Меня зовут Оля, и я бы хотела рассказать о своей бурной и не особо вменяемой молодости. Мне было 17 лек, и у меня была та красота, которая не радует, а обязывает. Это было как внезапное наследство — я не знала, что с ним делать, но все вокруг ждали, чтобы я его тратила. Моё отражение в витринах было незнакомцем, которому все улыбались. Волосы цвета спелой ржи сами ложились в идеальные локоны, кожа напоминала фарфор, а глаза... Говорили, что в них можно утонуть. Я и тонула — в их ожиданиях, в их восторженных взглядах. Эта красота была моей самой надёжной клеткой. И ключи от неё были у всех, кроме меня.

Мальчики, мужчины — они смотрели на моё отражение из витрины и видели приглашение. Их руки на моей талии были тяжёлыми и требовательными, их поцелуи пахли пивом и претензией на собственность. Я научилась разделять тело и душу. Тело — это то, что принимало в себя чужие похотливые вздохи в тёмных подъездах, сминалось на задних сиденьях машин, притворялось, что ему больно или приятно. У меня был богатый опыт, и весь он сводился к одному: я была красивой вещью, которую используют, стараясь не поцарапать. «Извращения»? Да сколько угодно. Но это были не извращения страсти, а скучные, как инструкция, попытки что-то почувствовать через боль, через унижение, через вывернутую наизнанку банальность. Всё это было так похабно и так нестерпимо скучно. Это был шум. Тот самый шум, от которого болела голова.

А потом наступили летние школьные каникулы — те самые, бесконечные, душные, когда время растекается, как расплавленный асфальт. Родители уехали отдыхать без меня. Сказали: «Ты уже взрослая, Оля, побудешь дома одна, присмотришь за домом и за Марсом». Они купили путёвки в Турцию, упаковали чемоданы, поцеловали меня в макушку и улетели. Дверь захлопнулась, и в квартире вдруг стало тихо. По-настоящему тихо. Ни шагов за стеной, ни телевизора по вечерам, ни маминого «Оля, ужин на столе». Только жара, проникающая сквозь занавески, и ленивое жужжание мух у окна. Я осталась одна с Марсом. Он был нашим ирландским волкодавом — огромным, серо-пепельным, с глазами цвета старого янтаря. Марс не смотрел на меня так, как смотрели все остальные. Он не видел во мне красивую вещь, не ждал, чтобы я улыбнулась или раздвинула ноги. Он просто был рядом: ложился у моих ног, клал тяжёлую голову на колени, вздыхал глубоко и спокойно. В его взгляде не было ни похоти, ни осуждения — только тихая, безусловная преданность. И в этой тишине, в этой пустой квартире, где даже воздух казался густым от одиночества, я впервые почувствовала, что кто-то смотрит на меня не сквозь мою красоту, а просто на меня. Единственным, кто не видел в ней ни клетки, ни наследства, был Марс.

Он вошел в мою жизнь не как щенок, а как явление. Лохматый левиафан с глазами старого меланхолика. В семнадцать лет, когда все вокруг казались такими хрупкими и надуманными, его размеры были единственной правдой, в которую можно было упираться. Он был так велик, что, лёжа на полу, казался холмом, а его дыхание — шумом далёкого океана. Шерсть его, жёсткая и проволокообразная, пахла ветром, пеплом и чем-то бесконечно древним. Люди шарахались от него в подъезде, не понимая, что эта грозная внешность — всего лишь оболочка для самой тихой и ранимой души на свете. Он был «нежным гигантом»: его могучая пасть была создана лишь для того, чтобы аккуратно брать угощение с ладони, а сердце размером с кулак билось в такт моим шагам.

Марс стал моей частной вселенной. В его мире не было оценок моей красоты, ожиданий или сложных слов. Было только молчаливое, тотальное понимание. Его преданность была не выбором, а законом природы — простым и неоспоримым, как гравитация. Я тонула в этой простоте. Его короткий век — всего 6-11 лет — заставлял меня сжимать время в кулаке. Я не могла позволить ни одной секунде пройти мимо нас. Поэтому я отгородилась. Закрыла дверь. Его потребность в постоянном контакте стала моим священным оправданием. Он был моим якорем, моей крепостью и моей болезнью — огромным, тёплым, лохматым центром мира, который сжимался до размеров нашей маленькой квартиры.

Я тонула в этой простоте. После липких ладоней и скользких языков, после фальшивых стонов и неловких попыток назвать это «любовью» — его молчание было бальзамом. Его потребность в контакте была честной. Он не хотел войти в меня, чтобы что-то доказать себе. Он хотел лечь рядом, положить тяжёлую голову мне на грудь и слушать, как бьётся сердце. Его дыхание не пахло вчерашним перегаром и ложью. Оно пахло доверием. И когда его шершавый язык касался моей ладони, это был самый целомудренный и самый пронзительный поцелуй из всех, что я знала. Люди целовались, чтобы что-то получить. Он облизывал мои слёзы, чтобы они просто прекратились. Это была любовь без желания обладать. Или, может, это было самое тотальное обладание из всех возможных — на уровне души, а не кожи.

Это был обычный летний день. После прогулки я мыла его в ванной — вода стекала по его мощным лапам, и вдруг я увидела это. Его член. Не просто большой — огромный, уже наполовину вышедший из шерсти, красный, пульсирующий. Я уже и раньше видела его, но почему-то именно сейчас он показался таким манящим. Мысль ударила как током: а что если?.. Я не помню, как оказалась на полу, мокрая от воды и мыла, бельё уже спущено. Телефон лежал рядом — открытые вкладки с видео, форумами, историями других. Всё, что я видела и читала, только разжигало сильнее: тело горело, между ног всё текло от одних представлений.

Я опустилась на колени, подставила себя, задрала бёдра. Думала, придётся долго гладить его, приучать, показывать, что я хочу. Но он учуял мой запах — и прыгнул. Передние лапы легли мне на плечи, тяжёлый вес прижал к кафелю, когти слегка царапнули кожу. Я не сопротивлялась. Просто раздвинула ноги шире и рукой направила его — туда, где уже всё пульсировало и ждало.

Поначалу была резкая боль — слишком большой, слишком резко вошёл, растянул до предела. Я закусила губу, слёзы навернулись. Но он не останавливался: толчки шли один за другим, быстрые, мощные, без передышки. Сила, с которой он набрасывался, была чисто животной — никакой нежности, только инстинкт. Каждый раз он входил глубже, заполняя меня полностью, так, как никто никогда не заполнял. Его яйца шлёпали о мои бёдра, дыхание обжигало шею, слюна капала на спину.

А потом началось самое невероятное... Он дёрнулся, тихо зарычал мне в волосы — и я почувствовала, как внутри что-то набухает, растёт, запирает нас вместе. Горячие толчки, пульсация, волна за волной — это было не просто окончание, это было переполнение, густое тепло заполняло меня до краёв, давило на стенки, заставляло тело отвечать. Я закричала — тихо, в его шерсть, — потому что оргазм накрыл так сильно, что мир сузился до жара между нами, до этого ритма, до ощущения полной связи. Он остался во мне, тяжело дыша, пока узел не начал спадать — минуты тянулись, мы были связаны, как одно целое.

А потом я лежала в луже нашей смеси, чувствуя, как его тепло медленно вытекает по бёдрам, тело ныло, а в голове крутилось: это и есть то, о чём я даже не мечтала. Но где-то в глубине шевельнулось: это не любовь. Это зависимость. И всё равно я уже знала — завтра я захочу снова.

В другой раз я решила дать ему всё. Лежала на спине на кровати, голова свесилась вниз с края — классическая поза, как на тех видео, которые я пересмотрела тысячу раз. Он уже был возбуждён — просто от моего запаха, от того, как я раздвинула ноги и дала ему лизнуть между ними. Его хуй вылез полностью — толстый, влажный, с капающей смазкой на кончике.

Я позвала его ближе. Он прыгнул на кровать, встал надо мной передними лапами по бокам от головы. Его член качался прямо у моего лица — горячий, пахнущий мускусом и его собственной слюной. Я обхватила его рукой у основания — он был таким толстым, что пальцы не сходились. Открыла рот шире и взяла головку губами. Вкус солёный, животный, чуть металлический. Я начала сосать — медленно, обводя языком по венам, чувствуя, как он пульсирует у меня во рту. Он зарычал тихо, начал двигать бёдрами — толкаться вперёд, как будто ебёт меня в рот.

Я расслабила горло, насколько могла. Он вошёл глубже — головка упёрлась в глотку, я давилась, слёзы текли по щекам, слюна текла по подбородку. Но я не отстранилась — наоборот, схватила его за бока, притягивая ближе. Он вошёл почти полностью — хуй заполнил рот и горло, растягивая губы до боли, давя на язык. Дышать было почти невозможно, но это только усиливало возбуждение. Я тёрла себя пальцами между ног, чувствуя, как пизда течёт от одной мысли, что его член в моём горле.

Он начал кончать быстро — горячие толчки прямо в глотку, густая сперма заполняла рот, стекала по горлу, я глотала судорожно, давилась, кашляла, но продолжала сосать, пока узел не начал набухать у меня во рту. Он выскользнул в последний момент — я задохнулась, сперма вытекла изо рта, пачкая лицо, шею, грудь. Лежала, тяжело дыша, вся в его следах, и смотрела, как он спрыгнул с кровати, облизнулся и улёгся в углу, как будто ничего не было. А я думала: это было слишком. Слишком грязно. Слишком хорошо. И я хочу повторить.

В другой раз я решила дать ему всё — до конца, без остатка, без пути назад. Не просто в пизду, не просто в рот. Я хотела почувствовать его в самом запретном месте, там, где кроме пальцев ничего не было, где тело сопротивляется, а разум кричит «ещё». Я встала на четвереньки на ковре в гостиной, свет приглушённый, только лампа в углу бросает тени. Колени утонули в ворсе, спина прогнута, жопа высоко задрана. Я взяла тюбик смазки — холодную, густую — и выдавила целую порцию прямо на пальцы. Размазала по анусу медленно, кругами, проникая внутрь одним пальцем, потом двумя, растягивая себя, готовя к тому, что вот-вот случится. Сердце стучало в горле, дыхание сбивалось: страх смешивался с таким сильным возбуждением, что между ног уже всё текло, капало на ковёр.

Позвала его хриплым голосом. Он подошёл сразу — носом уткнулся между ягодиц, начал лизать жадно, горячим шершавым языком, обводя кольцо, проникая кончиком внутрь. Я застонала громко, пальцами раздвинула себя шире, помогая ему. Его слюна смешалась со смазкой, всё стало скользким, горячим. Я чувствовала, как анус расслабляется под его языком, как тело сдаётся. И тогда он прыгнул.

Лапы обхватили мои бёдра крепко, когти впились в кожу, оставляя красные следы. Его вес навалился полностью — тяжёлый, горячий, доминирующий. Член уже стоял колом, толстый, красный, с капающей смазкой. Я рукой потянулась назад, схватила его у основания — пальцы едва сомкнулись — и направила головку прямо в узкое кольцо. Надавила бёдрами назад, помогая войти.

Поначалу боль была ослепляющей — как будто меня рвут пополам. Головка прошла с хрустом, растянув кольцо до предела, и я заорала в ковёр, слёзы брызнули, тело задрожало. Но он не остановился ни на секунду — толкнулся глубже, резко, жёстко, вбиваясь сантиметр за сантиметром. Жжение перешло в странное, глубокое давление, будто внутри меня что-то огромное и живое заполняет каждую пустоту. Его яйца шлёпали по моей мокрой пизде с каждым ударом, хуй молотил в прямую кишку, касаясь мест, которые никто не трогал, заставляя меня выгибаться и стонать от смеси боли и удовольствия.

Он ебал меня как животное — быстро, сильно, безжалостно, без передышек, без слов. Каждый толчок отдавался в животе, в груди, в голове. Я чувствовала каждую вену на его члене, каждый рывок, как он растягивает меня до невозможного. Мои пальцы вцепились в ковёр, ногти ломались, тело тряслось — я тёрла клитор яростно, чувствуя, как оргазм подкатывает откуда-то из глубины, не как обычно, а медленно, тяжело, почти пугающе.

А потом началось самое... Он зарычал низко, зубы царапнули мне спину, и я почувствовала, как узел набухает внутри — растёт, давит, запирает нас вместе в этой тесной, горячей дыре. Боль вспыхнула снова, но тут же утонула в волне: горячие толчки семени ударили глубоко в кишки, одна за другой, густые, мощные, заполняя меня так плотно, что живот слегка округлился от давления. Я кончила от этого — оргазм был диким, глубоким, почти разрывающим, тело содрогалось, жопа сжималась вокруг узла судорожно, выдавливая наружу нашу смесь. Ноги подкосились, я упала на локти, задыхаясь, слёзы текли по щекам, а он всё ещё был во мне, тяжело дыша в мою шею, слюна капала на спину.

Мы простояли так долго — минут пятнадцать, может больше. Узел медленно спадал, но каждый раз, когда он дёргался внутри, я вздрагивала от новой вспышки. Наконец он выскользнул — с влажным чмоканьем, и горячая сперма хлынула наружу, стекая по бёдрам, пачкая ковёр. Я осталась лежать на полу — раздавленная, растянутая, опустошённая, вся в его следах. Дыра пульсировала, ныла, но это было сладкое нытьё. Он спрыгнул, облизнулся равнодушно и улёгся в стороне, как будто ничего не произошло.

А я лежала и думала: это было слишком. Слишком больно. Слишком унизительно. Слишком полно. Слишком живое. И я уже знала — я сделаю это снова. Завтра. Послезавтра. Сколько угодно раз. Потому что теперь без этого ощущения полной заполненности, без этой животной силы внутри меня я просто не смогу существовать.