Обнажённая Женщина лежала навзничь на грязном полу, её тело — знакомый ландшафт, изученный до последней впадины и шрама, широко расставив ноги и приподняв бёдра, чтобы облегчить доступ. Её впечатляющая грудь большого размера слегка подрагивала в такт движениям — полные, тяжёлые формы колыхались от каждого толчка, соски напряжённо торчали, покрытые лёгким потом, а кожа на них покраснела от возбуждения. Ступни направлены вверх, одна из них с растопыренными пальцами в судорожном напряжении, подошвы грязные, покрытые пылью и следами от долгого катания по полу — она явно металась в экстазе, не заботясь о чистоте, полностью поглощённая своим извращённым желанием. Внутри неё бурлили эмоции: смесь стыда, вины и неконтролируемого блаженства, которое заставляло её тело дрожать. Она шептала себе под нос "Это неправильно... но как же хорошо...", а слёзы смешивались с потом на лице, пока волны удовольствия накатывали всё сильнее.

Из её влагалища обильно вытекала густая белая сперма собаки. Горячая жидкость медленно стекала вниз по промежности, собираясь в складках кожи, и часть её затекала прямо в слегка приоткрытое анальное отверстие. Анус женщины был заметно расслаблен и раскрыт — небольшое тёмное отверстие слегка пульсировало, приглашающе открываясь шире от возбуждения, и в него стекала сперма, образуя блестящую каплю внутри, подчёркивая его доступность в этот момент. Каждый толчок собаки вызывал у неё громкий стон — сначала тихий, хриплый, а потом переходящий в крик удовольствия, когда оргазм накрывал её волнами. Тело судорожно сжималось, мышцы влагалища пульсировали вокруг пениса, выжимая из него ещё больше спермы, и она выгибалась дугой, царапая пол ногтями, пока оргазм не отпускал, оставляя её ослабленной и дрожащей.

Большая чёрная собака находилась сверху на женщине, крепко оседлав её тело. Она прижала своё тяжёлое туловище к её животу и груди, передние лапы упирались в пол по бокам от её плеч, а задние — по сторонам от бёдер. Толстый пенис собаки был полностью погружён во влагалище, яички плотно прижаты к промежности, и собака ритмично двигалась, плотно прижимаясь всей шерстью. С каждым толчком она издавала низкое рычание — сначала тихое, удовлетворённое, а потом громче, почти агрессивное, когда чувствовала, как женщина сжимается вокруг неё. Рычание эхом отдавалось в комнате, смешиваясь со стонами женщины, создавая хаотичный ритм их акта, полный животной страсти.

Внезапно собака замерла, её тело напряглось, и внутри женщины начало происходить что-то новое — у основания пениса надулся горячий, пульсирующий "замок страсти", как она мысленно называла эту странную выпуклость, которая разрасталась, заполняя её полностью, запирая их вместе в неразрывном единении. Сначала это вызвало у неё вспышку паники — давление было таким сильным, что казалось, тело вот-вот разорвётся, и она инстинктивно попыталась оттолкнуться, но это только усилило ощущение. Сердце колотилось, дыхание сбилось, а в голове вихрем пронеслись мысли: "Он держит меня... не отпустит...". Стыд смешался с волной запретного восторга, и она почувствовала, как новая волна оргазма накатывает, заставляя тело конвульсивно сжиматься вокруг этого "замка". Она стонала громче, слёзы текли по щекам, а руки обхватили шею собаки, прижимая её ближе, в отчаянном желании слиться полностью. Это длилось минуты, которые казались вечностью, — сперма продолжала изливаться глубоко внутри, и женщина тонула в блаженстве, забыв о мире, ощущая только эту полную, всепоглощающую связь.

Наконец, с громким, влажным чпокающим звуком "замок" немного сдулся, и пенис собаки выскользнул из неё, оставив ощущение пустоты и облегчения. Женщина ахнула, её тело обмякло на полу, мышцы расслабились, а из влагалища хлынул поток смешанной жидкости, стекая по бёдрам и усиливая лужу под ней. Теперь эмоции нахлынули по-новому: опустошение сменилось нежной грустью, она почувствовала себя одинокой, несмотря на то что собака всё ещё лежала рядом, облизывая её кожу. "Уже кончилось... но я хочу ещё", — подумала она, протягивая руку, чтобы погладить шерсть на боку пса, и слёзы высохли, оставив только тёплое, болезненное тепло внутри.

***

В комнате пахло остывшим чаем и шерстью. Юная девушка лежала на боку, уткнувшись носом в густой, тёплый мех старого пса. Свет экрана телефона в её руке был единственным источником света, мерцающим в темноте. Она была раздета, и прохладный воздух комнаты касался кожи, но с той стороны, где к ней прижимался Чар, было по-летнему жарко. Его медленное, глубокое дыхание раскачивало его могучий бок, укачивая.

Школьная форма, сброшенная в углу на стул, теперь выглядела не просто чужой, а враждебной. Белая блузка с отложным воротничком, тёмный сарафан. Как она сможет завтра надеть это? Влезть обратно в этот чистый, накрахмаленный каркас приличной девочки?

Из-за стены, из гостиной, доносились звуки. Сначала — просто голоса. Мамин, громкий и немного визгливый от выпитого. И мужской — низкий, сиплый, незнакомый. Потом смех, звон бутылок о стол. Обычный фон таких вечеров. Чар вздохнул, его ухо дёрнулось. Он тоже слышал. Она увеличила громкость в наушниках, пытаясь утонуть в музыке. «Пусть просто посидят и уйдут», — тупо подумала она, уставившись в экран.

Но звуки не утихали. Они менялись. Голоса стали резче. Послышался не то крик, не то сдавленный спор. Что-то упало. Девочка замерла, палец застыл над экраном. «Опять», — с холодной тоской констатировала она мысленно. Музыка в наушниках превратилась в бессмысленный гул. Она вытащила их.

Наступила пауза. Гулкая, тяжёлая. А потом... раздался новый звук. Скрип. Узнаваемый, надрывный скрип дивана. Ритмичный. Нарастающий. Девочка почувствовала, как у неё внутри всё сжалось в холодный комок. Она знала, что будет дальше. Не хотела знать, но знала.

И вот они — приглушённые шлёпки, тяжёлое, хриплое дыхание. И стоны. Материны стоны. Не крики, а те самые, влажные, захлёбывающиеся звуки, которые невозможно ни с чем перепутать.

Она зажмурилась, вжавшись лицом в шерсть Чару. Но это не помогало. Воображение, против воли, начало дорисовывать картину. Тело матери. Движения. Этот мерзкий, шлёпающий звук плоти о плоть теперь приобрёл в её голове постыдную, отчётливую форму.

И тогда, в самый разгар этого влажного хаоса за стеной, промелькнула мысль. Чудовищная, обжигающая, пришедшая ниоткуда.

А что, если... выйти? Сейчас. Открыть дверь. Встать на пороге. И посмотреть. А они... они посмотрят в ответ. И мужчина, может быть, кивнет. А мать... мать протянет руку.

Фраза в мозгу оформилась с пугающей ясностью: «Присоединяйся».

От этой мысли её бросило в жар, а потом в ледяной пот. Сердце заколотилось где-то в горле. Это было отвратительно. Неправильно. Но вместе со стыдом, где-то в самом низу живота, под тонкой тканью одеяла, шевельнулось что-то тёплое, колючее, запретное. Не любопытство. Что-то темнее. Как будто эти звуки будили в её собственном, обнажённом теле какого-то дремлющего зверя, который тоже... хотел.

Чар, почуяв её напряжение, глухо вздохнул и повернул к ней голову. Его влажный, прохладный нос ткнулся ей в плечо, а потом широкий, мягкий язык лизнул кожу от ключицы до подбородка, смывая невидимые следы её внутренней бури. Она обвила его шею руками, прижалась к его могучей голове. Его запах — пыль, шерсть, покой — был простым антидотом к сложному, липкому ужасу из-за стены.

В гостиной наконец стихли стоны, сменившись усталым бормотанием и сиплым смешком, такими же чужими, как и всё остальное. Чар положил тяжёлую голову ей на подушку, захватывая её пространство с тихой, безоговорочной властью.

Мысль о том, чтобы выйти, всё ещё висела в воздухе, как запах после дождя — едкий и неотвратимый. Но рядом был его бок, твёрдый и дышащий, его запах, простой, как земля. И этот мир — тёмный, тихий, понятный — оказывался сильнее. Он не тянул её куда-то, он держал. Прижимал к полу реальности, которая, при всей её странности, была надёжнее той, что шумела за стеной.

И всё же что-то сломалось. Граница стёрлась. Те отвратительные, влажные звуки и это простое, тёплое животное дыхание сплелись в её сознании. Больше не было чёткого «здесь — безопасно, там — страшно и плохо». Было что-то третье: тёмное, общее, зовущее. Зовущее на каком-то языке, который понимали и мать за стеной, и эта собака, и — что самое страшное — какая-то часть её самой.

А школьная форма в углу, с её чистым воротничком и строгими складками, ждала утра. Она ждала, чтобы снова натянуть на неё кожу приличной девочки. И от одной этой мысли по спине пробегала холодная, тошная дрожь. Потому что эта кожа уже не сходилась. Под ней что-то проросло. Что-то чёрное, тёплое и бесстыдное.

Утро было серым. Девочка, уже в школьной форме, тихо вышла из комнаты и направилась в ванную. Дверь была приоткрыта. Она толкнула её.

И замерла.

Первое, что она увидела, было это. Между бледных, волосатых бёдер мужчины, стоявшего под душем. Отвислый, розоватый член. Вода стекала по нему. Она смотрела на него несколько секунд, не понимая.

Потом она подняла глаза и увидела его лицо. Тот самый мужчина с вечера. Он заметил её и ухмыльнулся. Нагло. Он даже не прикрылся.

Девочка дёрнулась назад и захлопнула дверь. В ушах застучало сердце. Она постояла в коридоре, опершись лбом о стену, потом прошла на кухню. Мать варила кофе.

— Доброе утро, — сказала девочка ровным голосом.

Мать что-то буркнула в ответ, не оборачиваясь.

День в школе прошёл, а она почти не помнила, что было. Она смотрела в окно и видела не деревья, а то самое — мокрое, бледное, ухмыляющееся. Воротничок давил на шею.

После уроков она шла домой медленно, надеясь, что мужчина уже ушёл. Она вставила ключ в дверь. Та открылась не сразу. Потом щёлкнул замок.

На пороге стоял он, мамин ухажёр. В одних тёмных трусах. Они были тонкими, и под тканью явно угадывалась твердая, набухшая форма. Он тяжело дышал, и от него пахло потом и спиртным.

— О, — хрипло сказал он, ухмыляясь. — Здрасьте.

Из глубины квартиры донёсся голос матери. Сдавленный, хриплый:

— Дочка? Сходи, погуляй с собакой. Часик-другой.

Мужчина на пороге хихикнул и посторонился, пропуская её внутрь. В его взгляде было похабное веселье.

Девочка прошла в коридор, глядя в пол. Краем глаза она видела эту выпуклость на его трусах. Чар вышел из комнаты и ткнулся носом ей в ладонь. Она взяла поводок, не поднимая глаз. Всё внутри у неё сжалось от стыда и унижения. Её выгнали. Чтобы они могли продолжить.

Она вышла на улицу. Холодный воздух ударил в лицо. Чар потянул вперёд. Она шла за ним, машинально, чувствуя, как что-то внутри пачкается. Не уличной грязью. Тем, что осталось дома. В липком воздухе. В хриплом голосе матери. В том, как легко её выставили за дверь.

Она сжала поводок крепче. Чар шёл рядом. Его тяжёлое, ровное дыхание было единственным знакомым звуком.

***

Девочка шла по пустынной аллее парка, почти не замечая, куда ведёт поводок. В голове стоял тот же хриплый голос матери: «Часик-другой». И ухмылка того мужчины в дверном проёме.

Она механически расстегнула карабин с ошейника Чара.

— Иди, — буркнула она.

Чар, почуяв свободу, рванул вперёд, к кустам. Она села на скамейку, уставившись в свои колени, пытаясь стереть из памяти утро и вчерашнюю ночь. Но вместо этого тело начало напоминать ей само о себе. Лёгкий, предательский жар разлился по низу живота — отголосок тех стонов за стеной, которые она пыталась забыть. Она сжала колени крепче.

Потом она услышала лай. Не Чара — более визгливый. Она подняла голову.

Чар стоял, принюхиваясь, рядом с какой-то небольшой дворнягой. Та виляла хвостом и заигрывающе припадала на передние лапы. Девочка нахмурилась, но не стала вмешиваться. Её взгляд скользнул по Чару, по его уверенной позе.

А потом он начал пристраиваться. Его движения стали целеустремлёнными, властными. И тогда она увидела это. Из складки кожи под его хвостом показалось что-то — плотное, красновато-розовое, влажное и живое. Оно выдвигалось наружу, наливаясь размером и твёрдостью, и в её собственной нижней части живота, под тканью школьной юбки, ответно ёкнуло. Не мыслью — сплошным, тёплым спазмом. Она и раньше видела как его член выходил из своего мешочка, когда она мыла его в ванне после прогулки.

Но сейчас это было не просто зрелище. Это было откровение. Та самая, голая и простая механика, лежащая в основе всех тех сложных, грязных звуков из-за стены. И её тело, к её ужасу и стыду, отозвалось на эту простоту. Между её собственных ног стало тепло и влажно — не от страха, а от чего-то древнего и узнаваемого, чего она никогда не хотела в себе признавать.

— Чар! — её голос прозвучал сдавленно, хрипло. — Чар, ко мне! Немедленно!

Пёс на мгновение замер, обернулся. Его взгляд был затуманенным, чужим. Потом он нехотя, с глухим рычанием, отступил. Девочка, чувствуя, как дрожат пальцы и горят щёки, пристегнула поводок. Она не смотрела на него, стараясь не видеть, как тот самый орган медленно скрывается обратно. Но она чувствовала его взгляд на себе и жар в своих самых сокровенных местах. Это было хуже, чем просто увидеть. Это было почувствовать на себе — всем своим предательским телом — ту самую животную правду, от которой она пыталась убежать. И самое страшное было в том, что часть этой правды теперь жила внутри неё, горячая и стыдная, и не собиралась уходить.

***

Девушка шла быстро, почти бежала, таща за собой Чара, который покорно семенил рядом. Парк, скамейки, люди — всё это вдруг стало невыносимым. Ей нужно было туда, где никто не увидит. Где не будет этих оценивающих взглядов, этого давящего воротничка, этого притворства.

Она свернула в лабиринт знакомых дворов, мимо ржавых качелей и разбитых асфальтовых дорожек. Потом — к длинному ряду гаражей с облупленными дверями. Здесь всегда было пусто. Воздух пах ржавчиной, пылью, а ближе к самим гаражам — резкой мочой и чем-то кислым, тухлым.

Она обошла угол последнего гаража, где заросший бурьяном, крапивой и ещё всякой зеленью, пустырь упирался в кирпичный забор. Здесь было тихо. Солнце слепило глаза. Она остановилась, тяжело дыша. Чар сел рядом, его умный взгляд был вопрошающим. Он был её единственным свидетелем. И её единственным судьёй.

Мысль кружилась в голове, горячая и неотступная: Раз уж это природа... Раз уж тело само... Так почему бы не попробовать? Не посмотреть? Чтобы знать. Чтобы перестать бояться.

Сердце колотилось где-то в горле. Руки похолодели.

— Сидеть, — скомандовала она Чару голосом, в котором дрожали только она сама.

Пёс послушно опустился на задние лапы, но его хвост нервно бил по сухой траве. Он чувствовал её напряжение.

Она огляделась. Ни души. Только ветер шелестел сухими стеблями. Она медленно, будто совершая что-то необратимое, задрала скромную школьную юбку. Под ней были простые белые хлопковые трусики. Она зацепила большие пальцы за резинку и стянула их вниз, до щиколоток, а потом сбросила с ноги. Тонкая ткань легла на жухлую траву как белое пятно позора.

Воздух коснулся обнажённой кожи, и она вздрогнула. Стыд полыхнул в ней таким жаром, что на глаза навернулись слёзы. Но под стыдом пульсировало другое — острое, жгучее любопытство. И желание. То самое, что проснулось в парке.

Она не ложилась. Она осталась стоять, чуть наклонившись вперёд, одной рукой придерживая подол юбки на талии. Вторая рука неуверенно опустилась, чтобы слегка раздвинуть свои собственные губы, обнажая розоватую, уже влажную от возбуждения плоть. Запах — её собственный, чистый, подростковый, но теперь смешанный с запахом гаревой пыли и псины — ударил ей в нос.

Она посмотрела на Чара. Он сидел неподвижно, но его ноздри трепетали, улавливая новый, мощный сигнал. В его глазах появилась та самая сосредоточенность, что была в парке.

— Нюхай, — выдохнула она, и это было даже не приказ, а мольба, признание, приглашение. — Чар, нюхай.

Она сделала шаг ближе к его морде. Пёс не двинулся с места, но его шея вытянулась. Его чёрный, влажный нос дрогнул, а затем осторожно, почти невесомо, ткнулся ей в самую сокровенную, обнажённую часть. Холодок от прикосновения заставил её вздрогнуть всем телом и издать тихий, непроизвольный звук.

Потом он стал нюхать всерьёз. Глубоко, шумно втягивая воздух, ведя носом по её внутренней стороне бедра, выше, к источнику запаха. Его мягкий язык на мгновение коснулся кожи, и она ахнула, отшатнувшись. Но через секунду сама сделала шаг навстречу снова. Её ноги дрожали. В голове гудело: «Это происходит. Это реально. Я это делаю».

Он обнюхивал её с какой-то древней, животной серьёзностью, и каждый его вдох, каждый тёплый выдох на её кожу отзывался внутри вихрем стыда и такого острого, запретного возбуждения, что её пошатнуло. Она ухватилась свободной рукой за ржавую стену гаража, чтобы не упасть, продолжая стоять перед ним в этой немыслимой, унизительной и невыразимо волнующей позе. Это было не то, что она представляла. Это было страшнее, реальнее и в тысячу раз интенсивнее. И она уже не могла остановиться.

Она сбросила юбку. Встала на колени в колючую траву, чувствуя камни под кожей. Наклонилась вперёд, оперлась на ладони, подняв таз. Внутри всё сжалось от стыда и ожидания.

— Чар... — её голос сорвался на шёпот, хриплый от напряжения. — Нюхай. Л... лижи.

Пёс приблизился. Его мокрый нос уткнулся прямо ей между ног, вскользь коснувшись влажных складок. Она вздрогнула, услышав его короткий, шумный вдох. Потом нос двинулся ниже, проскользнул по промежности, и упёрся в плотное, скрытое место у самого входа в анальное отверстие, задержавшись там.

Затем она почувствовала его язык. Не там, где ждала. Мягкий, тёплый, очень влажный кончик упёрся и провёл снизу вверх, от самого влагалища к анусу, одним медленным, грубым движением, покрывая сразу всё.

Шок от прикосновения ударил в живот и разлился жаром. Стыд отступил на секунду, захлестнутый грубой физичностью ощущения. Она резко вдохнула, её пальцы впились в землю.

Он повторил. Медленно и настойчиво. Снова и снова.

Каждое движение его языка отправляло по её телу резкую, тёплую волну. Внутри всё напряглось, потом начало ныть — глухо, настойчиво, требуя чего-то. Возбуждение росло, гудело в ушах, пульсировало внизу живота. Оно было острым, неудобным, её тело будто сводило судорогой от этого чужого, но точного воздействия.

Она закрыла глаза, стиснула зубы. Её дыхание стало частым и прерывистым. Она не могла думать, могла только чувствовать: влажное трение, жар в щеках, дрожь в бёдрах, которая усиливалась с каждым его движением. Всё внутри клубилось, сжималось, приближалось к какому-то краю.

И потом это случилось. Напряжение в животе лопнуло, вырвавшись наружу короткой, резкой судорогой, которая заставила её выгнуть спину и глухо ахнуть. Её тело на мгновение стало чужим, подчиняясь только этому спазму наслаждения, смешанного с мукой. Она издала короткий, сдавленный звук и уткнулась лбом в рукав, всё ещё стоя на коленях, чувствуя, как дрожь медленно отступает, оставляя после себя пустоту и тяжёлое, прерывистое дыхание.

Пёс остановился, сделал шаг назад. Прислушался. Потом снова сел, наблюдая за ней. Она не двигалась, чувствуя, как стыд возвращается — но теперь он был приглушённым, далёким. На первом плане была только физическая разрядка, странная и бездумная, и влажная прохлада воздуха на её коже.

Его умный, вопрошающий взгляд погас. В глазах вспыхнула та же слепая, цепкая целеустремлённость, что была в парке. Дрессировка, команда «сидеть», связь — всё это рухнуло под давлением древнего кода.

Прежде чем она успела опустить спину, прежде чем смогла отдышаться или понять, что происходит, он двинулся вперёд.

Крики, переходящие в хрип, внезапно оборвались, сменившись коротким, сиплым вдохом — втягиванием воздуха сквозь стиснутые зубы.

Все её мысли, весь стыд и даже остатки возбуждения были мгновенно вытеснены. Их место заняла одна всепоглощающая, незнакомая и потому втройне ужасающая реальность: боль.

Собака зарычала у неё за спиной, глухо и настойчиво. Его лапы крепко держали её за бока, когти впивались в кожу. Он не вошёл сразу. Он тыкался в неё своим напряжённым, твёрдым и невероятно горячим членом, как слепой инструмент, ища вход. Его движения были нетерпеливыми, резкими, но целеустремлёнными. Остриё упруго скользило по её мокрой от его слюны промежности, тыкалось в смятую кожу её девственной щели, не находя пути, отскакивало и снова давило — теперь выше, к напряжённому, неприспособленному колечку ануса.

— Нет... — выдавила она, но это был уже не приказ, а жалкий, панический лепет. Она попыталась вырваться, отползти, но его вес придавил её к земле, и её таз лишь бессильно дёрнулся на месте.

Остриё нашло точку сопротивления — и надавило. Не в то место, которое только что дрожало от наслаждения, а чуть выше. Давление было тупым, неумолимым, разрывающим. Оно входило не плавно, а проламывалось, растягивая неподготовленную, сухую плоть с болезненным, рвущим чувством. Она закричала снова, но теперь это был крик чистого, животного ужаса. Её ногти впились в грязь, тело выгнулось в неестественной судороге, пытаясь бежать от боли, которая теперь была внутри.

Собака, почувствовав сопротивление, замерла на секунду, затем рванул тазом вперёд с новой силой. Раздался тихий, влажный звук, и внутрь вошло что-то огромное, раскалённое и чуждое. Боль стала огненной, разливаясь по низу живота, сводя мышцы ног. Она чувствовала каждый сантиметр его продвижения, каждый пульсирующий толчок его тела, каждый его прерывистый, хриплый выдох ей на спину.

Его движения стали ритмичными, упорными. Это не имело ничего общего с тем, что она могла себе вообразить. Это было насилие в самой чистой, биологической форме: её тело, использованное как объект для утоления инстинкта. Внутри всё горело и рвалось. В носу стоял резкий, медный запах — её крови, смешивающейся с его слюной и потом.

Она перестала кричать. Она просто лежала, прижатая к земле, с открытыми, ничего не видящими глазами, в которых стояли слёзы, не находящие выхода. Её мир сузился до этого ритма боли, до тяжести на спине, до жгучего стыда, который теперь был уже не стыдом желания, а стыдом полного уничтожения, превращения в вещь. Её первый раз.

А потом случилось новое, ещё более чужое и пугающее. У самого основания его члена, уже внутри её тела, начало набухать что-то твёрдое, упругое и невероятно объёмное. Это был не просто член — это была пробка, клин, механизм сцепления. Набухающая, растущая с каждой секундой ширина распирала её изнутри с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Боль из острой превратилась в давящую, распирающую, заполняющую всю нижнюю часть живота и таза. Она не могла вытолкнуть его — этот вздувшийся узел надежно запирал его внутри неё.

Именно теперь, будучи намертво сцепленными этой биологической анатомической особенностью, он начал свою работу по-настоящему. Его толчки стали короче, но мощнее, всё глубже вгоняя в неё этот распирающий её изнутри нарост. Каждое движение отдавалось тупой, глубокой болью и ужасающим чувством полноты, переполненности, будто её разрывают изнутри. Она могла только лежать, прижатая к земле, с лицом, уткнутым в собственную юбку, и слушать его хриплое дыхание и чувствовать, как это чудовищное вздутие пульсирует внутри неё, наливаясь кровью и окончательно превращая её в пленницу его инстинкта. Это была уже не просто боль от проникновения. Это была боль от физиологической ловушки, от осознания, что её тело теперь механически заперто, и ей остаётся только ждать, пока его инстинкт не будет удовлетворён до конца.

Движения собаки стали резкими, отрывистыми, а затем и вовсе прекратились. Она замерла, тяжело дыша, её тело налилось свинцом от неподвижности. Внутри неё, в самой глубине, пульсировал и дергался его член. И в этот момент узел, эта биологическая пробка у его основания, на которую она уже не обращала внимания от боли, вдруг не сжался, а наоборот — её показалось, что он стал ещё полнее, ещё тверже, распирая её до тошнотворного ощущения, будто её вот-вот разорвет.

И наступила развязка.

Изнутри, прямо через распирающий её узел, в глубину её тела ударила горячая, жидкая пульсация. Толчок, другой, третий — густая, чужая жизнь заполняла её. Она почувствовала, как что-то теплое и вязкое разливается внутри, не имея выхода, запираемое тем самым узлом. Это было окончательным, физическим актом захвата и метки.

Они простояли так, сцепленные, вечность. Собака тяжело дышала, её тело обвисло на спине девушки, но узел держал их неразделимо. Она не шевелилась. Боль, стыд, отвращение — всё смешалось в ледяное, апатичное оцепенение. Она чувствовала лишь тяжесть на спине, жгучую распирающую боль внутри и эту странную, тёплую полноту.

Потом, наконец, напряжение в его теле начало спадать. Узел внутри неё медленно, очень медленно стал уменьшаться, сдуваться, терять свою каменную твердость. Прошло еще несколько мучительных минут, прежде чем он смог двинуться назад. Его член вышел из неё с мягким, влажным, отвратительным звуком, оставив после себя пустоту, которая тут же заполнилась жгучей, режущей болью и вытекающей наружу густой, теплой жидкостью — смесью его семени и, как она с ужасом поняла, её крови.

Он просто спрыгнул с неё, отряхнулся, флегматично облизнулся и отошёл в сторону, уткнувшись носом в землю. Его дело было сделано.

Она так и осталась на коленях, сгорбившись, не в силах пошевелиться. Холодный ветерок обдувал её спину и залитые теплым, липким потоком внутренности бёдер. От неё пахло теперь псиной, железом и чем-то чужим, животным. Её собственная дыра, которую она с таким любопытством открыла, теперь была чужой, использованной, болезненной и опозоренной до самого основания.

Она двигалась медленно, как в тяжёлом сне. Каждый шаг отдавался тупой, глубокой болью внизу живота и рваной жгучестью в попе. Она нашла несколько крупных, грубых листьев лопуха у забора и, отвернувшись, с отвращением, которое уже не бушевало, а тихо тлело где-то глубоко внутри, попыталась стереть с кожи самое очевидное. Листья оставляли липкие зелёные разводы, смешиваясь с белесой, вязкой жидкостью и ржавыми пятнами крови, которые продолжали проступать. Очищения не получилось — получилось лишь размазать.

Трусики, которые она натянула на дрожащие ноги, мгновенно пропитались влагой и стали холодными, липкими пластырем на коже. Юбка скрывала пятна, но не спасала от ощущения, что она вся — одно большое, грязное, пахнущее чужим секретом пятно.

Дорога домой растянулась в бесконечную вереницу ступенек, поворотов и встречных взглядов, от которых она прятала глаза. Каждый встречный казался ей обвинителем, способным учуять её позор. Ей казалось, что жидкость, медленно сочащаяся из неё, обязательно проступит сквозь ткань юбки, выдаст её всем.

Дома было тихо и пусто. Тяжёлое дыхание матери доносилось из спальни, пахло чем-то жаренным и сигаретами. Это отсутствие — отсутствие материнского любовника, отсутствие бодрствующей матери — было подарком, маленькой отсрочкой.

Она заперлась в ванной. Включила воду погорячее, почти обжигающую. Скинула одежду, смотрела, как грязное бельё падает комком на кафель. В зеркале на неё смотрело бледное, чужое лицо с синяками под глазами. На внутренней стороне бёдер засохли полосы — рыжеватые и белые.

Она залезла в ванну и села, чтобы вода хлынула прямо между ног. Поначалу было больно. Она взяла мыло и мочалку и начала тереть. Жёстко, до красноты, до новой, чистой боли, пытаясь стереть не просто запах и следы, а само ощущение — память мягкого и влажного языка, тупого давления, распирания и той горячей, чуждой пульсации внутри. Она мылась долго, пока кожа не стала стянутой и горячей, а вода не остыла. Запах мыла перебил всё остальное, но ощущение пустоты и лёгкого, ноющего жжения внутри осталось.

Она надела старую футболку и шорты, а затем, отведя пса в ванную, закрыла дверь. Мытьё прошло быстро и без эмоций — она просто смывала с его шерсти улики, следы травы, земли и запах того, что произошло. Когда пес был почти сухим, она заставила его лечь на бок на кафель.

Её руки были холодными. В голове чётко стояли строчки, найденные на каком-то сомнительном форуме, прочитанные с сухим, беззвучным вниманием, как инструкция к опасному прибору.

«Обхватите шкуру, закрывающую пенис, возле основания, рядом с мошонкой...»

Она так и сделала. Кожа в её пальцах была мягкой, тёплой, подвижной. Пёс вздохнул, но не сопротивлялся. Она начала тереть — быстро, методично, как было написано. Сначала ничего. Потом под её пальцами что-то начало меняться. Уплотнение стало твёрдым, объёмным, начало выдвигаться вперёд, вытягивая за собой кожу. Это была та самая «луковица» — раньше она чувствовала её только изнутри, распирающую до боли. Теперь она видела, как она формируется снаружи: огромная, гладкая, налитая кровью шишка у основания его члена, которая с каждой секундой становилась всё больше.

Инстинктивно, почти панически, она рванула кожу вперёд, пытаясь стянуть её за этот набухающий шар, как советовала инструкция. Кожа поддалась, но луковица уже была слишком большой. Она застряла, огромная и пульсирующая, а его член, полностью эрегированный, теперь стоял твёрдым, угрожающим стержнем.

Девушка замерла. Перед ней была грубая биологическая механика во всей её откровенности. Инструкция предлагала следующий шаг: взять в рот.

Она наклонилась, чувствуя, как желудок сжимается от спазма. Запах был густым, животным. Она коснулась губами, потом кончиком языка. Вкус был горьковатым, солоноватым. Не отвратительным в привычном смысле, но глубоко, сущностно чужим — вкус другого вида, другая биология.

Она попыталась обхватить его губами, следуя холодной логике эксперимента, но её челюсти напряглись, а тело пронзила дрожь. В голове вспыхнуло воспоминание: не боль, а именно это — ощущение этой самой луковицы, распирающей её изнутри, запирающей её. Её собственный рот, сжатый вокруг этого органа, стал вдруг жутким зеркалом того, что произошло с её телом.

Пёс заёрзал, издал короткий, хриплый звук. Его бёдра дёрнулись в мелком, непроизвольном толчке — рефлекторном движении к тому, что он сейчас чувствовал. Этот маленький толчок стал последней каплей.

Она резко отпрянула, отпустив его. Член качнулся, всё ещё твёрдый и налитый, с этой массивной, невозможной луковицей у основания. Он смотрел на неё невинным, но уже затуманенным возбуждением взглядом.

Всё её намерение — контролировать, понять, «приручить» процесс — рассыпалось в прах. Она не приручила ничего. Она лишь механически разбудила ту же самую силу, которая уже использовала её, и теперь с ужасом смотрела на её готовый к действию инструмент. Инструкция оказалась просто описанием механизма. Она не давала власти. Она лишь показывала, как включить машину, у которой нет кнопки «выкл».

— Выйди, — прошептала она, голос сорвался.

Пёс поднялся, его член медленно начал скрываться в складках кожи. Она осталась сидеть на холодном кафеле, чувствуя на языке горьковатый привкус и понимая только одно: некоторые двери, будучи открытыми, уже не закрываются. А знание, добытое таким путём, не даёт силы — оно лишь приковывает к тому, что теперь известно во всех своих необратимых подробностях.

Шли дни, тяжёлые и непрозрачные, как грязное стекло. Тот опыт в гаражах не отпускал. Он всплывал не яркими воспоминаниями, а соматическими эхом: внезапной дрожью в ногах при виде Чара, спящего на коврике; смутным, стыдным теплом внизу живота, когда мысли сами собой уползали в тот грязный угол; ноющей, почти призрачной болью, которая казалось, жила где-то глубоко в костях таза.

А ещё — звуками. Каждую ночь сквозь стену доносились те же звуки: приглушённые стоны матери, скрип кровати, хриплое, знакомое сопение её ухажёра. Раньше они лишь раздражали. Теперь они прожигали дырку в сознании. Она лежала, уткнувшись лицом в подушку, и тело её, преданное и запутавшееся, реагировало на эти звуки против её воли. Возникало то самое «жгучее любопытство», смешанное с острым, ядовитым стыдом. И в голове, поверх звуков из спальни, накладывались другие: тяжёлое дыхание, рычание, влажный шорох травы под коленями.

В одну из таких ночей, после особенно долгого и шумного сеанса за стеной, это стало невыносимым. Руки сами потянулись вниз, под простыню. Она думала не о парнях из школы, не о героях из фильмов. Её воображение, испорченное и конкретное, услужливо подсовывало картинки: её мать в тех же позах, этого мужчину над ней... и Чара. Его мягкий язык, его давящая тяжесть, распирающая боль. Это было осквернение, мазохизм, безумие — но именно эта гремучая смесь высекла в её напряжённом теле первую, неконтролируемую искру. Она кончила быстро, тихо и грязно, укусив кулак, чтобы не застонать, а после лежала, ненавидя себя до слёз, чувствуя, как липкий холод разочарования смешивается с физической разрядкой.