Тошнотворная скука поднималась из нутра, как теплая, неприятная газировка. Музыка звучала тупо. Смех девочек визжал. Мальчишки-одноклассники косили под крутых, дрыгаясь под бит и перебрасываясь шаблонными шутками. Я стояла у окна, словно за стеклом аквариума, наблюдая за этим жалким спектаклем. Я была вне его. И уже ненавидела себя за то, что пришла.

Их трое. Вошли неспешно, оглядывая территорию. Не наши. Старше на три-четыре года — вечность в семнадцать. Один высокий, спортивный, с открытой улыбкой. Второй в очках, с умным, оценивающим взглядом. Третий, средний, тихий, но с бутылкой янтарного алкоголя. Все смотрели на них. И я.

Острая мысль пронзила: "Вот они. Настоящие. Не картонные". Скука испарилась, сменившись фокусом. Отпила сладкую газировку — сахар ударил в кровь. И пошла к ним. "Зачем? — шепнул разум. Но тело тянет, как магнитом. Не подойду — импульс не уймёт".

— Места заняты? — мой голос перекрыл бит, нарочито громкий.

Высокий обернулся, улыбнулся. Очкарик медленно поднял взгляд. Тихий посторонился.

— Свободная страна, — сказал Высокий.

— Сомневаюсь, — парировала я, пристраиваясь на подоконник. — Но проверим.

Я влилась в круг. Шутила. Парировала их свысока вопросы. Смотрела в глаза, не отводя. Ловила тот взгляд. От Высокого — скользил по шее, губам, изгибу бедра в джинсах. Взгляд мужчины, мысленно раздевающий. Очкарик смотрел иначе: разбирал на детали, изучал реакции.

Странно: не оскорбляло. Возбуждало. Не они, а внимание — мощное, концентрированное. Под увеличительным стеклом жгло. Каждый смех на мою шутку, каждый брошенный взгляд — капля бензина в огонь. "Они хотят меня. Видят. Хотят". Осознание пьянило сильнее коктейля. "Но зачем? — кольнуло сомнение. — Ради этого? Чтобы потом остаться пустой?"

Мир поплыл. Голова отяжелела, звуки слились в кашу. Не кайф — тошнотворная беспомощность. Паника пронзила холодом. "Сейчас вырвет. Или упаду. Все увидят".

— Я... мне надо домой, — голос прозвучал чужим.

— В таком виде одной? — сказал Высокий, кладя руку на плечо. Под тяжестью качнулась. — До угла не дойдешь. Проводим.

Очкарик кивнул, допивая напиток.

Не сопротивлялась. Страх унижения здесь перевешивал тревогу. Вели под руки, как хрупкую добычу. Ночной воздух усилил кружение. В лифте пахло сыростью, металлом. Высокий прислонился всем весом.

— Расслабься, — прошептал в ухо, дыхание обожгло. — Всё будет офигенно.

Очкарик стоял сзади, наблюдая. Взгляд — холодный, научный интерес. Дверь подъезда захлопнулась, отрезая связь с тусовкой. Поняла: ошибка. Но тело, разбуженное их взглядами, требовало. Страх и возбуждение сплелись в колючий ком. "Остановись, — шептал разум. Но жажда сильнее. Всегда сильнее".

Сначала вела, потом — ведомая. Свернули во дворы, к гаражам — далеко от домов, в желтом свете фонарей. По пути болтала, шутила, они смеялись. Адреналин пел гимн неуязвимости. "Ложь, — подумала. Это падение".

Остановились.

— Думаю, хватит, — сказал Тихий. Окружены ржавыми стенами. Воздух — моча, кал, сырость. Место для прямых, грязных дел.

Высокий сзади схватил талию, потянул футболку вверх. Не сопротивлялась, подняла руки — воздух коснулся живота. Пальцы расстегнули лифчик. Тихий прильнул к губам, поцелуй жадный, требовательный.

Краем глаза: Очкарик снял штаны. Его член — бледный в свете. Вместо отвращения — рывок навстречу. Любопытство ярче страха. "Не любопытство, — поправила мысленно. Зависимость. Наркотик — знаешь, отравит, но берешь дозу".

Понимала, чего хотят. И, черт, хотела того же. Не их — огонь от взглядов. Доказать: не боюсь, часть этого тёмного праздника. "Доказать? Себе? — кольнуло. Или заглушить тоску внутри?"

Высокий водил шершавой ладонью — мурашки от предвкушения. Рука добралась к поясу, расстегнула, засунулась в трусики. Вскрикнула — не протест, удивление готовности. Пальцы нашли влажное тепло — честный ответ.

— Посмотрите, вся мокрая, — сказал Высокий похвально. Тело вызвало реакцию. Невероятно. "Или страшно? Теперь не остановиться".

Очкарик вложил кулак в упругую плоть. Мысль: "Боже, живой. Из-за меня". Тихий оторвался: "Дрочи" — приказ. Не унижение — грубый язык тел, которого не хватало. Слушалась, завороженная силой. "Не язык — цепи. Сама надеваю".

Высокий стянул трусики. Развернул спиной, раздвинул ягодицы, прильнул ртом. Шок — язык там, где едва мысленно касалась. Взвизгнула, но не отвращение. Открытие. Выгибал таз, податливая думала: "Так можно? Пронзительно?" Губы Тихого нашли мои — отвечала, кусая губу. Он хмыкнул. Уголок губ дрогнул улыбкой контрабандистки с ключом от запретного. "Ключ? Или петля?"

Боль. Раскалённое, рвущее — Высокий вломился сзади. Воздух рыданием вырвался, поглощён поцелуем. Слёзы. Но не хотела прекращения. Слишком настоящее. Боль — ритм, пульс. Смешивалась с гулом — теплым, влажным. Тело подстраивалось, отдача вызывала улыбку. Могу. Принимаю. Хочу. "Хочу? Или вынуждена? Жажда владеет мной".

Смена. Высокий отошёл, Очкарик встал. Тоньше руки, резче движения. Вошёл под углом — новая мука. Запрокинула голову, луна в просвете труб. Абсурдная красота. Улыбнулась как сообщнице. "В самоуничтожении?"

Смена. Другая мука, ритм. Вкус во рту непривычный. Не думала о правильности. Запоминала: вкус, пот, сигареты, дыхание, мурашки от воздуха, ладоней.

Менялись торопливо. Последнее — быстрое, деловое. Не боль — давление, вместимость, полезность.

Отступили. Сидела на корточках, спиной к стене. Тело ныло, внутри энергия. Смотрела на них. Тишина — тяжёлый воздух, звук рук.

— Шоу? — хрипло сказал Высокий. Дрочили передо мной, тени уродливые.

Не отводила взгляда. Рука к груди — сжала сосок, мурашки. Другая между ног — липкое, чувствительное. Стон. Делала для себя. Улыбалась — вызовом, безумием. "Зачем? — кричало. Не я. Жажда жрёт изнутри".

Первым Очкарик — беззвучно, вздрогнул. Сперма на щеку, подбородок. Шаг вперёд, размазал по коже, губам. Взгляд пустой, как после задания. Отвернулся за штанами.

Вторым Тихий. Подошёл, дыхание сбивалось.

— Рот... открой... язык, — выдохнул.

Повиновалась. Истечение медленное, густое на язык. Смотрел как на явление. Отступил, вытирая лоб.

Высокий не мог. Подошёл, искажённый злостью. Взял за затылок грубо.

— Открой, — прорычал.

Приоткрыла — засунул глубоко. Захлебнулась, кашель, слёзы. Вкус смешанный — солёный, алкоголь, кожа. Спазмы. Вытащил, вставил глубже. Повторялось: удушье, слёзы, давление. Движения отчаянные. С ругательством вытащил, залил лицо струёй. Долго, выжимая. Текло по лбу, векам, губам — со слезами, тушью.

Отшатнулся. Сидела ослеплённая, задыхаясь, лицо в их смеси.

Тишина. Высокий оценивающе:

— Повторить надо.

Вытащил телефон.

— Номер скинь.

Очкарик хмыкнул, доставая свой:

— Повезло с находкой.

Тихий кивнул.

Продиктовала механически. Пальцы дрожали. "Повезло... Нужной?" Приятно, как списанная пятёрка. "Или жалко? Не конец — начало".

Проводили до конца гаражей.

— Дальше сама, — сказал Высокий. — Не заплутаешь.

Взгляд оценивающий. Растворились в тумане.

Шла одна. Лицо стягивало плёнкой, тело ныло как после драки. Шаг отзывался в промежности — не боль, послевкусие. Жаркое от риска. Как после прыжка — нетвёрдо, но гордо. "Неуязвимой? Или разбитой? Завтра импульс вернётся — пойду искать. А если не найду?"

Дворы просыпались. Дверь хлопнула, собака залаяла. Подъезд. Всплыло: брат. Не "мой" — просто брат. Спит в общей комнате.

Мысли вспышками:

"Он когда-нибудь...? Тихо под одеялом? Или с кем-то ярко?.."

"Какой он там? Больше тех?.."

"Увидит меня такой — испугается? Или захочет?"

"Зануда. Смог бы как они? Медленнее? Нежнее? Или..."

Вопросы кружили, жарко. Не расчёт — азартное любопытство. Как в чужой телефон. Опаснее. "Потому что он — часть меня. А если сломаю и это?"

Дверь скрипнула — запах дома: чай, пыль, уют. На цыпочках. Тихо. Он спал, спиной к стене, одеяло на полу. Остановилась, смотрела: широкая спина, волосы на затылке. Родные.

Раньше — просто брат. Надоедливый, привычный. Теперь: "А что если...?" Мурашки — от нового волнения. "Что если он — ответ? На эту жажду, жрущую живьём?"

***

Я притворялся спящим. Лежал на спине, ровно дышал, рука закинута за голову в той небрежной позе, в какой спят. Сквозь прикрытые ресницы я видел полоску света из коридора и её силуэт, крадущийся к своей кровати.

Запах ударил в ноздри раньше, чем она переступила порог. Не её духи и не запах вечеринки. Грязь. Пот. Мужской пот. Не одного. Смесь тел, дешёвого алкоголя и чего-то тёплого, солёного, животного — запах секса. Группового. Он въелся в её кожу, в волосы, в ткань одежды. Она была пропитана им насквозь, как прокуренная комната.

Мои руки, лежащие на одеяле, не дрогнули. Но внутри всё сжалось. Это был не ревность. Это был вызов.

Вспомнил Лену. Её испуганные глаза, её отшатывание, её шёпот: «Это... не войдёт». Тогда я сжал кулаки, загнал ярость и боль внутрь, превратил в топливо для самоконтроля. С тех пор — только тишина, только власть над собой. Потому что иначе — вакуум, в котором я тонул.

А сестра... Она была границей. Запретной чертой. Но в её смехе, в её взглядах, скользящих по мне иногда дольше, чем нужно, я улавливал тот же голод. Тот же разрыв. Только свою жажду она глушила в чужих подъездах, а я — в железной дисциплине. Она искала, чтобы забыться, я — чтобы обрести абсолютный контроль.

Она легла. Кровать тихо скрипнула. Я слышал её прерывистое, неглубокое дыхание. Она не спала. Она лежала и смотрела в потолок, чувствуя ту же пустоту, что и я после провала. Только её пустота была липкой и вонючей, а моя — чистой и холодной.

«Она разрушает себя, — думал я, не шевелясь. — Ищет на дне то, что я пытаюсь найти на вершине контроля. Но дно — иллюзия. Оно проваливается всё глубже».

Запах её позора висел в темноте нашей комнаты, как приговор нам обоим. Он говорил: твой порядок — ложь. Её хаос — тупик.

Я лежал и чувствовал, как холодная решимость, острее любой ярости, прорастает сквозь лёд внутри. Она метит территорию своим падением. Скоро это изменится. Я не позволю ей разваливаться на куски в чужих руках.

Если уж падать — то только в мои. Если искать пределы — то с моим размером. Если погружаться во тьму — то вместе.

***

Как-то на ужасно скучном уроке музыки, в самом начале, когда учительница завела свою шарманку про Глинку, меня накрыло волной этого нового, томительного чувства. Не раздумывая, я подняла руку.

— Можно выйти? В медпункт, — сказала я слабым голосом, изобразив лицо страдалицы.

Мне кивнули.

Выйдя в пустой коридор, я не повернула к кабинету, в который отпросилась. Ноги сами понесли меня вниз, в конец длинного корпуса, к той самой пристройке со спортзалом. Рядом с ним был мужской туалет. Легендарное место. Самый вонючий, самый дальний, самый «их» туалет. Туда ходили не по нужде. Туда ходили курить, делить деньги, «разбираться» с кем-то или просто тупить, сбежав с урока. Там обитали парни старше — как раз те, с кем я частенько перекидывалась словами у входа в школу и иногда тусила после.

Подходя, я уже чувствовала его запах — едкую смесь хлорки, сырости, табачного дыма и чего-то кислого, чисто мужского. Вонь ударила в нос, и на миг меня скрутило отвращением. "Зачем я здесь? Опять? — мелькнула мысль, острая, как игла. — Но тело уже зудит, требует. Если не почесать, сойду с ума." Сердце колотилось где-то в горле, не от страха, а от этого проклятого, неуправляемого азарта, который гнал меня вперёд, несмотря на то, что внутри всё кричало: "Остановись, дура".

Я толкнула дверь. Внутри, у раковины, как раз заканчивался «разговор». Слабенький парнишка из десятого, с трясущимися руками, сунул Максу в ладонь смятые купюры и, потупив взгляд, шмыгнул к выходу. Мы пересеклись в дверном проёме. Я вошла, он выбежал.

— А ты чего тут забыла-то? Чё на уроках? — узнав меня, Максим расплылся в улыбке. Он оторвался от стены и двумя большими шагами преодолел расстояние, чтобы обнять меня за плечи, пахнущее потом и дешёвым дезодорантом. Обнимал он всегда вот так — по-дружески, но крепко, будто проверяя на прочность.

— Тоже прогуливаешь? — спросил Марат, прислонившись к подоконнику. Он вытирал мокрые от воды руки о штаны.

— Да, музыка сейчас, — скривилась я. — Скучная до невозможности. Думала, хоть тут... — голос сорвался. Я не закончила. Они переглянулись, и в их глазах загорелся тот знакомый интерес — голодный, оценивающий. "Они знают, зачем я пришла, — подумала я с тошнотой. — И я знаю. Но почему не могу уйти?"

Марат сполз с подоконника.

— Ща, поссать, — бросил он и зашёл в открытую кабинку, даже не притворив дверь.

Через секунду раздался его голос, приглушённый кафелем:

— Эй, слушай, Маш. Видела такое?

Я обернулась. Он вышел из кабинки, не застёгиваясь. Через распахнутую ширинку торчал его член с тугими яйцами. Марат сделал несколько движений бёдрами, как будто демонстрируя товар.

Я не фыркнула, не рассмеялась. Просто уставилась, чувствуя, как внутри всё сжимается. "Миленький, — эхом отозвалась старая шутка в голове, но теперь она казалась горькой. — Зачем я это делаю? Ради этого?" Тело предало — внизу живота потеплело, зуд усилился.

Повернула голову к Максу, сидящему слева.

— Макс, а у тебя... — слова вырвались сами, хриплые, как будто не мои.

Он флегматично поднял бровь, но рука уже потянулась к ширинке. Пару движений — и он тоже «вывалил» своё хозяйство. Да, побольше. И другой: необрезанный, с отвисающей крайней плотью, более тяжёлый на вид.

Я смотрела, слегка наклонив голову. Они были большие. Даже в таком состоянии. Медленно я сжала свой кулак, потом чуть его расширила, представив внутри что-то объёмное и тёплое. Приложила этот воображаемый цилиндр сперва к Марату, затем — к Максу, как бы проверяя, как они будут сидеть в руке. "В руке будет тесно, — мелькнула мысль, и от неё в низу живота ёкнуло. — Но этого хватит? На сколько? На час? А потом снова пустота."

— Ну и чего сидишь? — нарушил молчание Марат, всё ещё стоя передо мной. В его голосе не было злости, только нагловатое любопытство, но оно звучало как приказ. — Мы тут самым сокровенным с тобой по-дружески поделились, а ты как королева на троне восседаешь. Может, тоже покажешь нам чего? Или... потрогаешь?

Я выдержала паузу, глядя ему прямо в глаза. Внутри бушевала война: "Уйди, пока не поздно. Но тело уже не моё." Спокойно сползла с подоконника. Макс схватил меня за руку, потянул ближе. Я не сопротивлялась. Марат расстегнул мою блузку, грубо, без слов. Его руки скользнули под ткань, сжали грудь. Я вздрогнула, но не оттолкнула. "Это нужно, — шептал голос в голове. — Иначе зуд сожрёт меня изнутри."

Они не церемонились. Макс толкнул меня на колени, и я взяла член Марата в рот — механически, без энтузиазма, но с отчаянной жадностью. Вкус был солёным, чужим. Пока я работала, Макс вошёл сзади, резко, без подготовки. Боль обожгла, но она смешалась с облегчением — "Наконец-то. Хоть на миг тихо внутри." Они менялись местами, двигаясь в ритме, который был не моим, а их. Я стонала, но в этих стонах была не радость, а отчаяние — "Это не кончится. Никогда."

Когда они кончили — один в рот, другой на лицо — я осталась на коленях, чувствуя, как липкость стекает по коже. Они рассмеялись, похлопали по плечу, как будто поздравили с хорошей работой. "Повезло нам с тобой, " — сказал Макс, застегиваясь.

Я вышла из туалета, вытерла лицо рукавом. В коридоре было пусто, но внутри — опустошение. "Что я наделала? — подумала я, опираясь о стену. — Это не удовольствие. Это яд, который только усиливает жажду." Вернулась в класс, села за парту. Учительница что-то говорила, но я не слышала. В голове крутилось: "Сколько ещё? Пока не сломаюсь? Или пока не найду того, кто заполнит эту дыру по-настоящему? Брат... он рядом, но... нет, нельзя." Зуд утих на час, но я знала — он вернётся, сильнее, чем раньше.

***

Она вошла в комнату в странный час — посередине учебного дня. Не заболевшая, не заплаканная. Пустая. От неё пахло хлоркой, табаком, потом. И под этим — едва уловимая, но для моего нюха неоспоримая нота мужского семени. Свежая.

Она молча прошла к своей кровати, села, уставившись в стену. Взгляд был стеклянным, отрешённым. Она не плакала. Она просто была... использована. И принесла следы этого использования домой, в наше убежище.

Она изменилась. Это уже не та девочка, что приходила с книжками. Теперь она приносила с собой чужие запахи, синяки на бёдрах (я видел, как она переодевалась), эту новую, дремучую усталость во взгляде. Каждый раз — новый аромат чужого пота, новая смесь. Она пробовала их, как блюда в столовой, и все они оставляли на ней один и тот же привкус гнили.

«Сколько их? — думал я, притворяясь углублённым в учебник. — И почему это так просто даётся им?»

Моя проблема жгла изнутри, тихая и постоянная. Вспомнил Катю. Очередное свидание — всё по шаблону: гулянье, кофе, шутки. А потом подъезд, поцелуи, и... тупик. Она замерла, увидев меня, её глаза расширились от шока. «Ты слишком большой. Монстр», — прошептала она, отползая. Я не кончил по-настоящему — просто симулировал, плюнул слюной на её спину, чтобы завершить фарс. Она сбежала, оставив меня с этой яростью бессилия. С тех пор — только железный контроль. И фантазии. Фантазии о той, которую не нужно будет уговаривать. Которую не испугает размер, а покорит. Которую можно будет не просто взять, а подчинить. Заставить выдержать. Чтобы заполнить наконец эту вечную, ледяную пустоту.

И глядя на сестру, я видел в ней идеальный материал. Её тело менялось. Оно уже не было хрупким. Оно становилось выносливее, терпеливее, училось принимать грубость. Сегодняшний запах из школьного туалета был тому доказательством. Она не просто искала острых ощущений. Она методично, как на тренировке, готовила себя к боли. К тому, чтобы её ломали.

Её голод был зеркалом моего. Только она пыталась заткнуть свою пустоту количеством — чужими телами, болью, унижением. А я строил из своей пустоты крепость, наполняя её дисциплиной и мечтами о тотальной власти.

Она легла, повернулась к стене. Дышала ровно, но слишком тихо — притворялась спящей.

Во мне росло не желание. Давление. Холодная, кристаллизующаяся решимость. Она ищет того, кто сможет её сломать окончательно, заполнить собой до краёв, чтобы не осталось места для этой тошнотворной пустоты после.

Но все они, эти мальчишки в вонючих туалетах, — слабаки. Они используют её как одноразовую салфетку. Они не понимают её истинной ценности. Не видят в ней того единственного сосуда, который можно наполнить до краёв — не метафорически, а буквально.

Только я могу дать ей настоящее. Не эту жалкую имитацию в кабинке. А финальную точку. Предел.

Чтобы подчинить. Чтобы её пустота и моя наконец встретились и уничтожили друг друга. Или слились воедино.

Скоро. Она сама ведёт меня к этому своей спиралью падения. Осталось только подождать, пока она окажется на самом дне. И протянуть руку.

Дома, после того свидания, сон не шёл. Тело, обманутое и неудовлетворённое, требовало своего. Я натянул одеяло повыше и, прислушиваясь к её ровному дыханию, начал работать рукой. Тихо, почти беззвучно, подавляя каждый стон. Образы смешались — её спина, освещённая фонарём, её полуприкрытые глаза в ванной, её улыбка-вызов. Этого хватило. В последний момент я резко сбросил одеяло, повернулся лицом к стене и, стиснув зубы, кончил прямо на обои, в темноту. Спазм был сильным, почти болезненным, и после него наступила не пустота, а гнетущая, липкая ясность. Теперь мысли о ней не были кощунством — они подпитывали голод, стирая последние границы.

***

Пропуски занятий участились до такой степени, что классный руководитель махнул на меня рукой. Сначала один-два урока в неделю, а потом я могла и вовсе не появиться в школе. Вместо скучных стен я торчала с парнями. С Максом и Маратом, конечно, но и с другими.

Они протрепались. Не всем подряд, но «своим». Так в нашей компании появился Толя — здоровый, молчаливый парень с шеей как у быка, от которого пахло потом и качалкой. Мы сидели у гаражей и Макс с Маратом, обняв меня за плечи, начали хвастаться.

— А наша Машка, Толь, — гудит Макс, похлопывая меня по бедру, — она, братан, такой ротик имеет, что ты... на седьмое небо улетишь. И ножки сами расставляются, когда надо.

Марат, не отставая, добавляет:

— Да ей вообще похуй, кто и куда. Главное — процесс. Правда, Маш?

Они смотрят на меня, ожидая подтверждения. И я улыбаюсь, чувствуя, как это их бравада льётся на меня тёплым, липким сиропом. Я была их трофеем, живым доказательством их крутости. И это щекотало нервы. "Трофеем? — кольнула мысль. — Или отбросом? Они используют меня, а я позволяю, потому что иначе зуд разорвёт изнутри. Сколько ещё я выдержу?"

— Маш, ну чего ты сидишь, — вдруг говорит Марат, подмигивая. — Давай отсоси ему. Покажи класс.

Все смотрят на меня, а потом на Толю. Тот лишь молча поднимает бровь, но в его глазах загорается тот самый, знакомый уже мне интерес. Без раздумий я встаю, беру его за руку — она огромная, шершавая — и веду в ближайшие кусты. Не из стыда. Так... практичнее. "Практичнее? — эхом отозвалось внутри. — Или просто, чтобы не видеть их ухмылок? Чтобы притвориться, что это не я?"

Толя не был разговорчивым. Он просто расстегнул ширинку, и я, не церемонясь, взяла его в рот. Он был больше, грубее, с другим вкусом. Я работала энергично, почти грубо, слушая, как его дыхание сбивается, как его огромная ладонь тяжело ложится мне на затылок. Я наслаждалась не столько его членом, сколько своей силой — я управляла этой громадиной. Я заставляла его стонать. И когда он кончил, резко и много, чувствуя, как его тело обмякло, я поняла, что получила от этого даже больше, чем от самого акта. "Больше? — подумала я, вытирая рот. — Или меньше? Это не утоляет, только разжигает. Завтра понадобится ещё один."

Мы вернулись. Парни смотрели на растерянно-довольное лицо Толи и ржали. С этого что-то щёлкнуло. Теперь мы уже частенько собирались все вместе. Макс, Марат, Толя, потом подтянулся ещё Женёк — жилистый, нервный парень с острыми скулами и цепким, жестоким взглядом. Он мне нравился. Нравился своим отношением — без лишних слов, без ложной нежности. Он просто брал то, что хотел. И однажды, когда я уже думала, что попробовала всё, он стал первым, кто вошёл в меня сзади не туда, куда все. Было очень больно — острая, разрывающая боль. Я вскрикнула, вцепившись в простыню в полуразрушенной будке, но слез не было. Было странное, леденящее осознание: вот он, новый рубеж. И даже в этой боли я ловила крохи какого-то извращённого удовольствия — от того, что могу это выдержать, от его абсолютной, безжалостной уверенности. "Удовольствие? — шепнул голос после, когда он ушёл. — Или мазохизм? Я разрушаю себя, а пожирающий импульс только растёт."

Время шло, на улице холодало. Моя репутация «Машки, которая не откажет» уже не была тайной за семью печатями. Она расползлась среди того самого «особого» круга, а оттуда — и дальше. Теперь, шагая по школьному коридору, я могла почувствовать на своей заднице или груди чужую, бесцеремонную ладонь. Какой-нибудь парень с наглым взглядом мог просто взять меня за локоть на перемене: «Пошли». И мы шли в мужской туалет, запирались в кабинке, и он делал со мной что хотел — в рот, в киску, куда ему было угодно. Мне это нравилось. Нравилось эта моментальность, эта простота, эта власть их желания, которое я могла включать одним только своим присутствием. "Нравилось? — спрашивала я себя, глядя в зеркало после. — Или ненавидела? Шепот за спиной, отведённые глаза подруг, страх, что мама узнает... Это не власть. Это падение в бездну."

Но телу было мало. Оно, обожжённое этой чередой прикосновений, жаждало не просто актов, а насыщения. Оно хотело не просто члена, а того, чтобы его заполнили до предела, чтобы это тепло внутри стало постоянным, чтобы кто-то забрал этот нестерпимый, вечный зуд и наконец-то утолил его. Я ловила себя на том, что даже в самый разгар, когда кто-то из них двигался во мне, мои мысли улетали за стены школы, за пределы гаражей. Они возвращались в нашу маленькую комнату. К узкому проходу между кроватями. К нему.

Потому что все эти Макс, Толя и Женёк давали лишь временное облегчение. Они были как фастфуд — быстро, остро, но не питательно. А мой голод был глубинным, экзистенциальным. И я начинала смутно понимать, что накормить его может только то, что уже является частью меня. То, что живёт в одном со мной воздухе, дышит в двух шагах и смотрит на меня тем тяжёлым, невыносимым взглядом, в котором я уже научилась читать не только раздражение, но и вопрос. Всепоглощающий, опасный вопрос. "Но, если поддамся, — думала я, лёжа одна ночью, — это сломает нас обоих. Или спасёт? Этот голод — болезнь, и он ведёт меня прямо к нему."

***

Она пропала на весь день. С утра до глубоких сумерек. Школа? Смешно. Я знал её новые маршруты. Гаражи, парки, подъезды. Я слышал обрывки её разговоров по телефону, сквозь стену — хриплый смех, короткие, ничего не значащие слова. Видел следы. Не просто синяки на бёдрах, когда она неосторожно переодевалась — а новые, странные отметины. Следы грубых пальцев, может, даже зубов. И запах. Всегда разный, но всегда мужской. Смесь табака, дешёвого пива, пота разных тел и этой едкой, тёплой сладости — запах секса. Он въелся в неё, как смола.

«Сколько их уже? — думал я, сидя в пустой, тихой комнате. — И зачем? Чтобы окончательно стереть себя в порошок?»

Моя собственная патология, тихая и взрывная, жрала меня изнутри. Большой. Слишком. Слово «монстр» эхом отдавалось в черепе после каждого провала. Вспомнил Аню. Она была не робкой девочкой. Опытной. Но и она сдалась, оттолкнула меня со страхом и отвращением: «Не могу. Ты ненормальный. Это не для людей». Её слова вбили последний гвоздь. С тех пор только обсессия. Контроль над каждым мускулом, каждой мыслью. И фантазии. Не о любви, а о полной, абсолютной подчинённости. О женщине, которая не сбежит. Которая примет всё. Которая захочет принять всё.

Вчерашнее свидание — очередной фарс. Она была старше, уверенная, с формами, которые на миг напомнили её, сестру. Когда я вошёл, она кончила мощно, неистово, тело содрогнулось в конвульсии. И обмякла. Глаза закатились — сознание просто отключилось, не выдержав перегрузки. Я замер, тело требовало разрядки, но её хватило только на это. Снова "передозировал". Одевался в тишине, чувствуя себя не любовником, а сломанным механизмом. Ушёл, не дожидаясь, пока она очнётся.

Дома услышал смех на кухне — сестрёнка возилась с ужином, уронила ложку, выругалась и рассмеялась. Вышла в моей футболке, висевшей на ней как платье, сквозь ткань проступал твёрдый сосок. "Кушать будешь?" — спросила с азартом в глазах. "И чего футболку напялила мою?" — буркнул я, стараясь не смотреть. "А мне эта понравилась. Хочешь, свои тебе отдам?" — подколола она, крутанулась на пятках и скрылась. Её дерзость резала по нервам, но и притягивала — в ней не было испуга, только вызов.

И её разрушение — сестры — било в меня, как тяжёлые, грязные волны. Каждый её поздний приход, каждый новый оттенок чужого запаха на её коже был криком: «Смотри! Я ищу того, кто сможет меня окончательно сломать!» Она искала боли, чтобы заглушить свою пустоту. Так же, как я искал абсолютного контроля, чтобы доказать себе, что я всё ещё мужчина, а не урод.

Сегодня она вернулась на рассвете, еле передвигая ноги. Шаркающая походка, сгорбленные плечи. Запах, который с ней вошёл, был особенным — резче, насыщеннее. Пот, что-то металлическое... кровь? И под этим — запах растянутой, травмированной плоти. Мысль ударила, холодная и точная. Они уже не просто использовали её. Они экспериментировали. Ломали последние внутренние границы.

Услышал, как она крадётся в ванную. Рёв воды — яростный, будто она хотела содрать с себя кожу. Грохот, чтобы заглушить всё. Потом тишина, пугающая. Шаги по коридору, скрип её кровати. Она легла, повернувшись к стене, дыхание неровное.

Я сжал челюсти до хруста. Они обращались с ней как с вещью. Как с одноразовой игрушкой. В ярости, чёрной и беззвучной, рождалось леденящее понимание: Но только я имею на неё право. Не как на вещь. Как на... миссию. Как на единственный шанс.

«Она выдержит ли мой размер? — пронеслось в голове, и член болезненно напрягся, будто в ответ на вызов. — Или сломается, как все те? Но она же... она уже не ломается. Она гнётся. Принимает. Готовится».

Желание, которое поднималось во мне, не имело ничего общего с нежностью или страстью. Это была жажда власти. Взять. Подчинить не только тело, но и эту дикую, саморазрушительную волю. Заполнить её пустоту собой — полностью, до отказа, до боли, до слёз, до того момента, пока в её глазах не погаснет последняя искра чужого желания и не останется только моё отражение. Чтобы её голод и мой наконец встретились и уничтожили друг друга в одном катаклизме.

Но тут же, как холодный нож, — вина. «Она же сестра. Это неправильно. Это грязь». Но её спина, исчерченная чужими пальцами, её запах, её пустой взгляд — всё кричало, что та грязь, в которой она купается, в тысячу раз хуже. Её голод ведёт её в пропасть. Мой голод... мой голод мог бы стать для неё якорем. Жестоким, чудовищным, но единственным.

Скоро. Если она сама не остановится (а она не остановится), мне придётся взять контроль. Не для себя. Для нас обоих. Чтобы положить конец этому беспределу. Чтобы наша общая, проклятая пустота наконец обрела форму. Мою форму.

***

Мать узнала о прогулах. Неделя домашнего ареста. Отцу не сказала — хоть на этом спасибо, иначе, кажется, убил бы на месте. Сидеть взаперти было бы скучно, но терпимо. Сидеть взаперти с этой трясущейся, невыносимой тягой внутри — было пыткой. Тело, привыкшее к постоянным встряскам, к мужским ладоням и взглядам, бунтовало. Оно горело тихим, настойчивым огнём, который мешал думать о чём-либо, кроме желания, чтобы его снова наполнили, придавили, заставили забыться. "Это не я, — шептала я себе, лёжа в темноте. — Это болезнь. И она пожирает меня. Сколько ещё? Пока не останется ничего?"

Я сидела за столом, одной рукой водя карандашом по конспекту, выводя не формулы, а нервные, бессмысленные узоры. Другая рука, под партой, теребила клитор через ткань старых спортивных штанов. Этого было мало. Это только разжигало. Я даже не услышала, как вернулся брат.

Дверь в нашу комнату скрипнула. Он вошёл, от него пахло улицей и чем-то холодным.

— Помочь с занятиями? — спросил он нейтрально, усаживаясь рядом на стул и кладя на стол свои большие, знакомые руки.

Я не ответила. Просто перевела взгляд с тетради на его кисть. Широкую, с выпуклыми костяшками и синими жилами. "Он здесь. Рядом. И он может... погасить это." Мысль ударила как током.

— Брат, — сказала я тихо, и голос прозвучал хрипло. — У тебя такая большая рука. Посмотри.

Я встала, отодвинула стул. Подошла к нему, взяла его ладонь — тёплую, тяжёлую. Приложила её к своей шее, сверху своей, маленькой и холодной рукой.

— Не мог бы ты... надавить? Немного.

Он посмотрел на меня. В его глазах промелькнуло что-то — непонимание, растерянность. Но он послушался. Его пальцы сомкнулись на моей шее. Слегка.

— Сильнее, — выдохнула я. Воздух уже давался труднее. — Ещё. Ещё.

Давление нарастало. Мир начал сужаться до точки — до его лица передо мной. В висках застучало, внизу живота вспыхнула яркая, болезненная пульсация. Ощущение реальности поплыло, отступило. Остался только инстинкт и всепоглощающее желание, которое наконец-то нашло выход в этом удушье. Я уже не кашляла, просто беззвучно ловила ртом воздух, которого не было. "Это неправильно. Это брат. Но пожирающий импульс был сильнее разума. Он заставляет просить боль, чтобы почувствовать себя живой."

Он отпустил. Резко. Воздух ворвался в лёгкие, и я, задыхаясь, увидела его лицо. Сначала на нём был испуг. Чистый, детский испуг. А потом... Потом оно изменилось. Мгновенно и полностью. Все черты как будто заострились, сфокусировались на мне с такой интенсивностью, какой я никогда ни у кого не видела. Это было не безумие. Это была абсолютная концентрация. Полное стирание всего, кроме объекта перед ним. Меня. Это было страшнее любого гнева и... невыносимо возбуждающе. Я почувствовала, как по внутренней стороне бёдер что-то тёплое и влажное стекает вниз, промокает ткань. "Что я наделала? — мелькнула мысль сквозь туман. — Я сломала нас обоих."

— Чего это ты? — прошептала я с одышливой, вымученной улыбкой. — Испугался?

Он не ответил. Он подошёл вплотную, и я впервые осознала, насколько он выше. Я — ему чуть выше груди. Его движения были резкими, точными. Расстегнул ремень, пуговицу, ширинку. И достал это.

Я смотрела не в шоке. Смотрела с таким возбуждением, что в глазах потемнело. Вот он. Ответ. Массивный, тяжёлый. То, что точно сможет. То, с чем всё получится. "Это конец, — подумала я. — Или начало конца."

Я опустилась на колени. Моя ладонь могла лишь частично обхватить его толщину. Я водила рукой вверх-вниз, не веря, что такое бывает в реальности. На головке уже выступила и стекала вниз прозрачная, густая капля его смазки. Я наклонилась, облизала её — солоноватый, чистый вкус. Потом, давясь и преодолевая рвотные позывы, взяла в рот. Получилось немного. Я схватилась руками за его бёдра, дёрнула их на себя, глотая его глубже, и подняла на него взгляд: Помоги.

Его взгляд был всё тем же — безумно-сфокусированным. Он взял меня за голову, запустил пальцы в волосы и потянул на себя, насаживая мой рот и горло на свой член. Двигал моей головой взад-вперёд. Но этого ему показалось мало. Он наклонился, прильнув всем телом, зашёл так глубоко, что только его лобок упирался мне в лицо, а моё туловище изогнулось под ним. Он дышал сбивчиво, по-звериному, теряя остатки самообладания. И кончил — мощно, долго, прямо мне в горло, выжимая из себя всё. Потом резко вытащился.

Он отшатнулся, и в его глазах снова мелькнул тот же испуг, что был вначале. Но я, откашлявшись, просто улыбнулась ему, чувствуя, как его сперма и слюни стекают по моему подбородку.

— Брат, твоё семя сложно было проглотить, — сказала я хрипло, показывая рукой на горло. — Оно до сих пор комом где-то тут.

Я поднялась и обняла его за шею, прижалась.

— Тебе было хорошо?

Он молчал, дыхание ещё не выровнялось.

— А мне вот было очень. Вот, проверь.

Я взяла его руку — ту самую, большую — и приложила к промокшей, горячей ткани моих штанов между ног.

— Видишь? Чувствуешь, как я хочу?

Он не сказал ни слова. Просто подхватил меня, как пустой мешок, и перенёс на свою кровать — она была больше. Движения его были быстрыми, безжалостными. Сорвал с меня футболку, старые спортивные штаны с трусами порвал одним резким движением и швырнул в угол. Теперь я лежала перед ним полностью голая.

Он опустился рядом на колени. Одну ладонь снова положил мне на шею — не давя, просто владея. Другую руку опустил между моих ног. Не ласкал. Исследовал. Его пальцы нащупали вход, уже распухший и залитый соком, и вошли внутрь. Сначала один, потом сразу два, глубоко. Я вскрикнула. Он начал двигать ими, давя изнутри на переднюю стенку, на то чувствительное место, которое никто до него не находил. Одновременно его рука на моей шее сжалась.

Воздух перехватило. Сдавленные стоны, хрипы. Мир снова поплыл. Его пальцы внутри нашли какой-то ритм, какой-то точный, невыносимый угол. Всё во мне сжалось в тугой, болезненный комок, а потом взорвалось. Тело выгнулось в судороге, из меня хлынула тёплая волна прямо на его руку. Я даже не поняла, что это. Просто на мгновение всё внутри погасло, сознание отключилось, и я провалилась в пустоту.

Очнулась от того, что его пальцы всё ещё двигались во мне, уже в другом, более медленном ритме. Я пробормотала что-то невнятное.

— Что? — его голос прозвучал прямо над ухом, низкий и спокойный. — Кончаешь?

Я могла только кивать, захлёбываясь новыми рыданиями, которые были не от боли, а от непереносимого переизбытка ощущений. Он убрал руку с шеи. Переместился между моих ног, положил свой член мне на лобок. Он был таким длинным, что доставал почти до пупка. Тяжёлым и горячим.

— Ты выдержишь, — сказал он не мне, а как бы самому себе. Уверенно. — Если не ты, то никто.

Он пристроился и вошёл. Медленно, давая телу растянуться, привыкнуть к невероятному объёму. Вошёл почти до конца. Оставалась последняя треть. Он просунул руку мне под спину, выгнул меня к себе навстречу и мощно двинул бёдрами, загоняя себя до самого упора.

— Ах... Б-брат... — выдавила я. — Тебя... так много... внутри...

Он начал двигаться. Не торопясь, но с чудовищной, неостановимой силой. Каждый толчок вбивал меня в матрас, вышибая душу. Всё снова закрутилось, сжалось и выплеснулось вторым, ещё более сильным оргазмом. И я снова вырубилась, сознание не выдержало этого шквала.

— Ну вот опять, — услышала я его голос будто сквозь вату. — Ничего.

Он перевернул меня на живот, снова вошёл сзади, так же глубоко.

— Ты может и без сознания, но сжимаешь меня так сильно...

Он ускорился, найдя свой, истинный, яростный ритм. От его движений я начала потихоньку приходить в себя, стонать.

— Ты очнулась, сестрёнка? По стонам слышу, что очнулась.

Я могла только мычать, уткнувшись лицом в подушку.

— Нравится быть игрушкой в моих руках? Молчание — знак согласия. Ну тогда я попользуюсь.

— Ос...ста...новись... — попыталась я выговорить, но тело уже снова неслось к очередному пику. Оргазм накатил, чёрное забрало снова упало на глаза.

— Что, опять? — в его голосе была какая-то дикая, одержимая нежность. Он перевернул меня на спину и продолжил, уже в бешеном, финальном темпе. — Эй. Просыпайся давай.

От его толчков, пытаясь перевернуться на живот, от крика собственных нервов я открыла глаза. Всё плыло.

— Давай, сжимай сильнее, пока кончаешь, — приказал он, и моё тело послушно сжалось в очередной судороге. — Куда хочешь, чтобы я кончил?

Я собрала последние силы, чтобы прошептать:

— В... меня... Кончи в меня...

Он с рычанием потянул меня за шею навстречу себе, выгнул дугой и вогнал в меня последний, самый мощный и долгий залп. Казалось, он не кончит никогда. Потом опустил. Я рухнула на живот. Он рухнул рядом, навалившись на меня грудью, тяжело дыша.

— Жесть, — прохрипел он прямо в моё ухо. — Я до сих пор кончаю...

Через секунду его тело дёрнулось в последней мелкой судороге. Мой таз обмяк, и его член с мокрым, щелкающим звуком выскользнул из меня, весь в белой, густой смеси его спермы и моих соков. Тепло тут же начало вытекать из меня на простыню. А ещё... я поняла, что обмочилась. Совсем. От перенапряжения, от потери себя, от всего.

Мы лежали. Он — тяжелый и мокрый от пота. Я — разбитая, пустая, заполненная до краёв и истекающая. В комнате стоял густой, сладковато-горький запах секса, пота и чего-то нового, незнакомого. Запах состоявшегося. Секунду назад в этом запахе была ярость, животность, одержимость. Сейчас в нём висела только оглушительная, абсолютная тишина. Тишина после падения последней стены.

Он отпустил меня, и мир обрушился обратно — тяжёлый, шумный, липкий. Я лежала, и всё тело гудело глухим, болезненным звоном, будто меня переехал грузовик. Но под этим гулом, в самой глубине, где раньше была вечно ноющая пустота, теперь лежало что-то тяжёлое, тёплое и невероятно спокойное. Как будто туда наконец-то положили камень, на котором можно было остановиться. Он был этим камнем. Всё, что было во мне — эта бешеная, неуправляемая тяга — уткнулось в него и затихло. "Утолено? — подумала я сквозь слёзы. — Или только отложено? Этот голод вернётся, и мы оба знаем это."

Я слышала, как он тяжело дышит рядом. Потом — скрип пружин, шаги. Он наклонился надо мной. В его глазах не было ни сожаления, ни триумфа. Была какая-то новая, дикая ясность.

— Вставай. Нужно помыться, — его голос был хриплым от напряжения, но в нём не было приказа. Была простая констатация факта, как «идёт дождь».

Он взял меня на руки. Я не сопротивлялась. Мне было всё равно. Я была тряпичной куклой, набитой до предела чем-то очень важным. Он отнёс меня в ванную, посадил на холодный край. Сам включил воду, проверил температуру ладонью. Помог залезть. Вода была почти обжигающей, и это было хорошо. Я сидела, поджав колени. Пыталась стать меньше, спрятаться.

Он залез следом. Вода тут же стала мутной от нашей грязи. Он взял мочалку. Развернул меня к себе спиной.

И начал смывать.

Сначала это были просто движения. Потом я почувствовала, как его рука замедлилась на моей шее. Он провёл ладонью по коже, где, я знала, остались отпечатки его пальцев. Это было не больно. Это было... значимо. Как будто он заново читал карту того, что натворил. Не для того, чтобы пожалеть. Чтобы запомнить. Потом его руки двигались по бёдрам, смывая липкость, и я чувствовала, как он нащупывает те места, где его пальцы впивались в меня. Он смывал с меня самого себя, и в этом была какая-то извращённая, абсолютная близость. Я была территорией, которую он завоевал и теперь приводил в порядок.

Он перевернул меня лицом к себе. Смотрел прямо в глаза, пока мыл грудь, живот. Его взгляд был пристальным, изучающим, но без той безумной ярости, что была раньше. В нём была внимательность. Когда мочалка коснулась самого чувствительного, распухшего места между ног, я вздрогнула. Он не отстранился, просто сделал движение ещё нежнее, смывая смесь наших соков, его спермы. Я смотрела на его лицо, на сведённые брови, на капли воды на ресницах, и думала только одно: «Он мой. Теперь по-настоящему». "Но какой ценой? — шепнул голос. — Мы оба сломаны. И это не конец."

Потом я протянула руку. Он отдал мне мочалку, не спрашивая. И я начала мыть его. Его кожа под моими пальцами была горячей, твёрдой, живой. Я смывала с его груди мои следы, следы моих ногтей, моих слёз. Когда я добралась до его члена — уже мягкого, уязвимого, — он вздрогнул. Но не остановил меня. Он позволил. И в этом разрешении было больше доверия, чем во всём, что было до этого.

Мы не говорили ни слова. Говорили наши руки, вода, тишина, которая теперь была не пустой, а полной.

Он помог мне выйти, завернул в огромное полотенце. Вытирал меня сам, тщательно, будто драгоценность, промокая каждую каплю. Потом вытер себя. И повёл не на свою залитую постель, а на мою. Скинул простыню на пол, уложил меня на сухое одеяло и лёг рядом.

Мы лежали на спине, плечо к плечу, и смотрели в потолок. Пахло теперь одним и тем же — чистым телом, простым мылом, свежим полотенцем. Нашим общим, новым запахом.

Потом он повернулся. Обнял меня сбоку, притянул спиной к своей груди. Его руки легли на мои, его дыхание было тёплым в моих мокрых волосах. Я вжалась в него, чувствуя, как его тепло прогоняет последнюю дрожь глубоко внутри. Я издала звук — не плач, не смех, а просто долгий, счастливый выдох, будто выдыхала того демона, что мучил меня все эти месяцы.

Он прижал губы к моему виску. Просто прикоснулся. Это был не поцелуй. Это была печать. Метка принадлежности, но не как вещи, а как части одного целого.

— Всё, — прошептал он в мои волосы.

И я поняла. Всё. Голод утолён. Стена пала. Поиски закончены. Они привели меня не в чужой гараж, а сюда, в эту узкую кровать, в эти руки. "Но это правда? — подумала я, засыпая. — Или иллюзия? Голод вернётся. Он всегда возвращается. И мы оба это знаем."

Я кивнула, уже почти засыпая, переплетая свои пальцы с его. Засыпала под стук его сердца — ровный, мощный ритм, который теперь стал и моим ориентиром.

Мы не стали влюблёнными. Мы стали ответом. Ответом на вопрос, который каждый из нас задавал миру в одиночку. И этот ответ, тихий и абсолютный, оказался страшнее и правильнее любого другого чувства. Мы были вместе. Теперь навсегда. И в этом не было ничего святого. Была только чистая, неоспоримая правда. Но правда эта была хрупкой — как стекло, которое в любой момент могло треснуть снова.

***

Она лежала рядом, спиной к моей груди, дыхание ровное, как после шторма. Комната пахла мылом, влажными полотенцами и нашим густым, первобытным ароматом — потом, слезами, удовлетворением. Её мокрые волосы щекотали кожу. Я обнимал её, ладонь на животе, чувствуя подъём и спад. Не нежность. Владение. Наконец.

Всё вышло как в тёмных фантазиях. Она не сломалась, не оттолкнула, не окрестила монстром. Её тело приняло меня полностью — с мукой, ставшей экстазом. Видел, как глаза закатывались, как она отключалась от переполнения, и чувствовал себя богом, а не изгоем. Контроль обрёл цель: слить пустоты в одну, заполненную мной. Её жажда встретила мою, и на миг они аннигилировали.

Но в тишине, когда вода стекла, а простыни сохли, шевельнулось новое. Не вина — слишком банально. Осознание хрупкости. Мыл её, стирал наши следы — ритуал, пометка заново, вытравливание чужого. Её кожа отзывалась, и подумал: "Начало. Выдержала раз — выдержит больше".

Она пошевелилась во сне, прижалась, мой член отозвался пульсом. Не двинулся. Контроль. Но мысли рвались вперёд. А если жажда вернётся? Её зуд притих, как сытый зверь. Моя обсессия власти разгорелась. Сегодня грубо — завтра больше: шея в пальцах, стоны под весом, слёзы как сдача. Она даст. Мы — сломанное целое.

Вспомнил других — их ужас, бегство. С ней нет. Не уйдёт. Но если цепи уничтожат нас? Кольнуло, но отогнал. Не сейчас.

Прижал губы к виску, вдохнул её запах. "Всё", — эхом её слов. Но знал: передышка. Жажда вернётся — демон общий — встретим вместе. Снова. Пока не разрушимся или не переродимся.

Тишина обняла как тайна. За окном рассвет — день неизвестности. В ней обещание: продолжение. (Завтра родители уедут — проверим пределы заново.)