он уже пометил территорию. Перед тем как выйти, он бросил на меня короткий взгляд — почти мимоходом. В нём не было тепла. Только холодное, быстрое напоминание: не лезь.

Дверь закрылась. Щелчок замка. Тишина.

Я стояла в прихожей, глядя на своё отражение в зеркале. Рыжие волосы казались слишком яркими в полумраке. Внутри ещё теплился тот лёгкий укол — не буря, а просто напоминание, что всё меняется. Поцелуй стоял перед глазами: его рука на её талии, её вздох, её румянец.

«Я просто параноик, — повторяла я себе, прислушиваясь к удаляющимся шагам в подьезде. — Он обычный парень. Алина счастлива. Этого достаточно».

Но чуйка, которая “передалась” мне от папы, всё равно тихо шептала: «Присмотрись внимательнее».

Спустя какое-то время я лежала на своей кровати, бесцельно скролля ленту в телефоне. Пальцы механически листали посты, но глаза ничего не видели. В голове крутился только один кадр: Марк, накидывающий свою куртку на плечи Алины, его рука на её талии, тот короткий, но такой уверенный поцелуй. И её смущённый взгляд в мою сторону — будто она извинялась, что позволила себе быть счастливой при мне.

Чуйка не унималась. Та самая, папина, которая всегда подсказывала: «Если что-то кажется не так — значит, оно и есть не так». Я пыталась отмахнуться: «Он нормальный. Алина счастлива. Перестань». Но внутри всё равно зудело. Словно я пропустила что-то важное. Словно этот парень, которого я видела всего раз, уже успел оставить на ней след, который я не могу разглядеть.

Я бросила телефон на подушку. Встала. Ноги сами понесли меня к ноутбуку Алины лежавшему на столе, крышка приоткрыта, как всегда. Мы никогда не ставили пароли — ни на телефоны, ни на ноуты. Это было наше негласное правило: высшее доверие. Мы знали, что можем заглянуть друг к другу в любой момент, но никогда этого не делали. После смерти папы это стало почти священным: личное пространство — последнее, что у нас осталось нетронутым.

Я села за стол. Коснулась тачпада. Экран ожил, залив лицо голубоватым светом.

Сердце заколотилось так, будто я собиралась совершить преступление. Руки дрожали. «Алина мне этого никогда не простит», — пронеслось в голове. Я почувствовала себя предательницей. Грязной. Но перед глазами снова встал Марк — его рука на её талии, его губы на её губах, его взгляд, который на миг стал чужим, холодным.

— Прости меня, Аля, — прошептала я в пустоту комнаты.

Я открыла мессенджер. Чат с Марком висел в самом верху, закрепленный сердечком.

Сначала переписка выглядела абсолютно обычной — такой, какой и должна быть у людей, которые два года сидели за одной партой, а потом спустя время начали встречаться.

«Ты видела, как препод чуть не взорвался сегодня? Я думал, он сейчас нас всех выгонит»

«Ага, я сидела и молилась, чтобы он не заметил мой телефон под партой»

«Ты ещё и в телефоне сидела? Героиня. А я просто спал с открытыми глазами»

«Ты всегда так красиво спишь на парах. Прям картина»

«Спасибо, я стараюсь. А ты всегда такая сияющая, что все вокруг слепнут»

«Ой, льстец. Но продолжай, мне нравится»

«Тогда давай после пары погуляем? Я даже кофе куплю, если пообещаешь смеяться над моими шутками»

«Кофе + твои шутки? Это уже свидание уровня бог»

«Значит, да?»

«Да. Но если шутки будут совсем плохие — я тебя брошу на первом же светофоре»

После первого свидания:

«Сегодня было... уютно. Даже не ожидала, что так понравится просто гулять и болтать»

«Я тоже. Ты когда рассказывала про свою бабушку и те старые фото — я прям увидел тебя маленькую. Это было мило»

«Ой, не напоминай, я там с двумя косичками и в ужасном сарафане »

«Мне понравилось. Хочу ещё историй. И ещё гулять. Когда повторим?»

«Когда захочешь. Только без мороза, а то я замерзаю быстро»

«Тогда в субботу в то кафе с горячим шоколадом? Я угощаю»

«Да. И я возьму с собой ту самую фотографию с косичками, если пообещаешь не смеяться»

«Обещаю. Но только если ты снова улыбнёшься так же, как сегодня»

Я почти улыбнулась — это была моя Алина: лёгкая, чуть кокетливая, но такая искренняя. Всё как обычно.

Но чем дальше я листала, тем сильнее начинало жечь в груди.

Переписка плавно, почти незаметно, скатилась в другое русло. Сначала комплименты стали смелее:

«Ты сегодня в той чёрной юбке была... я весь день не мог сосредоточиться. Она слишком короткая»

«Короткая? Это же просто юбка»

«Просто юбка, которая заставляет меня думать о том, что под ней. Не притворяйся невинной»

«Я и не притворяюсь ;)»

Потом — вопросы и просьбы, от которых у меня вспотели ладони:

«Пришли мне фото. Хочу увидеть тебя прямо сейчас. В чём ты?»

«А если я в одной футболке? :)»

(фото: Алина в нашей комнате, сидит на кровати в длинной домашней футболке, слегка задрав край, чтобы показать бедро, но ничего откровенного — только намёк)

Я замерла. Это была не та Алина, которую я знала. Моя сестра всегда была сдержанной. А здесь... она дразнила его. Добровольно. С азартом.

Марк продолжал — мягко, но настойчиво:

«Расскажи, что ты чувствуешь, когда я тебя целую в шею»

«...мурашки по всему телу. И хочется, чтобы ты не останавливался»

«А если я прикушу? Слегка?»

«Тогда я точно не смогу сдержаться. Буду стонать»

«Хочу услышать это. Скоро. Очень скоро»

«...я уже жду»

Я закрыла рот рукой. К горлу подступил ком. Образ моей нежной, светлой сестры рушился на глазах. Она не была жертвой. Она сама шла в этот огонь — с улыбкой, с трепетом, с желанием.

Но именно это и пугало сильнее всего. Марк так быстро и так глубоко забрался ей под кожу. Заставил раскрыться. И в его словах, за всей этой страстью, всё равно сквозил контроль — тонкий, почти неуловимый, но ощутимый.

Я сидела, уставившись в экран, чувствуя, как горят щёки. Переписка продолжалась — всё откровеннее, всё интимнее. И каждый новый абзац только усиливал мою тревогу: это не просто парень. Это кто-то, кто знает, как взять власть. И Алина отдаёт ему эту власть добровольно.

Я продолжила листать вниз, почти на автомате, словно надеялась найти что-то, что развеет мою тревогу. Вместо этого экран вдруг замер на фотографии — и дыхание перехватило.

Это было селфи, сделанное всего четыре дня назад, в нашей ванной, под тем самым ярким светом над зеркалом. Алина стояла в пол-оборота, слегка прогнувшись в пояснице, чтобы подчеркнуть изгиб спины и округлость ягодиц. На ней были только чёрные кружевные трусики — тонкие, почти прозрачные, с высокой посадкой и изящными вырезами по бокам. Я никогда не видела у неё этого белья. Никогда. Она всегда носила простое хлопковое или спортивное, даже дома. А здесь... здесь всё было другим. Кружево врезалось в кожу, подчёркивая нежную полоску интимной стрижки, которая едва проглядывала сквозь ткань. Одна рука Алины прикрывала грудь — не полностью, а так, чтобы соски оставались скрыты ладонью, но из-под пальцев всё равно проступали мягкие контуры. Вторая рука держала телефон, а взгляд — прямо в камеру — был томным, чуть прищуренным, с той самой искрой, которую я видела у неё только в самые счастливые моменты. Волосы влажные после душа, рассыпались по плечам и груди, несколько прядей прилипли к коже.

Под фото — цепочка сообщений от Марка:

«Алин... ты невероятная. Я даже не знаю, как дышать, глядя на это»

«Это бельё... оно создано для тебя. Подчёркивает каждый изгиб так, что я не могу думать ни о чём другом»

«Повернись чуть-чуть ещё раз, пожалуйста. Хочу запомнить, как оно сидит на тебе»

«Ты знаешь, что я сделаю, когда увижу тебя вживую? Прижму тебя к себе, медленно сниму это кружево и буду целовать каждый сантиметр твоей кожи, пока ты не попросишь больше»

«Ты моя. И я уже считаю минуты до того момента, когда смогу это доказать»

Алина ответила одними эмодзи — огонь и сердечко — и коротким:

«Тогда не заставляй меня ждать слишком долго... я уже вся в мурашках от твоих слов»

Я сидела неподвижно, уставившись в экран. Сердце колотилось где-то в горле. Щёки горели. А между ног вдруг стало горячо и влажно — так внезапно и сильно, что я невольно сжала бёдра.

Это было неправильно. Это было отвратительно. Это была моя сестра. Моя Алина — та, что учила меня красить ногти, та, что плакала со мной по ночам после папы, та, что всегда была моим убежищем. А теперь она стояла полуголая на экране, дразнила его, и её тело... её тело выглядело таким совершенным, таким желанным, что я не могла отвести взгляд.

Я смотрела на изгиб её талии, на то, как кружево обхватывало бёдра, на мягкую тень между ног, на то, как её рука едва прикрывала грудь, оставляя ровно столько, чтобы воображение дорисовывало остальное. И чем дольше я смотрела, тем сильнее нарастало это чувство — липкое, жаркое, запретное.

Но хуже всего было то, что возбуждала не только она. Возбуждали слова Марка. Его уверенность. Его обещания. То, как он мягко, но настойчиво брал контроль, как он говорил «ты моя», как он описывал, что будет делать с ней — медленно, нежно, но властно. Я представила, как он действительно прижимает её к себе, как медленно стягивает это кружево, как целует её шею, спину, бёдра — и от этой картины у меня перехватило дыхание. Пальцы сами собой сжались на краю стола. Я почувствовала, как моя собственная киска пульсирует, как трусики становятся мокрыми, как всё тело наливается тяжёлым, сладким жаром.

«Что со мной не так?» — подумала я, но мысль утонула в новом приливе. Я не могла отвести глаз от фото. От её тела. От его слов. От всей этой ситуации — от того, что моя сестра отдаётся ему так легко, так жадно. Фото Алины продолжало смотреть на меня — томно, уверенно, соблазнительно. Тело горело. Дыхание стало прерывистым, тяжёлым.

Не осознавая, моя правая рука медленно скользнула вниз, под шрокий край домашних шортиков. Пальцы сразу наткнулись на мокрое пятно на трусиках — ткань была насквозь пропитана, горячая, липкая от моей собственной влаги. Я тихо ахнула, когда кончики пальцев прижались к набухшему клитору через тонкий хлопок. Он пульсировал под прикосновением, такой чувствительный, что даже лёгкое давление вызвало острую вспышку наслаждения — по всему телу пробежала дрожь, соски мгновенно затвердели ещё сильнее, а внутри всё сжалось сладкой судорогой.

Я начала двигаться медленно, круговыми движениями, надавливая чуть сильнее, чувствуя, как влага просачивается сквозь ткань, обволакивая пальцы. Каждый круг заставлял бёдра невольно подрагивать, а дыхание превращалось в тихие, прерывистые вздохи. Я прикусила нижнюю губу до боли, чтобы не выдать себя стоном, но звук всё равно вырвался — низкий, хриплый, полный желания.

Левая рука поднялась к груди. Сквозь тонкую футболку я нашла сосок — он стоял торчком, болезненно чувствительный, будто умолял о прикосновении. Я сжала его пальцами, потянула, покрутила — и по спине прокатилась новая волна жара, заставившая меня выгнуться в кресле. Я представила, как это делает кто-то другой — грубее, увереннее, — и внутри всё вспыхнуло ещё ярче. Соски ныли от удовольствия, грудь наливалась тяжестью, а между ног уже текло так сильно, что трусики прилипли к коже, обрисовывая каждую складочку.

Глаза жадно впивались в экран: в изгиб талии Алины, в то, как чёрное кружево впивается в её нежную кожу, оставляя лёгкие следы, в мягкую тень между бёдер, в руку, прикрывающую грудь ровно настолько, чтобы дразнить — я видела, как проступают контуры её сосков под ладонью, как кожа слегка дрожит от возбуждения. А под фото — слова Марка: «Ты моя. И я уже считаю минуты до того момента, когда смогу это доказать».

Я представляла их вместе. Его руки на её бёдрах. Его губы на её шее. Его голос, шепчущий: «Хорошая девочка». И почему-то в этой фантазии я видела не только её — но и себя. На её месте. Под его взглядом. Под его контролем.

Пальцы под шортиками скользнули под резинку трусиков, коснулись горячей, влажной плоти. Я начала двигаться медленно, круговыми движениями, чувствуя, как всё внутри сжимается от наслаждения. Дыхание сбилось. Вторая рука сильнее сжала грудь, потянула сосок сквозь ткань. Ещё чуть-чуть — и я полностью уйду в этот жаркий, запретный мир, где нет ни стыда, ни мыслей, только пульсирующее желание...

Внезапно телефон взорвался резкой вибрацией и громкой мелодией. Я вздрогнула всем телом, как будто меня окатили ледяной водой. Рука замерла между ног, вторая — на груди. Сердце заколотилось ещё сильнее — теперь уже от испуга.

На экране высветилось: «Мама».

Я судорожно выдохнула, вытащила руку из шортиков, вытерла влажные пальцы о ткань и схватила телефон. Голос дрожал, когда я ответила:

— Алло?..

— Дашуль, привет, — голос мамы звучал устало, но виновато. — Прости, что так поздно. У нас тут завал на работе. Светка не вышла, у неё ребёнок заболел, и мне нужно остаться в ночную смену. Буду только утром, часов в семь-восемь.

Я молчала секунду, пытаясь собрать дыхание.

— Хорошо, мам... — выдавила я. — Мы справимся. Не переживай.

— Вы с Алинкой поужинайте нормально, ладно? Не ешьте всякую ерунду. И... если что, звони. Люблю вас обеих. Целую.

— И мы тебя. Удачной смены.

Она положила трубку. Я осталась с телефоном в руке, глядя в экран ноутбука. Тишина в комнате стала оглушительной.

Жар между ног никуда не делся — он только затаился, пульсировал, требовал продолжения. Но момент был безвозвратно потерян. Я чувствовала себя пойманной — на горячем, на грязном, на запретном. Щёки горели от стыда, а тело всё ещё дрожало от неудовлетворённого желания.

Я медленно встала, ноги подкашивались. Закрыла ноутбук — твёрдо, с щелчком. Экран погас. Но внутри ничего не погасло. Только стало тяжелее дышать.

В голове бушевал настоящий шторм. Страх за Алину, за её безопасность в руках этого «хищника», переплетался со жгучим, постыдным возбуждением. Те образы, которые я сама себе нарисовала, пока читала их переписку, не уходили. Они стояли перед глазами, дразня и пугая одновременно.

— Мне нужно остыть, — прошептала я, чувствуя, как горит лицо. — Это просто стресс. Просто дурацкий день.

Я сбросила шорты и футболку прямо на пол посреди комнаты и, не глядя в зеркало, почти бегом направилась в ванную. Мне казалось, что если я сейчас не окажусь под водой, я просто задохнусь от собственных мыслей.

Я включила воду, сделав её почти обжигающей. Пар мгновенно заполнил тесное пространство, оседая каплями на плитке. Я встала под струи, закинув голову и надеясь, что горячая вода смоет этот липкий налет чужих тайн. Но стало только хуже. Капли воды, стекавшие по телу, казались чьими-то чужими касаниями. Стоило мне закрыть глаза, как я снова видела то фото Алины в черном кружеве и чувствовала невидимое присутствие Марка за своей спиной.

Я позволила своим рукам блуждать по телу, дрожащими пальцами обводя изгиб шеи, пока горячая вода обрушивалась на меня, словно настойчивое дыхание любовника. Пар окутывал меня — густой, удушающий, — усиливая каждое ощущение, когда я прижимала ладони к коже, пытаясь найти облегчение от огня, разгорающегося внутри. Соски затвердели под моими прикосновениями, и я не смогла удержаться — сжала грудь, ощущая её тяжесть в своих руках. С губ сорвался тихий стон, отразившийся от стен душевой, и я представила, как сильные пальцы Марка заменяют мои — его хватка жёсткая и властная, притягивающая меня ближе, пока я полностью не оказываюсь в его власти.

Фантазия захватила меня сильнее, как неумолимый поток воды, утягивая за собой. В моём воображении он был рядом — возвышался надо мной с хищной улыбкой, его голос звучал грубым шёпотом, приказывая мне встать на колени. Я провела рукой вниз по телу, минуя изгиб бёдер, пока пальцы не нашли влажный жар между бёдер. Киска пульсировала от желания, набухшая и жаждущая, пока я нетерпеливыми движениями обводила клитор, представляя его член — толстый, требовательный — прижимающийся к моим губам. В воображении я охотно раздвинула их, принимая его в рот, ощущая солоноватый, почти реальный вкус на языке, хотя его там не было. Мысль о том, как он входит глубже, как его руки сжимают мои волосы, контролируя каждое движение, посылала по телу волны наслаждения. Моё тело выгнулось у стены душа, вода теперь ощущалась как его непреклонная хватка, и я рассыпалась в всплеске экстаза — оргазм пронёсся сквозь меня, как буря, оставив меня задыхающейся и дрожащей под струями, пока отголоски его призрачного доминирования ещё висели в влажном воздухе.

Когда всё закончилось, я стояла под водой, чувствуя опустошение. Дрожь в коленях прошла, но на смену ей пришла кристальная, пугающая ясность. Я не просто боялась за Алину. Я была одержима ею и тем, что с ней сейчас происходит.

Выйдя из душа, я механически вытерлась и плотно закуталась в полотенце. Вернувшись в комнату, я быстро оделась — простые джинсы и худи, словно эта закрытая одежда могла защитить меня от самой себя. Вместе с лишним напряжением ушел и тот морок, который туманил сознание последние полчаса.

«Все-таки мне нужно было выпустить пар», — подумала я, глядя на себя в зеркало. Мои глаза уже не казались такими дикими, а рыжие волосы больше не напоминали всполохи пожара.

Теперь, когда я могла рассуждать здраво, всё увиденное в ноутбуке начало выстраиваться в совсем иную картину. В конце концов, Алина взрослая девушка, которая всегда отличалась здравомыслием и осторожностью. Да, узнать её с такой потаенной стороны было настоящим шоком, но разве это преступление? Если ей нравится такая игра, если эти грязные переписки заставляют её чувствовать себя живой и желанной — кто я такая, чтобы её судить?

Вспоминая Марка в прихожей, я заставила себя быть честной. Он принес цветы. Он был вежлив. А тот «хищный взгляд» и скрытая угроза... Скорее всего, это был просто плод моего перевозбужденного, неудовлетворенного подсознания. Мой мозг, изголодавшийся по сильным эмоциям и запертый в четырех стенах нашего общего траура, просто дорисовал монстра там, где стоял обычный влюбленный парень.

Я бросила взгляд за закртую крышку ноутбука, на этот раз не чувствуя никаких постыдных эмоций. На смену им пришло облегчение, смешанное с липким, неприятным чувством вины. Я залезла в её личную жизнь, прочитала то, что не предназначалось для чужих глаз, и едва не устроила катастрофу на ровном месте.

— Прости, Аля, — тихо пробормотала я, выходя из комнаты. — Больше никакой слежки.

На кухне было тихо и уютно. Я включила свет над плитой, достала из холодильника овощи и пасту. Приготовление ужина всегда меня успокаивало. Стук ножа по доске, шипение масла на сковороде — эти простые звуки окончательно возвращали меня в реальность, где не было места триллерам и роковым тайнам.

Я решила, что когда Алина вернется, я просто сделаю ей чай и не буду задавать никаких лишних вопросов. Она имеет право на свои секреты. А я... я просто подожду её, как и полагается хорошей младшей сестре.

Я напевала какую-то мелодию, помешивая соус, и на мгновение мне показалось, что жизнь действительно вошла в свою колею. Но где-то на самой периферии сознания всё еще зудело одно сообщение Марка: «Ты моя». Я тряхнула головой, отгоняя навязчивую мысль. «Хватит, Даша. Просто готовь ужин»

Ужин был готов, но аппетит так и не появился. Я несколько раз порывалась наложить себе порцию, но рука замирала над тарелкой. Обещанное «недолго» Алины уже давно истекло, а за окном стремительно темнело. Квартира, которую мы так тщательно вылизали утром, теперь казалась мне слишком просторной и пустой.

Чтобы не сойти с ума от тишины, я схватила телефон и быстро напечатала: «Алин, ты где? Ужин остывает, я волнуюсь».

Ответ пришел через пару минут, но не текстом. Я нажала на значок голосового сообщения, и из динамика тут же ударил тяжелый, вибрирующий бас клубной музыки.

— Дашуль, всё ок! — голос Алины был звонким и каким-то непривычно возбужденным, ей приходилось почти кричать, чтобы перекрыть шум. — Не переживай, я с Маринкой в «Облаках»! Мы немного задержимся, ложись спать! Тут круто!

Запись оборвалась коротким смешком на заднем плане.

Я устало опустилась на стул. Маринка. Лучшая подруга Алины еще с начальной школы. Я никогда до конца не понимала, как они сошлись — они были как лед и пламя. Марина — вечный двигатель, общительная до беспамятства и, честно говоря, слегка легкомысленная. Она была полной противоположностью моей спокойной и скромной сестре. Хотя, судя по тем переписки, я уже не была так уверена насчет «скромности» Алины. Похоже, я знала только одну сторону медали.

«Стоп, — осеклась я. — А как же свидание с Марком?».

Он поехал с ними? Или Алина просто бросила его и сорвалась к подруге? Если он там, то сможет ли он воспользоваться моментом? Я знала, что когда эти две подружайки оказываются в клубе, коктейли льются рекой, а утро обычно начинается с минералки и клятв «больше никогда не пить».

— Хватит, Даша, перестань себя накручивать, — вслух приказала я себе — Даже если Марк там, Марина не даст её в обиду. Она за сестру горой, какой бы бесшабашной ни была.

Выдохнув, я заставила себя съесть пару ложек пасты, не чувствуя вкуса, и ушла в гостиную. Нужно было чем-то занять мозг. Я включила «девчачий мусор», так Алина называла мои сериалы, и закуталась в плед. На экране мелькали красивые лица и надуманные драмы, я и не заметила, как мои веки потяжелели, а голоса актеров превратились в невнятный гул. Я провалилась в тяжелый сон без сновидений.

Внезапный грохот в прихожей — кажется, кто-то задел стойку для зонтов — заставил меня подскочить на диване. Сердце колотилось в горле. Прищурившись и пытаясь сбросить остатки сна, я глянула на часы: время уже перевалило за полночь. Из коридора донеслось приглушенное хихиканье и тяжелое сопение.

Я вышла в прихожую и замерла.

Марина держала Алину под локоть, второй рукой придерживая её за талию, чтобы та не сползла по стене. На фоне нашей скромной, недавно вымытой прихожей Маринка выглядела как сбежавший персонаж из ночного клипа — яркая, вызывающая, совершенно не вписывающаяся в эту бытовую картину.

У неё были очень тёмные, почти чёрные волосы, подстриженные в длинное каре с резкой асимметрией: одна сторона доходила почти до плеча, другая — едва касалась ключицы. Чёлка густая, неровная, как будто сама себя подрезала в три часа ночи тупыми ножницами — и это ей шло. Кожа очень светлая, почти фарфоровая, с несколькими крошечными пирсингами в брови и в крыле носа. Губы накрашены тёмно-сливовым, уже слегка размазанным. Глаза — ярко-серые, с очень чёткой чёрной подводкой, которая даже после нескольких часов в клубе осталась идеально ровной.

На ней было платье — крохотное, чёрное, с очень тонкими бретелями и глубоким вырезом почти до пупка. Ткань — что-то вроде плотного трикотажа с лёгким блеском, облегающее, как вторая кожа. Длина — откровенно скандальная: если Алина стояла прямо, подол едва прикрывал верхнюю треть бедра. Когда же Марина двигалась или наклонялась, становилось очевидно, что под платьем ничего нет сверху — ни бюстгальтера, ни даже тонких наклеек. Грудь (довольно большая, третий с половиной — четвёртый размер) свободно двигалась под тканью, соски проступали двумя твёрдыми точками, особенно заметными сейчас, когда в квартире было прохладно после открытой двери.

Это был не просто наряд. Это была декларация. Марина всегда жила по принципу «если мне комфортно — значит, уже можно». Она не стеснялась своего тела, не прикрывалась, не извинялась взглядом. Её смелость была не показной, а какой-то очень естественной, почти детской: «ну а чего стесняться-то, это же просто я». Именно поэтому она могла прийти в наш дом в три часа ночи в платье размером с носовой платок, поддерживать пьяную в хлам подругу и при этом выглядеть так, будто снимается в собственном клипе.

— Ой, Дашка, приветик, — Марина широко улыбнулась. — Мы тут слегка... перебрали. Алинка решила, что она уже танц-машина, а потом внезапно вспомнила, что у неё ноги.

Алина подняла голову, попыталась сфокусировать на мне взгляд и торжественно произнесла:

— Я... я тебя очень люблю. Ты самая лучшая... мелкая... в мире...

И тут же снова повисла на Маринке.

Марина посмотрела на меня уже трезвее, оценивающе. В её глазах мелькнуло что-то вроде «прости, что притащила её в таком виде», но извиняться она не стала — не в её стиле.

— Поможешь дотащить её до кровати? — спросила она спокойно. — А то я сейчас сама упаду, честно.

Я кивнула, подхватила Алину с другой стороны. Мы довели её до нашей комнаты и, честно говоря, просто кинули на кровать — слово «уложить» здесь было слишком мягким. Алина плюхнулась лицом вниз в подушку, одна нога свесилась с края матраса, синее платье задралось почти до бёдер, открывая кружевные трусики, которые я узнала с экрана ноутбука. Она что-то промычала, уткнувшись носом в одеяло, и тут же затихла, только дыхание стало ровным и тяжёлым. Марина вытерла пот со лба тыльной стороной ладони, её пирсинг в брови блеснул в свете торшера.

— Фух, миссия выполнена, — выдохнула она, разминая плечи. Её грудь снова качнулась под тонкой тканью платья — соски проступали чётко, без всякого намёка на стеснение, словно это была её обычная униформа для жизни. — Спасибо, Дашка, без тебя бы я её точно уронила. Алинка сегодня была в ударе — танцевала, как будто завтра конец света.

— Да ладно, без проблем, — ответила я, пытаясь не пялиться. — Вы там как, нормально добрались? И... Марк где?

Марина фыркнула, закатывая глаза.

— Марк? Ой, он свалил еще до клуба — сказал, что завтра рано вставать на тренировку или хрень какую-то. А мы с Алинкой двинули в “Облака”. Она о тебе весь вечер трепалась, кстати. Мол, «моя мелкая — лучшая, без неё я бы сдохла».

Я улыбнулась, чувствуя лёгкий укол тепла в груди.

Я кивнула и пошла провожать её до двери. Марина шла впереди, её бёдра покачивались уверенно, с той самой бесшабашной грацией, которая делала её королевой любой тусовки. Платье, короткое до неприличия, натягивалось на попе при каждом шаге — тугая, упругая округлость, идеально очерченная трикотажем, без единой линии от белья. Я невольно задержала взгляд: кожа гладкая, с лёгким блеском от пота и ночного воздуха, ягодицы слегка подрагивали, мускулистые от её вечных танцев и фитнеса, с той соблазнительной ямочкой в пояснице, которая выглядывала из-под задранного подола. Это было не просто тело — это была провокация, воплощение её характера: «смотри, если хочешь, но трогать только по приглашению». От вида у меня слегка закружилась голова — смесь усталости, алкоголя в воздухе и того самого эха от ноутбучных фото.

У двери Марина резко обернулась, шагнула ближе и обняла меня крепко, прижав к себе. Её грудь мягко упёрлась в мою, соски через ткань ощущались твёрдыми точками, а от неё пахнуло клубным коктейлем, сигаретным дымом и чем-то сладким. Я замерла на секунду, чувствуя тепло её кожи сквозь тонкие бретели.

— Ты молодец, сестрёнка, — прошептала она мне на ухо хрипловато, с той своей фирменной ухмылкой. — Держи её в тонусе.

И прежде чем я успела отреагировать, её ладонь звонко шлёпнула меня по попе — не сильно, но уверенно, игриво, с лёгким жжением под джинсами. Я ойкнула, больше от неожиданности, чем от боли, а Марина рассмеялась низко, заразительно.

— Пока, красотка! Не грусти одна! — подмигнула она и выскользнула за дверь, каблуки простучали по лестнице.

Щелчок замка. Квартира снова затихла, но теперь с привкусом её аромата и того шлепка, который всё ещё теплился на коже. Я стояла секунду, потирая ягодицу, чувствуя глупую улыбку на губах — Маринка всегда такая, как ураган: врывается, оставляет след и уходит, не оглядываясь.

Ноги сами понесли меня обратно в комнату к Алине. Дверь скрипнула тихо, свет торшера отбрасывал мягкие тени на стены. Сестра лежала всё так же — лицом в подушку, платье задралось, обнажая бёдра и край тех самых чёрных кружевных трусиков. Они врезались в кожу, подчёркивая плавный изгиб ягодиц, похожий на тот, что я только что видела у Марины, но мягче, нежнее, с той девичьей округлостью, которая всегда заставляла меня задерживать дыхание. Волосы разметались по спине золотистым веером, одна прядь прилипла к влажной от пота шее. Она тихо посапывала, губы чуть приоткрыты, щёки розовые от алкоголя — выглядела такой уязвимой, такой... своей.

Я подошла ближе, сердце стучало где-то в горле. «Ей же неудобно спать в платье, — подумала я, и эта мысль показалась мне такой разумной, такой заботливой. — Надо снять, чтобы не мялось, чтобы дышала свободно». Руки сами потянулись к подолу.

Я аккуратно подхватила ткань и начала медленно стягивать платье вверх. Алина что-то промычала во сне, но не проснулась — только чуть выгнулась, помогая мне невольно. Платье скользнуло по бёдрам, по талии, обнажая живот, потом грудь. Я замерла, когда оно застряло на плечах — пришлось приподнять её руки, как куклу. В этот момент перед глазами вспыхнуло то самое селфи: она в ванной, рука прикрывает грудь, но не полностью, кружево впивается в кожу, взгляд томный, прямо в камеру. Только теперь это было не фото. Теперь это было настоящее тело — живое, тёплое, пахнущее её кожей, алкоголем и чем-то ещё, сладко-мускусным.

Платье наконец соскользнуло через голову, волосы рассыпались по подушке. Под ним был только чёрный кружевной лифчик — тонкий, с полупрозрачными чашечками. Застёжка сзади. Пальцы дрожали, когда я потянула за крючки. Один, второй, третий — лифчик раскрылся, и я медленно стянула бретели с плеч. Грудь Алины выскользнула наружу — полная, упругая, с маленькими розовыми сосками, которые уже затвердели от прохлады комнаты. Они стояли торчком, чуть покачиваясь от её дыхания. Я смотрела и не могла отвести взгляд. Кожа была такой гладкой, такой нежной, с едва заметными голубыми венками под поверхностью. Волна жара ударила в низ живота — такая же, как тогда, перед экраном ноутбука, только теперь это было в миллион раз сильнее. Потому что она была здесь. Настоящая.

Я не думала. Просто наклонилась и коснулась губами один сосок — осторожно, почти невесомо. Он был тёплым, чуть солоноватым от пота. Алина тихо вздохнула во сне, выгнула спину, и сосок скользнул мне в рот. Я обвела его языком — медленно, круговыми движениями, чувствуя, как он твердеет ещё сильнее под моим прикосновением. Вторая рука легла на другую грудь, пальцы нашли сосок, сжали, потянули. Алина застонала — низко, сонно, но так сладко, что у меня внутри всё сжалось. Я ласкала её нежно, почти благоговейно, чувствуя, как её дыхание учащается, как тело отвечает даже во сне.

Потом взгляд скользнул ниже. Трусики. Те самые. Я провела пальцами по краю кружева, чувствуя, как ткань уже влажная. Медленно, словно в трансе, отодвинула край в сторону. Открылся нежный, розовый лепесток, блестящий от влаги. Запах ударил в лицо — сладкий, тяжёлый, женский, с лёгкой кислинкой возбуждения. Я наклонилась ближе, почти касаясь носом. Хотела попробовать. Хотела провести языком по этой влажной складке, узнать её вкус, услышать, как она застонет громче, как проснётся и посмотрит на меня теми самыми глазами с фото.

Я уже почти коснулась губами...

И вдруг — как удар током по позвоночнику.

«Что я блядь делаю? Она же моя сестра. Моя Алина. Та, что учила меня кататься на велике, та, что держала меня за руку на похоронах папы, та, что всегда была моим домом. А я... я сейчас...»

Руки задрожали. Я отшатнулась так резко, что чуть не упала с кровати. Щёки горели, в горле стоял ком. Возбуждение, которое только что разливалось по всему телу горячей волной, сменилось ледяным стыдом — таким тяжёлым, что дышать стало больно.

Я смотрела на неё — обнажённую, спящую, доверчивую — и чувствовала себя последней мразью. Как я могла? Как вообще до этого дошло? Всё, что было сегодня — фото, переписка, душ — всё смешалось в голове в какую-то ядовитую кашу, и я позволила этому взять верх.

Я быстро натянула на неё одеяло до подбородка, прикрывая всё, что только что ласкала. Руки тряслись так сильно, что я едва справилась. Потом встала, отступила к своей кровати, села на край и обхватила себя руками, словно пытаясь удержать внутри всё, что рвалось наружу.

Алина спала спокойно. Дыхание ровное. Ничего не подозревала.

А я сидела в темноте и тихо плакала — от стыда, от страха, от того, что не понимала, кто я теперь такая и что со мной вообще происходит.

Продолжение следует...