Это случилось, когда мне было 19, а папе – 40. Я уже была замужем. Не по любви, а потому что... потому что... это казалось мне правильным. В результате брак у нас был только формально счастливым и удачным. Отношения – ровные, без скандалов, но и без особенной страсти. К тому же муж на мой вкус был в постели излишне нежен и осторожен, а мне хотелось чего-то грубого, даже оскорбительного по отношению ко мне. Но я стеснялась ему в этом признаться. Вдобавок, он устроился матросом дальнего плаванья и отсутствовал по несколько месяцев подряд. В общем, с самого начала замужества я не получала удовлетворения в супружеской постели. Впрочем, у меня появилась пара игрушек, и с их помощью (а также с помощью фантазий о собственном изнасиловании или просто о грубости любовника) я довольно прилично кончала. А еще я никак не могла забеременеть, мы даже сдали анализы для процедуры ЭКО по возвращению мужа.

У нас в семье царил, если не домострой, то что-то близкое: отец был суровым человеком, не терпящим пререканий и проявлений собственной воли, если она шла наперекор ему. В принципе, это не мешало мне быть счастливым ребенком, а потом и женщиной (исключая секс) – папа был вольных взглядов: мне разрешалось чуть ли не всё. Однако, стоило нарушить его прямое распоряжение, как тут же наступала строгая кара – от лишения на месяц гаджетов и домашнего ареста до ремня. Особенно обидно было, когда он выпорол меня в 17 лет – когда я всего лишь раз встретилась с другим парнем, а не с будущим мужем. Тогда я вдруг испытала после наказания одновременно с обидой дикое возбуждение – отец задрал на мне юбку и стегал по попке, прикрытой (или вернее неприкрытой) стрингами... Впрочем, даже не наказания заставляли меня подчиняться папе – просто с детства во мне сидело, что именно он обладает правом приказывать, а я обязана эти приказы исполнять. Знаю, это не совсем нормально, но я понимала – любое его распоряжение я выполню строго, как указано.

А потом, после свадьбы, во время перестановки в моей (а теперь нашей с мужем) спальне – новая двуспальная кровать, новый шкаф, - мой муж и папа перетаскивали мебель по пояс оголенные, и я вольно или невольно сравнивала их. Муж – рыхлый, с отчетливыми сиськами, бледнокожий. А отец – поджарый, мускулистый, высокий, загорелый, с блестящим от пота торсом (тогда в городе стояла жара). И, как бы мне ни было стыдно, я почувствовала позорное увлажнение между бедер... Но, конечно, даже мысли тогда не возникло о близости с собственным отцом...

В тот вечер пятницы я оставалась дома одна. Мама работала 2 через 2 и не должна была появиться раньше послезавтра, муж – только что отправился в рейс, а папа решил попить пива с друзьями. Уже потом я узнала, что встреча сорвалась. Я же, уверенная в полной безопасности, разделась догола, легла в постель и, вставив в попку анальную пробочку, отчаянно покраснела - вспоминая, как утром папа прошелся взглядом по моим ножкам, оголенным коротким халатиком. В последнее время я часто ловила такие взгляды, но думала, что это случайность – не может же отец рассматривать дочь, как сексуальный объект! Однако, откинув мысли, недостойные дочери, я принялась удовлетворить себя пальчиками, имея в анусе посторонний предмет – очень мне нравился такой способ.

Я не слышала, как папа вернулся, занятая виденьями и фантазиями о насильственном сексе, разыгрывающимися перед затуманенным, устремленным в подпространство взглядом. Но в какой-то момент почувствовалось – что-то не то, что-то неправильно. Я сфокусировала взгляд, и... О, не-е-е-ет! Обнаружила в дверях отца, наблюдающего за моими манипуляциями с жестким прищуром.

Я задрожала крупной дрожью, мои пальчики замерли на влажных складках, а глаза распахнулись от ужаса и стыда. Мне показалось, что я то ли падаю в пропасть, то ли всё происходящее – плод моего воображения. При этом остро чувствовалась анальная пробка, сидящая глубоко в попке, тяжёлая, распирающая, пульсирующая внутри при каждом нервном сжатии мышц. Ох, за что мне это? Я словно посмотрела на себя со стороны – хорошо сложенная симпатичная блондинка лежит на постели с широко раздвинутыми ногами; обнаженная грудь вздымается от возбуждения; твёрдые, увеличившиеся соски смотрят в потолок... Мои щёки залил багровый румянец, я попыталась прикрыться, но простынь была подо мной, а руки так ослабли, что будто приросли к собственной киске, пускающей соки на основание анальной пробки.

Ох, папа видит всё! Видит, как я мастурбирую, какая я развратная и грязная! Он видит, что я не просто ласкаю себя, а еще и с пробкой в анусе! Ох, как стыдно!

Я всхлипнула под немигающим взглядом папы, который, похоже, до сих пор пытался сообразить, за каким занятием застал дочь, и не мог в это поверить...

— Я не хотела... - пролепетала я, наконец заставив колени сдвинуться, а руки – прикрыть грудь. – Прости, пожалуйста... Только не смотри так...

— Тебе не стыдно, Маша? При живом-то муже? – тяжелые слова упали, словно камни, но...

Но... Я не понимала, что со мной происходит – несмотря на ужас и стыд мое возбуждение не уменьшилось ни на йоту! А ведь меня голую, с широко раздвинутыми ногами, с пробкой в заднице увидел тот, кто последний должен был знать, чем я здесь занимаюсь – мой родной папа! Но странно: под его тяжелым взглядом мое темпераментное напряжение ничуть не изменилось. Даже наоборот – захотелось снова раздвинуть ноги, чтобы папа увидел, запечатлел взглядом свою развратную дочь; анальную пробочку в ее попке; ее текущую киску. Киску, которая неожиданно выпустила новую порцию соков.

Муж никогда не смотрел на меня так! Как собственник – на вещь, которую он может сломать, продать... или использовать по своей прихоти... Ох, о чем ты думаешь, дура? Стыд от недостойных мыслей затопил меня до корней волос. Стыд, гораздо более болезненный, чем стыд голой дочери перед отцом.

— Что, муж не удовлетворяет?.. А ты очень сексуальна, Маша! Что ж, посмотрим, как ты будешь отрабатывать свой косяк: выйдешь на кухню голой, и пробку не вынимать!

Я вздрогнула от его уверенного, казнящего голоса, будто меня ударили плетью - резко, глубоко, оставляя жгучий след. Я сжалась, впившись ногтями в бедро и грудь. Что? Что происходит? Что папа хочет сделать со мной? Растоптать, уничтожить морально? Или же... Нет, это невозможно! Но уже вышедший из спальни отец не просил, не высказал пожелание – он приказал! Что мне делать? Ведь это такое унижение – снова предстать перед папой в голом виде, да еще имея анальную пробку в попке. Ох, какой позор! Муж никогда не простит мне, если узнает, что я разгуливала в таком виде перед другим мужчиной... Но папа ведь не мужчина, он - папа! А я - не шлюха, не извращенка и не могу...

Но дрожащее тело уже не слушалось меня, оно выполняло прямой приказ – встать с постели и, мелко, робко перебирая босыми ступнями, отправиться на Голгофу – на кухню. Ох, да еще эта долбанная пробка при движении заелозила в попке, глубоко, почти болезненно, и у меня внутри всё сжалось, как будто анус послал в мятущийся мозг импульс наслаждения от подчинения.

Перед тем, как зайти на кухню я остановилась, горя словно в лихорадке. Меня обжигали стыд и унижение - каждое движение до этого момента было пыткой... но и необъяснимым блаженством: как хорошо просто подчиняться, не ожидая и не прося ничего взамен! Я чувствовала, как соки стекают по внутренней стороне бедер, как потяжелела грудь, а соски напряглись так, что казалось будто их уже кто-то долго ласкал. Муж никогда не заставлял меня испытывать такие эмоции! Он всегда был нежен, всегда спрашивал, нравится мне что-то или нет, всегда ожидал отклика. И я иногда откликалась, иногда нет... А папа... Он только посмотрел, только приказал, и я уже вся мокрая... О, нет! О чем я только думаю??? Ведь он – мой папа, мой организм не имеет права так реагировать на его слова и взгляды!

Я собиралась с духом, прежде, чем войти на кухню, представ перед папой в голом, развратном виде, хоть это было чересчур унизительно и стыдно. И не становилось легче от того, что он видел меня уже и вовсе с раздвинутыми ногами, меня, засветившую свою текущую щелку и кружок анальной пробки в придачу... Но там меня все-таки застали врасплох, а теперь я сама должна сделать шаг к своему позору. И не сделать этот шаг я не могла – ведь папа приказал...

Я не хочу. Я не могу. Я не должна. Но тело меня предало – оно словно наслаждалось каждым мгновением унижения, хотело, чтобы папа смотрел на мои прелести, увлажнялось между ног при мысли об этих взглядах... И оно сделало последний шаг.

Папа несколько ленивым и в то же время хищным взглядом оглядел меня от чуть припухших губ до пальчиков на босых ногах. Так хищник оглядывает добычу, неосторожно приблизившуюся на расстояние броска – ему решать: броситься на жертву, если голоден, или только глазами проводить, если сыт. При этом совершенно необъяснимо – в противоречии со здравым смыслом, - этот взгляд обладал физическим воздействием: сначала губы запульсировали в такт бухающему сердцу, затем груди пружиняще вздрогнули, а соски затвердели совсем уж болезненно, потом животик напрягся, словно уже готов был всосать мужскую сперму, и наконец половые губки, и до этого набухшие, завибрировали и приоткрылись, словно их уже раздвигал кончик полового органа...

Сцепив зубы, я прогнала недостойные эмоции, недостойные, по крайней мере, дочери по отношению к отцу, но меня ждало новое испытание: отец, завершив процесс оглядывания моего тела, кивнул каким-то своим мыслям и бросил равнодушно и обыденно, словно я не вышла на кухню полностью голая и с игрушкой в попе:

— Сделай-ка мне, Машенька, чайку. И достань из холодильника пирожное...

Ох! Я не посмела возразить и бросилась к чайнику. Но, уф, от резкого движения пробка сместилась, и из моей груди вырвался хриплый стон, который мне не удалось подавить. Я замерла с чайником в руках, бёдра сами собой сжались, влагалище запульсировало, выдавив каплю прозрачного сока на внутреннюю сторону бедра. Ну, почему я так отреагировала под взглядом папы?! Он видел, как меня передернуло от сладких ощущений, как я застонала от пробки... И наверняка догадывался, как увлажняюсь между ног... Я попыталась унять панику – вспомнить о муже, о его ласковых руках, о его обычных, предсказуемых прикосновениях, но эти образы тут же погасли, заменяясь непотребным: папиным жестким взглядом, его неумолимым приказом, его силой, его запретным присутствием, от которого половые губки пульсировали, как будто их касались пальцами.

Дрожащими руками я налила чаю в папину кружку, достала пирожное из холодильника. Все эти привычные движения полностью обесценивались моей обнаженностью и тем, что папин тяжёлый взгляд следовал за мной, словно удушающий ошейник рабыни. Ох, я так себя и чувствовала – рабыней, принужденной прислуживать строгому хозяину, вольному сделать со мной что угодно, вплоть до... Нет-нет, об этом нельзя думать! Я не могу опуститься до признания, что поведение родного отца, пока даже пальцем меня не тронувшего, возбуждает больше, чем все длительные ласки моего мужа...

Папа взялся за кружку и бросил на меня равнодушный и в то же время собственнический взгляд, указав пальцев на пол в метре от себя:

— Сядь рядом на колени! Я хочу, чтобы ты уяснила, что отныне ты, Маша – под моим полным контролем. И раз уж ты такая развратница, то я буду пользовать тебя во все дырки, пока твоего мужа не будет дома.

Я вздрогнула, словно от жестокого удара, мои глаза расширились от ужаса и стыда. Какое-то время я не верила своим ушам. Нет! Это невозможно! Папа не имеет права распоряжаться моим телом!.. Особенно в таком смысле!.. Но его взгляд, тяжёлый, властный, неотвратимый, словно пригибал меня к полу. И осталось только подчинение. Я буквально упала на колени, ощущая, как грудь тяжело вздрогнула при касании ногами пола, соски подскочили, устремленные на мгновение прямо в папино лицо.

А потом началось мучение и форменное издевательство надо мной. Папа спокойно прихлебывал чай, откусывая иногда от эклера. И бросал на меня откровенные хищные взгляды. На мою грудь, на живот, скользил глазами по лобку... Он нисколько не стыдился, что разглядывает собственную дочь в голом виде, не испытывал никакого неудобства, словно это было в порядке вещей, как будто его дочь обязана выполнять любую его прихоть. А я... А что я? Я была унижена, сгорала от стыда, но не могла даже пошевелиться. Единственное, что мне оставалось – это напрягать животик, чтобы удержать в себе ожидание чего-то темного, но одновременно желанного. И оно приближалось с каждым напряжением мышц – анальная пробка ворочалась в тугом анусе, а ниточки соков протягивались из киски на пол...

Наконец папа доел пирожное и тяжело посмотрел на меня, произнеся спокойным, ничего не выражающим тоном, словно сообщал о температуре на улице:

— Твой ротик готов, Маша? Тогда соси!

Папа встал и приспустил штаны, явив мне полностью эрегированный член, грозно восстающий из поросли в паху. Ох! Он, оказавшийся перед самым носиком, был гораздо больше, чем у моего мужа – раза в полтора, - и торчал, словно приговор моим последним надеждам...

Мое дыхание сбилось, показалось, как будто на горло набросили удавку и душат. Что? Папа хочет... чтобы я... отсосала?.. Нет, это невозможно! Это за гранью! Я же замужем... я не шлюха... Я же его дочь!

— Я не могу... - мой голос сел, и в нем почувствовались слезы. Муж никогда не говорил со мной так. Никогда не заставлял чувствовать себя шлюхой, подневольной рабыней, обязанной выполнить любое распоряжение хозяина...

Увы, немигающий, строгий взгляд отца и недоуменно поднятая бровь напомнили мне, что я – в его полной власти. И, зажмурившись, я обняла самое навершие мягкими губами. Две слезинки унижения и позора тут же сбежали из уголков глаз, но я не смогла отстраниться – слишком велика была власть отца надо мной, слишком большая вина чувствовалась за развратный вид, который папа застал 15 минут назад. Стало гадко. Противно. Я ведь не такая. Я не соска. Я – верная жена. Всё моё воспитание, все мои жизненные установки кричали, что отсасывать не мужу, да еще и собственному отцу – это величайший грех... Но мой язычок меня не слушал: сам собой ласкал край головки, порхал по самому навершию, мимолетно слизнув выступившую серебристую капельку. Это ужасно для меня, но насквозь порочный процесс увлекал и возбуждал. И что? Я – соска? Я - неверная жена? Я – шлюха для собственного отца?

О, нет! Я едва не кончала от того, что покорно сосу папе. От твердости его члена. От того, что чувствую, как он следит за тем, как мои губы скользят по толстому стволу, как мой язычок вылизывает головку. От того, что постепенно приходит понимание - мой развратный рот предназначен для ублажения папы. Это его функция, а я, как падшая и послушная женщина, должна стараться доставить своему хозяину максимальное удовольствие. И сама наслаждаться собственной услужливостью и покорностью. Ох, за что мне это? Почему муж никогда не заставлял меня чувствовать так? Никогда не заставлял хотеть настолько сильно? Никогда не заставлял быть такой — мокрой, подчиненной, готовой на всё? И только папа открыл мне, какая я шлюха, мечтающая только об одном – ублажать его всеми способами, на которые способна.

— Я сейчас кончу тебе в ротик, Маша. Но ты не должна ни глотать сперму, ни сплевывать. Будешь держать ее во рту до моего следующего распоряжения.

Едва я осознала слова своего папы, как мою грудь сжал спазм, отозвавшись судорожным вздохом, отчего груди подпрыгнули, отдавшись импульсом в болезненно затвердевшие соски, киска сжалась, словно в попытке удержать новую порцию соков, а пробка в анусе ворохнулась, и мне с большим трудом удалось сдержать оргазм. А мое сознание пробила молния суматошных мыслей: «Я не могу ослушаться. Я полностью принадлежу папе. Все мои дырки принадлежат ему, и он волен распоряжаться ими по своему усмотрению. И мне придется держать его сперму во рту, пока он не решит что-то другое».

Но все мысли почти сразу были смыты совсем другими ощущениями. Я почувствовала, как член во рту раздувается еще больше, хотя, казалось, это невозможно. Папины пальцы вцепились в волосы, жестко удерживая меня на месте – ни дернуться, ни пошевелиться... А потом он кончил. Прямо в рот своей дочери! Ох, слезы паники так и брызнули из моих глаз. Но как бы это ни было позорно, меня неожиданно восхитили горячие, густые струи спермы, наполняющие мой рот. Унижение, подчинение, властная хватка за волосы... Все это смешалось в такой коктейль ощущений, что... что мое тело окунулось в волны влажного, тихого оргазма: анус непроизвольно сокращался на пробке, влагалище сжималось в легких спазмах, а из груди вырвался хриплый, постыдный стон: «М-м-м-ф-ф-х!». Нет, этого не может быть! От чего я кончила? Неужели от того, что папа накачал мой ротик своей спермой?! Но я не такая. Я не должна была! Но почему-то так хорошо?.. Может быть так правильно – стать спермоприемником этого мужчины? Не взирая на то, что он мой папа... Не взирая на то, что у меня есть муж, ласковый и нежный... Который никогда не заставлял меня испытывать подобные эмоции. Никогда не заставлял быть такой - наполненной, униженной и... счастливой...

Да, я чувствовала себя папиной сучкой, которую он пользует по своему усмотрению, и сперма, наполняющая мой рот – тому подтверждение. Но я должна продолжать быть послушной, все равно уже полностью опозорена собственным отцом, так что... Так что выполнила и следующее его распоряжение:

— А теперь, Маша, покажи сперму на языке. А потом иди в мою спальню... И помни - не глотать, не сплёвывать, анальную пробку не вынимать!

Я подчинилась, трепеща от чего-то неведомого, запретного, слишком постыдного для дочери, отчаянно смущаясь и не смея открыть глаз. Мой язык медленно выдвинулся — розовый, влажный, дрожащий, и в нем, словно в ложке, мелко колебалась тягучая, мутная густая жидкость - сперма моего собственного папы. Я словно естеством ощущала его взгляд, не смея поднять глаза, но выставляя себя напоказ – как рабыня на коленях, голая, униженная, демонстрирующая полную покорность.

«В спальню... И для чего я там нужна папе, как не для...», - я постаралась отогнать от себя порочные мысли, недостойные дочери и жены своего мужа, и мои щечки вспыхнули. И даже не знаю от чего больше - от стыда или... тихого восторга...

Я встала на дрожащие ноги, ощущая, как капли соков стекают по внутренней стороне бёдер, пробка шевельнулась глубоко в анусе, сладко запульсировавшем. Моя грудь тяжело вздымалась; соски затвердели до боли; сперма, ароматная и густая, дрожала внутри рта. Каждый последующий шаг стал пыткой и блаженством... Муж никогда не видел меня такой. Никогда не заставлял быть такой. Развратной, униженной, опозоренной. И кем? Собственным папой! А я... А я и не знала, не предполагала в самой худшей... и яркой своей фантазии, что смогу настолько наслаждаться этим!

Отец шел за мной. И то, что он видит мою сломленную голую фигурку, возможно, наблюдает, как под ягодицами ходит анальная пробка при каждом шаге, заставляло ёкать сердце, а киску – сжиматься, словно ей не терпелось ощутить наполненность жестким, толстым предметом...

— Стой, Маша! Я немного передохну и займусь тобой позже, а пока свяжу тебе руки, чтобы ты не мастурбировала и не приставала ко мне, если твоя шлюшачья натура возьмет верх: я хочу, чтобы ты была под моим полным контролем, была полностью подчинена.

Я послушно остановилась перед кроватью родителей. Моё тело, всё ещё подрагивающее от недавнего унижения, но больше в воспоминаниях об оргазме, замерло в ожидании. Ожидании не страха, а в тихом, постыдном восторге. Всё моё существо уже не могло сопротивляться – оно стало покорным, подчиненным... ждущим.

Я завела руки за спину, скрестив запястья на пояснице. Папа хочет связать меня. Не дать прикоснуться к себе. Не дать разрядиться. Оставить напряжённой, как натянутая струна. Готовой. Полностью под его контролем.

Откуда-то взявшаяся верёвка (вот зачем папа останавливался возле кладовки) стянула запястья — не жёстко, но крепко, неотвратимо. Каждый виток был для меня как приговор, как сожженный мост... Но я не могу быть такой покорной! Я не должна подчиняться так безропотно! Но тогда почему мне хотелось, чтобы папа завязывал узлы крепче, жестче? Чтобы я не могла пошевелиться? Чтобы я была полностью в его власти, что он не решил бы сделать со мной...

Когда он завязал последний узел, я почувствовала, как внутри что-то окончательно сломалась. Всё! Для меня уже нет пути назад, моя роль отныне – папина игрушка, которая может быть довольна только тогда, когда он захочет со мной поиграть. А остальное время – только мечтать об этом, быть в полной готовности предоставить ему все, что от меня потребуется, полностью ему принадлежать - как рабыня, как вещь...

Папа лег на постель и, оглядев сою развратную, покорную дочь с ног до головы, приказал:

— Сядь в изножии кровати на колени и жди, когда я тобой займусь.

И уткнулся в телефон.

Не знаю, сколько прошло времени, но ожидание той минуты, когда папа мной «займется», было хуже стыда и унижения – анус сжимался на анальной пробке; налитая грудь вздымалась в тяжелом дыхании; соски затвердели до боли, стягивая кожу вокруг; из влагалища продолжало течь; сперма, ароматная и вяжущая, жгла язык...

Время на раздумья было лишним. В душе вновь возник разрыв. Разрыв между плотью и душой. Что я здесь делаю? Голая, со связанными руками. Как рабыня в ногах господина. И кого? Собственного отца! Нет! Нет! Я не хочу! Я не готова! Мой мозг кричал, сопротивлялся, пытался цепляться за остатки стыда, за образ мужа, за воспитание, за всё, что делало меня хорошей, честной, нормальной — но плоть предала. Моё влагалище, мокрое, пульсирующее, сжималось в пустоте, отчаянно желая сделать это на члене, как будто ждало этого годами. Пробка в анусе ворочалась, и волна острого, почти болевого желания пронзала нервы, заставляя меня вибрировать в ожидании запретного...

Но наконец папа поднял глаза на свою бесстыжую дочь, покорно, на коленях ожидающую своей участи:

— Сперму можешь проглотить...

Я неконтролируемо сладострастно мыкнула и сглотнула, тяжело, с усилием, как будто проглотила не только сперму, но и свою гордость, свою вину, свою прежнюю жизнь... Ох, но отчего я трепещу в восторге?.. А просто я приняла папу внутрь.

— А теперь – соси!

Это было очень унизительно – подползать к папе на колени со связанными сзади руками. И неудобно, когда я, мечась разумом между невозможностью выполнить приказ и желанием его выполнить, склонилась и подняла одними губами мягкий член. Меня словно током пронзило. Мощно. От губ, в соски, между бедер – так, что соки брызнули между расставленных коленей.

Нет! Это происходит не со мной – я снова сосу папе! Сосу, как преданная соска, рот которой используется по назначению. По предназначению... Но что я могу поделать? Если такой восторг вызывает то, как мужской орган из мягкого и относительного небольшого отростка быстро превращается в большой, очень твердый, мощный предмет?

— А теперь, Маша, поскачи!

Ох, я не сразу поняла, что от меня требуется. Волна смятения снова прошла по всему моему телу, но оно само по себе перебросило ногу через папу, а потом провело киской вдоль напряженного члена. Я охнула от переполняющих меня ощущений и... Да, это уже не я: мокрая, дрожащая, похотливая, развратная. Шлюха. Жаждущая только одного – быть пронзенной этим великолепным членом.

Папа немного помог, выставив свой член вертикально, и я на насадилась на него. И вскрикнула. Резко, громко, почти панически — когда толстый жесткий предмет ворвался во влагалище, безжалостно раздвигая нежные, чувствительные складки... пронзая меня глубоко, сразу на всю длину. Моё тело прогнулась до хруста в спине, верёвка врезалась в запястья, а пробка в попке увесисто вздрогнула, словно отрезая путь назад, заставляя принять тот факт, что папа овладел дочерью.

Ох, член вошел до конца — тяжёлый, горячий, пульсирующий — и замер. Я чувствовала его. Весь. Внутри меня. Где-то на задворках сознания я ещё сопротивлялась... но пришло осознание, что так правильно – этот член должен трахать меня жестче? Рвать? Сделать своей сучкой навсегда? Мое тело уже не принадлежало мне. Оно принадлежало моему папе. И ничто и никто не может этому воспрепятствовать – ни родственная связь, ни муж, ни супружеский долг...

Папа не дал мне окончательно смириться с участью дочери, получившей отцовский член внутрь. Он сильно шлепнул меня по заднице. Звонкий звук, загоревшаяся кожа принудили меня приподняться и вновь насадиться на член. Как приговор. Как казнь. Но какая же сладкая! Я принялась насаживаться. Мои вскрики заполнили комнату, пробка умопомрачительно терлась о жесткий член через тонкую перегородку, посылая волны пульсирующего наслаждения. Мои бёдра напрягались, влагалище сжималось, выжимая сок на папин лобок и тикстикулы, попка упруго вздрагивала.

И... О-о-о... Я не должна... я не могу... я замужем... не с папой же... Снова... Но оргазм, приближаемый с каждым толчком, с каждым входом папиного члена, прорвался сквозь ошметки запретов, и из моего горла вырвался стон — длинный, хриплый, животный. Меня скрутило в сладострастных судорогах, похоже, я на пару мгновений даже потеряла ориентацию в пространстве.

Сознание включилось рывком – когда папа бросил меня спиной на постель. Руки сзади –неудобно врезались в позвоночник, но я уже окончательно превратилась в папину игрушку, в его похотливую сучку. Поэтому широко раздвинула ноги, подчиняясь безмолвному приказу, легко читаемому в строгом взгляде, устремленному на меня.

— Выше ноги, Маша!

Я послушно вытянула пальчики ступней к потолку.

Я еще не понимала, что меня ждет – когда папа грубо вынул из меня анальную пробку. Только почувствовался холодок соков, затекающих в зев раскрытого анального отверстия. И тут папа, удерживая меня за лодыжку, второй рукой направил член в мою попку!

Нет! Не в попку! Я там – девственница! Это будет больно... Это неправильно... Я в панике забилась под папой, из последних сил сопротивляясь, страшась того, что может сейчас произойти... Но мой анус уже завибрировал в предвкушении, как будто хотел быть разорванным.

Папин член, толстый, горячий... жестокий... уперся в нервно сжатый сфинктер. О-о-о, нет! Я не смогу... Он не войдёт... не поместится... Я попыталась, извиваясь, уползти, отстраниться, но связанные руки под моим телом сделали эту попытку обреченной на провал. К тому же папа вздернул меня за ногу еще выше и... И головка начала вдавливаться в мою попку. Медленно. Изуверски. Неотвратимо. Раздвигая плоть, неимоверно растягивая анус, пока, преодолев первоначальное сопротивление, член не проник в меня рывком, на всю длину, отчего мне показалось, что сфинктер порван.

Я закричала, но даже не столько от боли, сколько от осознания: папа овладел мной всей. До конца. Взял меня в попку. В мою девственную попку. Как ее собственник. Как завоеватель, берущий своё по праву силы. Как хозяин рабыни, не желающий заботиться о её чувствах и ощущениях. И я перестала сопротивляться. Наоборот! Когда папа отпустил мою лодыжку, я полностью перед ним раскрылась. Я признала его полную власть надо мной. Я хотела, чтобы он меня порвал.

Член в моей попке начал двигаться поначалу медленно и осторожно, словно пробовал на прочность мой анус, тугой и девственный минуту назад. И сквозь боль и слезы я почувствовала какое-то запредельное наслаждение. Даже не столько физическое, сколько моральное – от подчинения, от предназначения, от готовности услужить папе-любовнику-повелителю любой своей дырочкой – хоть ртом, хоть влагалищем, хоть, как сейчас – попкой... Всё, что мы делали во время интима с мужем, поблёкло и растаяло под натиском толстого папиного члена, без жалости и нежности овладевшего мною анально.

И вскоре я уже подтолкнула папу пяточками. Едва не теряя сознания от боли и ярчайшего наслаждения, когда папа принялся размашисто и глубоко трахать свою дочь в попку. С каждым ударом я теряла всё, что у меня оставалось от прежней жизни. И всё больше погружаясь в омут полной принадлежности своему папе, своему любовнику, своему господину. Я взвизгивала каждый раз, когда член засаживался по самый корень, грубо проламываясь мою попку, и что-то бессвязно шептала, плача от счастья, когда папа почти выходил из ануса, сжимающегося, словно боящегося, что толстый, жесткий предмет его покинет:

— Да!.. Я принадлежу тебе... Вся... И киской... и попкой... и ртом... и душой. Я – твои дырки... Ты можешь пользоваться любой из них... Когда захочешь... Сколько захочешь...

И спустя бесконечность боли и наслаждения я кончила - впервые в своей жизни настолько бурно, глубоко, животно, волной, разрывающей тело изнутри. Моя многострадальная, раздолбанная дырочка сжималась в спазме на твердом казнящем коле; влагалище брызгало соками на ствол, утопленный в меня; мышцы ног напряглись в камень; пальцы связанных рук впивались в мокрые от моего пота простыни; а волосы мели по подушке...

И тут...

И тут папа кончил. Прямо в попку. В мою еще недавно девственную попку. Импульс от горячих, тугих и где-то даже злобных толчков спермы в прямую кишку заставил мой оргазм взвиться на совершенно недосягаемую высоту. Я билась на постели, пришпиленная к ней сокращающимся колом. И только одна мысль витала в голове, объятой наслаждением: «Разве может быть так хорошо?».

Но это было еще не все. Папа буквально выдернул член из моего сфинктера, из которого, сохраняющего диаметр покинувшего его ствола, тут же потекла густая сперма, и в следующий момент член, продолжающий брызгать обильными струями, был забит в мое влагалище, тут же благодарно сжавшее его частыми сокращениями. Я взвизгнула, ощущая, как мой животик пульсирующе всасывает всё, что спускает в меня папа...

Дальнейшее я помню плохо – как сомнамбула я отправилась в душ, а потом, вечером, мы с папой легли в постель, словно муж и жена. А утром он снова взял свою дочь, еще сонную, теплую, доступную, покорную...

С тех пор так и пошло: когда мамы не было дома, я была обязана ходить по дому голой с пробкой в попке, ощущая себя папиной наложницей, рабыней, готовой для него на всё, чего он пожелает от своей дочери.

А через две недели я обнаружила, что беременна. И не от мужа – как раз я получала анализы, где утверждалось, что он бесплоден – что-то со сперматозоидами... Говорить мужу, что залетела не от него, я не собиралась. Анализы он смотреть не станет - ему будет достаточно, что у меня будет ребенок... И только одно повергало в ужас моё существо, ставшее рабой папы – он сказал, что на время, когда муж дома, мне придется стать верной женой. Ох, как мне перенести это? Ведь все мои дырки, принадлежат папе и только ему!