Поезд отходил в 22:30, и Вова, закинув рюкзак на верхнюю полку, с облегчением увидел, что купе пустует. Усталость после дня давила на плечи, и мысль проспать всю шестичасовую дорогу казалась раем. Однако рай этот длился недолго — буквально за минуту до отправления в купе ворвались они. Две женщины, лет за тридцать, с чемоданами на колесиках и громким, взволнованным смехом. Увидев его, их оживление на секунду притушилось. «Ой, а мы думали, вдвоем будем», — сказала одна, блондинка с короткой стрижкой (это была Настя, как выяснилось позже), бросая короткий, оценивающий взгляд на Вову. Ее подруга, темноволосая Маша с чувственными губами, лишь вздохнула: «Ну ничего, главное — нижние полки наши».

Первый час прошел в почти полной тишине. Вова уткнулся в телефон, женщины шептались между собой, изредка перебрасываясь фразами о предстоящей поездке в Киев и «этом имениннике». Лед тронулся, когда проводница принесла чай. Вова вежливо подвинулся, пропуская ее к своему столику, и Маша неожиданно спросила: «Парень, а тебе не скучно? Киношек каких нет?» С этого и началось. Оказалось, ехали они праздновать день рождения Насти, который наступал как раз после полуночи. «И мы не собираемся ждать!» — с хитрой улыбкой заявила именинница, доставая из сумки-холодильника две бутылки красного вина и пластиковые стаканчики. «Присоединяйся, если не против. Втроем веселее», — предложила Маша, и в ее глазах уже не было прежней настороженности.

К полуночи первая бутылка была опустошена. Вино было дешевым, но сладким и ударившим в голову. Ровно в 00:00 они тихо, чтобы не будить соседние купе, спели «С днем рождения», Настя задула воображаемую свечу на куске шоколада, а Вова почувствовал себя своим в этой странной, спонтанной компании. «А давайте во что-нибудь сыграем! Карты есть?» — предложила Маша. Карты нашлись у Вовы. Сначала играли в «подкидного дурака» на интерес, но пьяные мозги отказывались работать, и игра шла вяло.

Тогда Настя, уже заметно развеселившаяся, ее глаза блестели, а щеки порозовели, хлопнула ладонью по столу: «Так, это скучно! Давайте усложним правила. Проигравший за раунд либо честно отвечает на ЛЮБОЙ вопрос от победителей, либо... снимает одну вещь. Из одежды». В купе повисла тишина, густая от внезапно возникшего напряжения. Вова почувствовал, как кровь ударила ему в лицо. Маша сначала фыркнула: «Ты совсем охренела!», но потом ее взгляд скользнул по Вове, и на губах появилась такая же авантюрная ухмылка, как у подруги. «А что? Боишься, парень?» — бросила она ему вызов. Восемнадцатилетний Вова, пьяный и осмелевший, лишь пожал плечами: «Я — нет».

Первой проиграла Маша. Она выбрала вопрос. Вова, нервно сглотнув, спросил то, о чем думал с момента, как они рассказали, что давние подруги: «У тебя... ну... был ли секс с девушкой?» Маша не смутилась ни капли. Она откинулась на спинку дивана, перевела взгляд на Настю, и они обе рассмеялись. «Был, конечно. И не просто был. Вот с этой красоткой, — она кивнула на именинницу, — и не раз. И до сих пор иногда бывает, когда хорошего мужика под рукой нет». Откровенность была как удар тока. Воздух в купе стал густым и сладким, как сам винный пар.

Следующим проиграл Вова. Настя, с горящими глазами, спросила: «Ты девственник?» Он покраснел еще сильнее, но честно покачал головой: «Нет». «Ооо, опытный!» — засмеялась Маша, и ее нога под столом случайно (или нет?) коснулась его ноги. Он отдернул ее, будто обжегся.

Игра продолжилась. Вещи начали исчезать. После следующего проигрыша Маша, уже не стесняясь, скинула с себя пиджак, оставаясь в обтягивающей черной футболке. Потом Настя, проиграв, сняла носки, потом — тонкий кардиган. Каждый раз, когда одна из них обнажала новый участок кожи — запястье, ключицу, голую ступню — Вову охватывало новое головокружительное волнение. Он сам проиграл еще раз и, выбрав вопрос, услышал от Маши детальный рассказ об их первой связи с Настей на берегу моря. От этих слов у него встал колом, и он был вынужден сидеть, сгорбившись, чтобы скрыть это.

Наконец, ситуация достигла точки кипения. Настя и Маша, проиграв подряд, остались в одних лишь трусиках и бюстгальтерах. Купе было тепло, их тела, зрелые, соблазнительные, с мягкими изгибами и упругой кожей, светились в тусклом ночном свете. Вова не мог оторвать глаз. Он проиграл снова. «Снимай», — хором сказали женщины, и в их голосах звучало уже не веселье, а низкое, хрипловатое любопытство.

Его пальцы дрожали, когда он расстегивал джинсы. Потом снял футболку. Остались только боксеры. Он сидел, стараясь прикрыться руками, пылая от стыда и невероятного возбуждения. Женщины смотрели на него, не скрывая интереса. «Ну что, продолжаем?» — спросила Настя, но игра была уже не нужна. Ситуация висела в воздухе, готовая разрешиться.

«Знаешь, — тихо сказала Маша, облизывая губы. — Мы, конечно, не будем тебя трогать. Мы... не готовы к такому. Но... — она перевела взгляд на Настю, та едва заметно кивнула. — Ты можешь... сделать это сам. Если хочешь. Мы не будем против. Мы можем... смотреть».

Предложение повисло в воздухе, наглое, невозможное, пьяное. Вова онемел. Его разум кричал, что это безумие, но тело, напряженное до боли, уже требовало разрядки. Под тяжелыми, одобряющими взглядами двух полуобнаженных женщин он, преодолевая последние остатки стыда, стянул с себя боксеры. Его член, твердый и тяжелый, выпрямился на все свои скромные, но в тот момент казавшиеся огромными, сантиметры.

Он начал медленно, неуверенно, под их пристальным наблюдением. Они не смеялись. Они смотрели, как завороженные, иногда перешептываясь. Настя слегка расстегнула бюстгальтер, выпуская на свободу полную, тяжелую грудь с темными ареолами, будто давая ему еще больше «материала» для фантазий. Маша провела рукой по своему животу, чуть выше линии трусиков. Это было сюрреалистично и невыносимо эротично.

Вова, закрыв глаза, ускорил движения, представляя себе не то, что было возможно, а то, о чем он теперь мог только мечтать. Его дыхание стало прерывистым, стоны рвались наружу, и пальцы все быстрее скользили по чувствительной коже. Он слышал их тихое дыхание, шелест простыней, когда они меняли позы, чтобы лучше видеть. Чей-то сдавленный смешок. Слово «красивый», прошептанное кем-то из них.

Это было унизительно и невероятно возбуждающе одновременно. Он был полностью обнажен, уязвим и выставлен напоказ, а они, эти две зрелые, уверенные в себе женщины, наблюдали за его самым интимным актом как за спектаклем. Их взгляды, тяжелые и горячие, словно физически касались его кожи, ласкали его напряженные мышцы живота, скользили вниз. Он чувствовал себя объектом, игрушкой, и от этого желание закипало с невероятной силой.

Вдруг Настя, не выдержав, тихо простонала, и Вова открыл глаза. Она сидела, слегка раздвинув ноги, и ее рука лежала на груди, большой палец водил по темному соску. Маша, обняв ее за плечи, смотрела на Вову, и в ее взгляде читался не только интерес, но и одобрение, и собственное возбуждение. Эта картина стала последней каплей.

С хриплым, сдавленным криком, который он тут же подавил, прикусив губу, Вова кончил. Спазмы выкручивали его тело, сперма горячими, липкими толчками вырывалась наружу и падала на смятую простыню нижней полки, на которой он сидел. Он тяжело дышал, опустив голову, не в силах поднять взгляд. Стыд, острый и жгучий, накрыл его с головой. Теперь, когда экстаз ушел, осталась лишь голая, постыдная реальность.

В купе воцарилась тишина, нарушаемая только его тяжелым дыханием. Потом Маша тихо вздохнула: «Ну вот...». Звук был странным — смесью облегчения, усталости и какого-то смутного сожаления.

«Дай ему отдышаться», — шепотом сказала Настя, уже не смотря на него. Она первой начала одеваться, быстро, без прежней театральности, натягивая кардиган поверх расстегнутого бюстгальтера. Маша последовала ее примеру.

Вова, придя в себя, поспешно начал вытираться той же простыней, затем натянул боксеры и джинсы. Он чувствовал себя грязным, опустошенным и невероятно неловко. Алкогольное опьянение начало быстро рассеиваться, уступая место похмельному стыду. Они сидели втроем в наступившей тишине, избегая взглядов друг друга. Волшебство, а точнее — греховный мираж, рассеялся. Остались три незнакомых человека в купе поезда, которым нечего сказать.

Через полчаса, когда за окном уже серело предрассветное небо, проводница объявила его станцию. Вова поднялся, собрал свой рюкзак. «Ну, мне выходить», — пробормотал он в пол.

Маша и Настя переглянулись. «Счастливо», — тихо сказала Маша. В ее голосе не было ни насмешки, ни дружелюбия, лишь усталая нейтральность.

Настя вдруг подняла на него глаза. Ее лицо было серьезным. «Это была... чертовски безумная ночь. Спасибо». Она не улыбнулась, но в ее словах прозвучала искренность.

Вова кивнул, не зная, что ответить, и вышел в коридор. Дверь купе закрылась за ним с глухим щелчком, отделив его от того, что случилось, словно бронедверью. Он стоял у окна, глядя на проплывающие мимо темные силуэты, и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Его тело еще помнило каждый момент, каждый их взгляд. Но в душе была лишь пустота и смутное понимание, что он переступил какую-то важную грань, и пути назад нет.

Поезд замедлил ход. Вова вышел на пустынную платформу в предрассветном холоде. Он не оглянулся на вагон. Он знал, что контактов они ему не дадут, и это было к лучшему. Этот эпизод останется в его памяти ярким, грязным, невероятно острым воспоминанием — как сон, который невозможно забыть, но и невозможно рассказать. И пока он шел по спящему городу к дому, в голове у него звучали только ее слова: «Чертовски безумная ночь». Да. Именно такой она и была. И он знал, что будет возвращаться к этим воспоминаниям снова и снова, испытывая и стыд, и тайное, постыдное возбуждение. Поезд унесся дальше, увозя с собой Настю, Машу и остатки той безумной ночи.