Именно в такое утро, после очередной их бурной ночи, всё и произошло. Мать, хмурая и невыспавшаяся, ушла по делам. В квартире воцарилась тягучая, сонная тишина. Она лежала в своей комнате, пытаясь читать, но буквы расплывались. По телу бродило знакомое, назойливое беспокойство.

Дверь в её комнату открылась без стука.

На пороге стоял он. Мамин ухажёр. В чёрно-серой футболке и выцветших спортивных трусах. Он выглядел помятым, невыспавшимся, но его глаза, обычно мутные, сейчас были непривычно зрячими и сосредоточенными. Он стоял, опираясь о косяк, и смотрел на неё. Молча. Слишком долго.

Она замерла, рука непроизвольно сжала край одеяла. Этот взгляд был не таким, как всегда. В нём не было привычного напускного безразличия.

— Мамка ушла, — наконец произнёс он хриплым от сна голосом. Не спрашивая, не здороваясь. Просто констатируя факт, который делал их наедине.

Он вошёл, оставив дверь открытой, и прислонился к дверному косяку, скрестив руки.

— Как спалось? — спросил он, и в уголке его рта дрогнула ухмылка. — Особенно вчера... подозреваю, не очень. Мы, вроде, немного шумели. Прости, если что. Уж больно твоя мамаша на кураже была.

Он смотрел на неё, и его взгляд был тяжёлым, оценивающим, будто проверял реакцию на слова «шумели» и «на кураже».

Внутри у неё всё сжалось. Не от его присутствия, а от этого внезапного, грубого напоминания. В ушах снова отозвались те звуки — скрип кровати, приглушённые стоны, его хриплое дыхание. И странным, извилистым путём память мгновенно вывела её не к нему, а к тому грязному пустырю, к влажному дыханию на коже, к давящей тяжести... Тот же животный механизм, те же низкие звуки. Волна жара и стыда ударила в лицо, а внизу живота ёкнуло смутное, тёплое эхо недавнего собственного открытия.

Она не ответила, только опустила глаза, но, видимо, было уже поздно. Он заметил. Заметил, как она покраснела, как дыхание её стало чуть чаще, как пальцы сжали край простыни. Он принял это за знак — за знак, который ждал.

— Ага... — медленно протянул он, и в его голосе появилась густая, самодовольная удовлетворённость. — Я так и думал.

Он сделал ленивый шаг от двери, его руки опустились. Большие пальцы зацепились за резинку трусов. Он потянул её вниз, всего на пару сантиметров, но этого хватило. Тяжёлый, полуспящий член и плотные яйца вывалились из-под ткани, болтаясь на виду в нескольких шагах от её кровати. Он даже не взял его в руку, просто позволил всему этому висеть, демонстрируя, обращая на себя внимание, как на неоспоримый факт. Его взгляд при этом был прикован к её лицу, ловя каждое микродвижение.

— Ну что... вспомнила? — спросил он тихо, с той же издёвкой, но теперь смешанной с неприкрытым мужским тщеславием. — Или... захотела узнать поближе?

Он выдержал паузу, дав образу и вопросу повиснуть в воздухе. Потом, не торопясь, одной рукой засунул себя обратно в трусы, поправил ткань. Усмешка не сходила с его лица.

— Подумай. Мамка-то редко из дома надолго уходит.

И, бросив на неё последний, полный наглой уверенности взгляд, он развернулся и вышел, насвистывая что-то себе под нос.

Она осталась сидеть, глядя в пустоту перед собой. Стыд, замешательство и то самое, проклятое, неподконтрольное возбуждение вихрем крутились внутри. Он всё увидел не так. Он понял всё не так. Но своей грубой демонстрацией он ткнул её носом в её же собственную испорченность, в то, что её тело откликалось даже на это. И теперь он ушёл, уверенный, что оставил её мечтать о том, что болталось у него между ног. А она мечтала лишь о том, чтобы земля разверзлась и поглотила её вместе со всей этой грязью, которую она в себе обнаружила и которую теперь видел ещё кто-то.

Мысль ударила, как молния: «Мама редко из дома уходит надолго». Эти слова, брошенные им с такой наглой уверенностью, вдруг обрели невероятную, магнитную силу. Они стали не угрозой, а... возможностью.

Весь страх перед Чаром, весь ужас от той боли — они никуда не делись. Они сжимали горло холодными пальцами. Но под ними, глубже, пульсировало другое. То самое воспоминание о наполненности. О том, как её тело, пусть и растерзанное, было заполнено до предела, лишено пустоты и неопределённости. Это было ужасно, но это было ощутимо. И её собственное, жалкое самодельное удовлетворение в тишине комнаты было лишь бледной тенью этого.

Что если... Что если попробовать с ним? С человеком. Если уж он так в себе уверен, так всё «понимает». Пусть семья рухнет. Пусть мама возненавидит. Может быть, это будет доказательством. Попыткой вернуться к чему-то человеческому, пусть и через этого мерзкого, наглого человека. «Я должна попробовать. Я должна дать себе шанс узнать... узнать, могу ли я ещё...»

Решимость вспыхнула в ней, как сухой спирт — ярко, горячо и обжигающе. Она встала с кровати. Дрожащими, но целенаправленными пальцами сняла с себя всё: футболку, шорты, последние остатки стыда. Воздух в комнате коснулся обнажённой кожи, и она почувствовала не холод, а жар — жар этого нового, отчаянного решения.

Она вышла в зал босиком. Он сидел на диване, развалившись, как царь на троне. Один телеканал бессмысленно мелькал на экране. И он... он был уже готов. Трусы были сняты, отброшены на пол. Он сидел, широко расставив ноги, его член лежал на бедре. Он смотрел на неё, когда она появилась в дверном проёме, и в его взгляде не было ни удивления, ни торжества. Было лишь глубокое, животное удовлетворение. Так и знал.

Она прошла через комнату, чувствуя, как его взгляд ползает по её груди, животу, бёдрам. Она остановилась перед ним, не пытаясь прикрыться. Голос, когда она заговорила, звучал чужим, но твёрдым.

— Я хочу. Но есть условия.

Он медленно поднял брови, делая вид, что заинтересован. Рука лениво поглаживала его член.

— Я девственница. Поэтому... туда нельзя. — Она сделала маленькую паузу, переводя дух. Слова давались тяжело, но их нужно было выговорить. — Но можно... в попу.

Он замер. Ухмылка сползла с его лица, сменившись неподдельным, животным удивлением. Его глаза расширились на секунду, изучая её, будто проверяя, не шутит ли она. Потом это удивление сменилось таким грубым, таким плотским интересом, что его член дёрнулся и стал ещё твёрже. Его рука машинально потянулась к нему, начала медленно теребить.

— Вот это да... — прохрипел он с искренним, почти благоговейным удивлением. — Мать-то твоя... она ни в какую. Никогда. А ты... прям с порога такое предлагаешь. — Он засмеялся, низко и гулко, от удовольствия. — Это... это сильно.

Его возбуждение было теперь физически ощутимо в воздухе, тяжёлое и густое. Он посмотрел на неё, на её обнажённое, напряжённое тело, и его взгляд стал цепким, властным.

— Ладно. Договорились. — Он откинулся на спинку дивана, широко расставив ноги, выставляя себя напоказ. — Но сначала... с этим нужно что-то сделать. — Он потянул кожу на своём члене, демонстрируя выступающую каплю влаги на головке. — Знаешь как? Ты ж не маленькая.

Он смотрел на неё ожидающе, нагло, всем видом показывая, что теперь её очередь. В голове у неё пронеслись обрывки: мягкий, горьковатый вкус, холодные инструкции с экрана. Это было всё, что у неё было. Её «опыт».

Она медленно опустилась на колени на ковёр перед диваном. Ковёр был колючим. Сердце колотилось, но мысли странным образом прояснились, стали холодными и методичными. Нужно взять в рот. Не задевать зубами.

Она потянулась рукой, неуверенно обхватив его член у основания. Кожа была горячей, бархатистой и натянутой, пульсирующей под пальцами. Совсем не такая, как у Чара. Большая. Настоящая. Она наклонилась, чувствуя, как её желудок сжимается от протеста. Запаха почти не было, лишь лёгкое послевкусие маминого геля для душа.

Она коснулась головки губами, потом — кончиком языка попробовала выступающую каплю. На вкус она была солёной, с лёгкой горчинкой, совсем иной. Не животной, а человеческой. Это осознание почему-то не сделало процесс легче. Она попыталась скопировать то одно движение, которое помнила: провести языком по всей длине снизу вверх. Её движения были неуклюжими, механическими, лишёнными какой-либо страсти. Она делала это, как делала бы урок — сосредоточенно, с внутренней дрожью, пытаясь следовать смутному плану.

Он вздохнул, глубоко, и его рука легла ей на голову, не давя, но утверждая контроль.

— Да... вот так... — пробормотал он, и его бёдра слегка подались навстречу её рту.

Она попыталась взять его глубже, но её челюсти сразу же напряглись, а горло сжалось. Она откашлялась, едва не задев его зубами, и отпрянула на мгновение, чтобы перевести дух. Слюна и её слёзы смешались у неё на подбородке. Она смотрела на его член, мокрый теперь от её слюны, и чувствовала только леденящую пустоту внутри и странное, клиническое любопытство: Вот так это делается. Вот так люди это делают.

Продолжать было невыносимо, но остановиться — означало признать поражение. И она снова наклонилась, уже просто чтобы закончить начатое, чтобы пройти через это и получить то, за чем пришла — ту самую, желанную и пугающую наполненность, которая, как ей казалось, могла что-то доказать или стереть.

Он отодвинул её от себя, мягко, но решительно, заставляя прервать неуклюжие попытки. Встал с дивана, его тень снова накрыла её.

— Встань на диван. На колени. Ко мне спиной, — скомандовал он, и в его голосе уже не было намёка на ухмылку, только низкая, властная хрипотца.

Она покорно поднялась, её колени утонули в мягкой обивке. Поза была та же, что и тогда, в гаражах. Та же уязвимость, то же подставление. Но фон был другим: не ржавые стены, а знакомые обои, не запах пыли, а запах его тела и старой мебели.

Он потянулся к полке у телевизора, где среди прочего хлама лежала почти полная бутылка с прозрачной, скользкой жидкостью — интимная смазка, купленная, видимо, для её матери. Щелчок открывающейся крышки прозвучал громко в тишине. Потом на её кожу, между ягодиц, выплеснулось что-то холодное и очень скользкое. Он размазал смазку грубыми пальцами, его движения были неласковыми, деловитыми. Холод сменился странным, искусственным теплом. Потом его палец — один, толстый и настойчивый — упёрся и медленно вошёл в неё.

Она вскрикнула, но не от резкой боли, а от неожиданности и этого непривычного, скользкого вторжения. Палец двигался внутри, растягивая, подготавливая путь. Он сделал это несколько раз, и странным образом... это не было так ужасно, как она боялась. Смазка делала своё дело, притупляя остроту.

Затем он обильно смазал свой член. Она слышала за спиной влажные, похлюпывающие звуки.

— Ну, посмотрим... — пробормотал он, и она почувствовала, как тупой, скользкий наконечник его члена упирается в то же место, что и палец.

Он надавил. Было сопротивление, тугая, живая упругость её тела, давящая обратно. Но не было той дикой, рвущей боли, что была с Чаром. Было сильное, распирающее давление, которое медленно, сантиметр за сантиметром, побеждало. Он вошёл. Глубоко. И на его лице, которое она не видела, но могла почувствовать по замершему дыханию у неё за спиной, отразилось крайнее удивление.

— Ты... — он хрипло выдохнул. — Ты... как будто... не впервой.

Это не было вопросом. Это было констатацией, смешанной с животным, радостным изумлением. Он ожидал слёз, борьбы, намного большего сопротивления. А тут... тело, хоть и напряжённое, приняло его с пугающей, почти готовой податливостью.

Он начал двигаться. Сначала медленно, осторожно, всё ещё не веря своей удаче. Но с каждым толчком его уверенность росла. Движения стали быстрее, энергичнее, напористее. Он держал её за бёдра, притягивая к себе с каждым толчком. Его яйца, тяжёлые и горячие, с шлёпающим звуком бились о её промежность, о её собственные, мокрые от возбуждения и смазки складки, которые предательски пульсировали в такт этим грубым толчкам.

Она стонала. Не так, как тогда. Тогда это были сдавленные крики ужаса и боли, застрявшие в горле. Сейчас стоны были низкими, прерывистыми, вырывающимися против её воли. В них была боль — да, тупая, глухая, растягивающая боль. Но была и... наполненность. Та самая.

Это было совершенно иначе. Член Чара был инструментом инстинкта, неумолимым и чуждым, с тем чудовищным узлом, что распирал её изнутри, как кляп. Это же... это было человеческое. Целенаправленное. Он контролировал ритм, глубину, угол. Он хотел этого, и его желание было осязаемо в каждом движении. Боль была не рвущей, а скорее жгучей от растяжения, смешанной с непривычным, глубоким давлением на внутренности. И это давление... оно будило что-то. Что-то постыдное и глубокое.

Её сознание раздваивалось. Одна часть, холодная и наблюдающая, фиксировала: Вот так. Вот так люди. Это не дико. Это... расчётливо. И он удивлён, что у меня получается. Другая часть тонула в телесных ощущениях: в жаре, разливающемся по низу живота, в странной полноте, в звуке шлёпающей плоти и его тяжёлом дыхании. Стыд никуда не делся. Он горел на щеках. Но он стал фоном, туманом, сквозь который ярче пробивались именно эти грубые, физические сигналы.

Она не кончала. Не могла. Но её тело реагировало — предательски влажное, сжимающееся волнами на его члене, отвечающее на ритм, который он задавал. И в этом был самый страшный парадокс: в этом насилии над её волей (ведь она разрешила, она пришла) было что-то, что её собственное тело, уже испорченное первым опытом, признавало и на что откликалось. Это было не освобождение. Это было новое, более сложное и от того ещё более унизительное рабство.

Внезапно его движения стали резкими, отрывистыми. Он вырвался из неё с мокрым звуком, и прежде чем она успела понять, что происходит, его руки грубо перевернули её на спину на диване. Воздух с силой вырвался из её лёгких от неожиданности.

Он не дал ей опомниться. Его тело, тяжелое и потное, двинулось вверх, вдоль её тела, нависая над ней. Ладонь с силой легла ей на лоб, прижимая голову к подушке. В глазах мелькнула дикая, неконтролируемая жадность.

— Открой, — хрипло прошипел он, и его другой рукой он направил свой член, мокрый от её смазки и его пота, к её лицу.

Она инстинктивно сжала челюсти, зажмурилась, но его пальцы впились в её щёки, болезненно разжимая их. Следующим мгновением её рот был насильно заполнен. Не так, как раньше, когда она сама неуклюже пыталась его взять. Теперь он глубоко, до самого горла, засунул в него себя, давя на корень языка. Она захлебнулась, забилась, её тело выгнулось в дугу под ним. Звук, который она издала, был не стоном, а булькающим, удушливым хрипом.

Сравнение ударило её с невероятной силой.

Тогда, с Чаром: Боль была дикой, рвущей, отчуждающей. Это была боль от вторжения другого вида, от биологического механизма, не имеющего к ней отношения. Стыд был острым, жгучим, но чистым — стыдом перед природой, перед собой, перед нарушением самой основы миропорядка. Она была вещью для инстинкта.

Сейчас, с ним: Боль была иной. Это была боль от грубой человеческой силы, от демонстрации власти. Стыд был грязным, социальным, липким. Она была не вещью для инстинкта, а вещью для него. Для этого конкретного, мерзкого мужчины, который видел в ней не суку, а «доступную девчонку», новую игрушку, более покорную, чем её мать. Его член во рту был не актом случки, а актом унижения, меткой собственности, плевком в лицо всему, что в ней оставалось человеческого.

Её тело сопротивлялось, давилось, слезы текли из закрытых глаз, смешиваясь со слюной и его смазкой. Но где-то в глубине, в самом тёмном углу её сознания, наблюдатель отмечал: Так. Значит, и так бывает. Это тоже вариант. Рот — это тоже дыра, которую можно использовать. Не только та.

Его оргазм наступил быстро. Горячая, густая и горькая жидкость ударила ей в горло. Она закашлялась, пытаясь вытолкнуть его, но он крепко держал её голову, не позволяя отстраниться, пока не выдохся сам, тяжко обмякнув всем телом поверх неё.

Когда он наконец отполз, она лежала, не двигаясь, с открытыми, ничего не видящими глазами, задыхаясь и сглатывая противную, вязкую горечь. Воздух, ворвавшийся в лёгкие, обжёг их.

Тогда, после всего, была пустота и шок, смешанные с первобытным ужасом.

Сейчас была только грязная, всепроникающая пустота. И холодное, кристально ясное понимание: никакой «нормальности» она не нашла. Она лишь спустилась на новую ступеньку. Раньше её использовало животное. Теперь её использовал человек. И второе, оказалось, оставляло после себя не меньше боли, но гораздо, гораздо больше презрения — в первую очередь, к самой себе. Она добровольно пришла к этому. Она согласилась. И это знание было горче любой собачьей смазки или мужского семени.

***

Дни сгущались в однообразную, тягучую массу. Мать ничего не замечала. А может, не хотела замечать — усталая, поглощённая своей работой и своим мужчиной, который теперь делил своё время поровну между ними двумя. Только мама получала его по вечерам, при свете лампы, с бормотанием пьяных нежностей. А она — глубокой ночью, в полной темноте и в полном молчании.

Ритуал был отточен до автоматизма. Скрип дверцы холодильника, глоток воды из-под крана, мягкий стук его шагов по коридору. Щелчок замка в её комнате — негромкий, но чёткий, как выстрел стартового пистолета. Он не говорил ни слова. Никаких «как спалось?», никаких намёков или ухмылок. Только присутствие — плотское, тяжёлое, пахнущее табаком, пивом и её матерью.

Он подходил к кровати. Она, уже не спавшая, лишь притворявшаяся, отодвигалась к стене, освобождая место. Или поворачивалась на бок, подтягивая колени к животу, уже зная, что нужно. Он скидывал с себя всё, кроме тишины. Его руки грубо раздвигали её ноги, пальцы, всегда немного шершавые и холодные, нащупывали вход, уже не нуждавшийся в долгой подготовке. Бутылка со смазкой стояла на её тумбочке, как предмет первой необходимости.

И начиналось. Глухие, ритмичные толчки. Шелест и скрип пружин под её бедрами, скользящими по накрахмаленной простыне в такт его движениям. Его тяжелое, учащённое дыхание у неё над ухом — единственный звук, помимо шума трения. Ни стонов, ни слов, ни поцелуев. Только физика. Механика.

Нравилось? Это слово было не из этого лексикона. Оно подразумевало радость, а здесь не было места радости. Было что-то другое. Отрицать удовольствие не получалось. Оно приходило, это странное, отдельное от неё удовольствие. Оно было не в голове, а где-то глубоко внизу живота, в мышцах, научившихся распознавать этот ритм. Это была разрядка, освобождение от собственных мыслей, от давящей дневной реальности. В эти тёмные минуты её переставала мучить память о Чаре, о гаражах, о стыде. Оставалось только тело, реагирующее на стимул, и пустота в голове, которая была почти благодатью.

Она не кончала в привычном смысле. Но её тело сжималось волнами, отзываясь на его напор, её собственное влагалище предательски пульсировало впустую, смачивая простыню, в то время как он занимал другую, «дозволенную» территорию. Удовольствие было горьким, постыдным, отравленным сознанием того, что она ждёт этих ночных визитов. Что её тело, это предательское тело, начинает хотеть этой грубой, бездушной полноты, этого молчаливого использования. Это было утешение рабыни, нашедшей жалкое облегчение в точности и предсказуемости своего рабства.

А утром он уходил, как пришёл — бесшумно. Она лежала, чувствуя ноющую, привычную боль и липкую влажность между ног — свою собственную, никем не востребованную. И смотрела в потолок, понимая, что закрепилась в новой, уродливой норме. Между ней и тем первым, животным ужасом встала теперь эта серая, безмолвная рутина. И что-то внутри неё цеплялось за эту рутину, как утопающий за соломинку, потому что это была хоть какая-то определённость в мире, который она сама же и превратила в хаос.

***

Любовник матери исчез так же внезапно, как и появился. Она не спрашивала. Сжавшись внутри себя, она боялась даже намёка, взгляда, который мог бы выдать тайну, которую они делили. Страх, что мать что-то узнает, был сильнее смутного чувства потери этой грязной, но предсказуемой связи.

Но пустота, которую он оставил, оказалась хуже. Тело, разбуженное и приученное к определённому ритму, начало скучать. Не по нему — никогда по нему. А по тому ощущению. По силе, по грубому наполнению, по тому, как стирались границы и мысли в момент этого безмолвного насилия. Ей хотелось большего. Более сильного, более властного, того, что могло бы окончательно заткнуть внутренний вой.

Вспышка воспоминания ударила внезапно: тот первый раз, гаражи, боль, ужас и... странное, запретное послевкусие. Она попыталась отогнать, но мысль уже пустила корни. А что, если попробовать снова? Не в том аду, а в другом месте. Там, где никто не увидит. Где можно не бояться.

Это случилось в воскресенье. День выдался серым, но сухим, и мать, мучимая похмельем, только махнула рукой: «Иди, проветрись, и собаку выгуляй». Чар у двери уже нетерпеливо перебирал лапами, звеня поводком.

Она вышла и вместо привычного маршрута вдоль домов, к парку или гаражам, свернула в другую сторону. Туда, где за последней пятиэтажкой начинались пустыри, а за ними — старые садоводства, брошенные ещё с тех пор, как в девяностых здесь перекроили все границы.

Отец когда-то возился на их участке. Она смутно помнила запах земли на его руках, резиновые сапоги в прихожей, банки с соленьями, которые мать потом выбрасывала, потому что «кому это надо». После его смерти участок продали быстро и буднично, как ненужный хлам. Она тогда не придала значения. А сейчас ноги сами понесли её туда.

Чар тянул поводок, с удовольствием ныряя в высокую, жухлую траву, обнюхивая ржавые остовы машин и кучи строительного мусора. Она шла за ним, но глаза её шарили по сторонам цепко, по-хозяйски. Она искала. Не конкретное место — она и сама не знала, что именно. Но каждая заброшенная будка, каждый покосившийся забор заставляли сердце биться чаще. Здесь? Нет, слишком близко к тропинке. Здесь? Видно с дороги.

Она забиралась всё глубже, туда, где участки стояли плотной, гнилой стеной, запертые на ржавые замки, заросшие бурьяном по пояс. Чар бежал впереди, иногда останавливаясь и оглядываясь на неё, будто спрашивая: «Куда мы? Зачем?»

И тут она увидела его.

Участок в самом конце ряда. Забор покосился, местами повален, калитка висела на одной петле. Внутри, в глубине, за голыми ветками старой яблони, стоял домик. Маленький, дощатый, с покосившимся крыльцом и единственным окном, заколоченным фанерой. Когда-то его красили в зелёное, но краска облупилась, обнажив серую, трухлявую древесину.

Она замерла, вцепившись в поводок. Чар натянул его, сунул нос в щель между досками забора и глухо рыкнул. Внутри у неё всё сжалось и сладко заныло. Это было оно. Место, которое она даже не надеялась найти.

Калитка не поддалась — замок, хоть и ржавый, держал крепко. Пришлось обходить участок стороной, продираясь через колючие кусты и заросли полыни и крапивы, цепляясь одеждой за сухие ветки. Чар шёл за ней, его дыхание стало чаще, он чувствовал её возбуждение, её нетерпение.

Дверь домика оказалась заперта на хлипкий, врезной замок. Она дёрнула — бесполезно. Тогда, не думая, повинуясь только жгучей потребности войти, она навалилась на дверь всем телом. Та поддалась не сразу, скрипнула, и когда девушка надавила сильнее, с грохотом распахнулась внутрь, едва не сбив её с ног.

Сверху посыпалась труха, пыль, что-то лёгкое и сухое. Она закашлялась, замахала руками, но всё равно шагнула через порог.

Внутри пахло мышами, сыростью и гнилью. Свет едва проникал сквозь щели в фанерных ставнях, рисуя на полу длинные, пыльные полосы. Обстановка была убогой до смешного.

В углу, у стены, сиротливо жался дощатый стол на одной ножке короче других — он покачивался, если на него надавить. На столе валялась ржавая кружка и огарок свечи, оплывший так, что давно потерял форму. У противоположной стены стояла кровать. «Стояла» — громко сказано. Это был деревянный каркас, на котором лежал голый, продавленный матрас, серый от пыли и времени, с вылезающими наружу пружинами. Больше в домике ничего не было. Ни одеял, ни подушек, ни посуды. Всё, что могло представлять хоть какую-то ценность, давно вынесли мародёры. Даже печка-буржуйка, которая, судя по дыре в стене, когда-то здесь была, исчезла, оставив после себя только ржавое пятно на полу.

Она стояла посреди этой нищеты и разрухи, и внутри неё разрасталось странное, пульсирующее тепло. Это место было идеальным. Никчёмным для всех, забытым, гнилым. И поэтому — её. Здесь можно было делать что угодно. Здесь никто не услышит. Здесь можно было не притворяться.

Чар обошёл домик по периметру, обнюхал углы, потом вернулся к ней, сел у её ног и поднял морду. Его тёмные глаза смотрели на неё с тем самым выражением — не вопросом, а готовностью. Он ждал.

Она опустилась на корточки, провела рукой по его жёсткой шерсти, зарылась пальцами в тёплый подшёрсток. Пёс вздохнул, коротко лизнул её в щёку.

— Здесь, — прошептала она, и голос её был хриплым от пыли и предвкушения. — Мы будем приходить сюда. Ты и я. Хорошее место, правда?

Чар вильнул хвостом, один раз, коротко. Будто согласился.

Она поднялась, отряхнула колени. Внутри всё гудело. Желание, которое гнало её сюда, никуда не делось, но теперь к нему примешивалось что-то ещё — странное, почти хозяйское удовлетворение. Она нашла. Она создала. У неё теперь было своё, личное пространство для самого постыдного.

— В следующий раз, — пообещала она Чару, глядя на пыльный матрас. — Сегодня просто посмотрим.

Но, выходя из домика и с усилием задвигая дверь обратно, она уже знала, что следующий раз наступит очень скоро. Что она уже не сможет не прийти. И что Чар пойдёт за ней, куда бы она ни повела.

***

Она остановилась у покосившегося забора, пропустила Чара вперёд, в дыру, и сама пролезла следом, цепляясь одеждой за сухие ветки. Сердце колотилось где-то в горле, но не от страха — от нетерпения. Домик стоял на месте, такой же серый и забытый, с заколоченным окном и приоткрытой дверью, которую она в прошлый раз так и не смогла закрыть плотно.

В прошлый раз. Когда она только нашла это место, обнюхала его, как зверь, и ушла, пообещав себе вернуться. Теперь она вернулась.

Чар обежал участок, обнюхал углы, поднял лапу у покосившегося крыльца. А она замерла перед домиком, глядя на тёмный проём двери. Внутри ждало то самое. Но сначала...

Она оглянулась. Участок был пуст, со всех сторон — глухие заборы и высокая, по пояс, жухлая трава. Ни души. Тогда она, почти не думая, стянула с себя толстовку через голову. Бросила на траву, рядом — аккуратно, чтобы не испачкать. Потом спортивные штаны, следом — трусы. Обувь и носки сняла и поставила рядышком, будто собиралась войти не в дом, а в собственную жизнь, которая давно уже стала грязной.

Она осталась стоять посреди участка голая, и холодный воздух тут же впился в кожу тысячей мелких иголок. Мурашки побежали по рукам, по животу, по бёдрам. Она обхватила себя руками на секунду, но тут же опустила, заставила стоять ровно. Странное, пьянящее чувство свободы плеснуло внутри — вот она, вся как есть, без защиты, без одежды, без притворства. Хорошо быть голой. Правильно. Только кожа, воздух и этот забытый всеми клочок земли.

Она усмехнулась своим мыслям и шагнула в тёмный проём двери.

Внутри пахло пылью и тленом. В углу всё так же сиротливо жался стол на кривой ножке, у стены — проклятый матрас с торчащими пружинами. Она встала в центре, на том самом месте, где в прошлый раз только смотрела и решала. Ноги слегка дрожали — то ли от холода, то ли от возбуждения.

— Чар, ко мне, — позвала она, и голос прозвучал хрипло, но твёрдо.

Пёс, который всё это время сидел у порога и наблюдал за ней, поднялся, неторопливо подошёл и остановился в двух шагах, глядя на неё снизу вверх умными, тёмными глазами.

Она расставила ноги чуть шире плеч и, медленно, словно дразня саму себя, подалась тазом вперёд. Открылась ему. Пригласила.

Чар сделал шаг, сунул морду ей между ног. Холодный, влажный нос ткнулся в самые складки, и она вздрогнула, перехватила дыхание. А потом пошло тепло — его язык, мягкий, влажный, настойчивый, прошёлся по всей длине промежности снизу вверх, раздвигая, смачивая, заставляя мышцы сжиматься впустую.

Она закусила губу, чтобы не застонать слишком громко. Руки сами легли ему на голову, пальцы зарылись в жёсткую шерсть. Она не направляла, просто держалась, пока он вылизывал её с той древней, животной серьёзностью, которая уже не пугала, а заводила до помутнения.

Каждое движение его языка отзывалось внутри неглубокими, но частыми толчками — как эхо в пустом колодце. Она чувствовала, как там, в глубине, что-то набухает, тяжелеет, требует продолжения.

Когда влаги стало достаточно, когда внутри всё уже пульсировало в ожидании, она мягко отстранилась. Чар поднял морду, облизнулся, глядя на неё.

Она медленно опустилась на четвереньки прямо на пыльный пол. Колени утонули в серой трухе, но она не чувствовала ничего, кроме жара внизу живота. Выгнула спину, насколько могла, откинула голову назад, выпятив задницу вверх и чуть в стороны, шире расставив колени. Поза полной, абсолютной отдачи.

— Малыш, — позвала она хрипло. — Иди сюда.

Чар подошёл сзади. Она почувствовала его дыхание на своей пояснице, потом тёплый нос ткнулся ей в копчик, скользнул ниже. А потом — давление. Тупое, настойчивое, но не туда. Головка упёрлась в промежность, скользнула по влажным складкам, царапнула кожу у самого входа во влагалище.

Она зашипела от боли — когти на его лапах, когда он переступил, чтобы пристроиться удобнее, полоснули по нежной коже бедра. Оставили красные следы. Он снова ткнулся — опять мимо, выше, в крестец.

— Тихо, тихо, — прошептала она, сама не зная, кому — ему или себе.

Её рука сама потянулась назад, нащупала его член — горячий, твёрдый, пульсирующий. Она обхватила его пальцами у самого основания, там, где кожа была тоньше всего, и направила. Головка упёрлась в нужное место — в плотное, сжатое колечко ануса.

— Давай, — выдохнула она и убрала руку, вцепившись ею в пол.

Он надавил. Вошёл не сразу — сначала только головка, растягивая мышцы медленно, как резину, которая вот-вот лопнет. Она замерла, зажмурилась, считая удары собственного сердца — они отдавались в висках, в шее, в кончиках пальцев, впившихся в пыль. Потом он рванул бёдрами вперёд, и ощущение наполненности пришло не волной — ударом, от которого перехватило дыхание.

Внутри словно включили свет в давно тёмной комнате — резко, слепяще, невыносимо. Она застонала в голос, уткнувшись лбом в пыльный пол. А он уже двигался — тем же неумолимым, животным ритмом, от которого каждый толчок отдавался где-то в горле, в кончиках пальцев ног, в самом основании черепа.

Пыль поднималась от её дыхания, оседала на губах, смешивалась со слюной. Она ловила ртом воздух, но каждый новый толчок выбивал его обратно. Мир сузился до размеров этой комнаты, до звука его тяжёлого дыхания над спиной, до скрипа половиц под его лапами, до собственных сдавленных всхлипов, которые казались чужими.

А потом внутри что-то пошло иначе. Не взрыв, не судорога — скорее, долгий выдох, который тело делало вместо неё. Спазмы пришли волнами, но не резкими, а глубокими, тягучими, как патока. Они выжимали из неё последние силы, оставляя после себя странное, пульсирующее онемение. Она перестала понимать, где заканчивается боль и начинается что-то другое — они сплелись так плотно, что разделить было невозможно.

Чар кончил почти сразу после этого — она почувствовала, как внутри разливается тепло, глубоко и полно, будто её наливают до краёв. Потом он замер, тяжело дыша, и через минуту осторожно вышел.

Она осталась стоять на коленях, уткнувшись лбом в сложенные руки. Из неё медленно вытекало тепло — она чувствовала, как оно ползёт по внутренней стороне бедра, тяжёлое и чужое. Тело было ватным, чужим, и впервые за долгое время внутри было тихо. Ни голода. Ни мыслей. Только усталость и странный, тяжёлый покой.

Чар лизнул её в плечо — мягко, влажно — и отошёл, сел в стороне, вывалив язык, всё ещё тяжело дыша.

Она подняла голову, посмотрела на него. На его члене, ещё не спрятанном в складки кожи, блестела влажная смесь — её и его. В первый раз, когда она увидела это тогда, в ванной, её вывернуло от одного вида. Сейчас внутри шевельнулось что-то другое.

Она медленно поднялась, колени хрустнули, и на негнущихся ногах подошла к нему. Опустилась на корточки, провела рукой по его боку, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы. Пёс смотрел на неё спокойно, доверчиво.

Она наклонилась и взяла его член в рот.

Вкус был тот же — горьковатый, солоноватый, чужой. Но сейчас она не зажималась, не давила рвотный рефлекс. Она двигала языком медленно, тщательно, собирая всё, что оставил на нём их танец. Это не было унижением — это было продолжением. Способом сказать спасибо телом, которое только что научилось у него новому языку.

Она чистила его долго, пока он не стал чистым, пока не убрался в складки кожи сам. Потом поднялась, пошатываясь, и вышла на воздух.

На траве ждала аккуратно сложенная одежда. Тело ныло, бёдра саднили от свежих царапин, но внутри, глубоко, всё ещё теплилось то самое — желанное, выстраданное ощущение, что она была наполнена до краёв. Этого хватит, может быть, до следующего раза.

***

Она сидела на траве, прислонившись спиной к тёплой стене домика, и смотрела, как Чар вылизывает лапу. Внутри всё ещё пульсировало то странное, глубокое эхо, которое он оставил в ней. Тело ныло приятно, как после долгой дороги. Но мысли уже шевелились, холодные и цепкие.

Она сравнивала. Не специально — само сравнивалось.

С ним, с маминым ухажёром, было по-человечески шумно и суетно. Он дышал, кряхтел, иногда бормотал что-то пьяное, пока входил в неё. Его руки шарили по телу, и каждое прикосновение было вопросом, на который нужно было ответить правильно, иначе он мог обидеться или, хуже, остановиться. С ним она никогда не знала, чего ждать в следующую секунду, и это держало в напряжении, которое само по себе было частью игры. Особенно в ту последнюю ночь, когда он вдруг захотел по-новому, и ей пришлось учиться на ходу.

С Чаром всё было иначе. Он не спрашивал. Он просто был — тяжёлый, горячий, пахнущий псиной и преданностью. Его ритм не зависел от её настроения, его желание не нужно было угадывать. Он брал — и в этом взятии была честность, от которой у неё внутри всё сжималось не от страха, а от узнавания. Вот оно. То, что не врёт.

И всё же... в этой честности не хватало чего-то. Разнообразия? Остроты? Человек умел делать больно по-разному: то резко входил, то тянул резину, то норовил засунуть пальцы туда, куда не просили. С ним можно было играть в кошки-мышки, можно было злиться, можно было притворяться, что тебе плохо, когда на самом деле хорошо, или наоборот. Это была сложная, запутанная игра, и иногда — только иногда — она приносила плоды, которых Чар дать не мог.

Она провела рукой по животу, чувствуя, как под кожей ещё пульсирует усталость. Вывод складывался сам собой, против воли: люди нужны. Хотя бы для того, чтобы не забыть, каково это — когда тебя разрывают на части по-человечески.

Чар поднял голову, посмотрел на неё, будто спрашивая: о чём задумалась? Она потрепала его по загривку.

— Не бойся, ты у меня один такой, — прошептала она. — Но мне нужно и другое. Понимаешь?

Он не понимал, конечно. Но вильнул хвостом, потому что она говорила с ним, и этого было достаточно.