Клуб выбросил их на улицу в полночь. Оглушенные неоном и басами, они вышли в липкий, электрический воздух. Майя шла впереди, её каблуки отбивали чёткий ритм по мокрому асфальту, а короткое платье прилипало к бёдрам после танцев. Она не оглядывалась. Знала, что он идёт следом. Тонкая шея, короткое каре, вечно задорная чёлка и этот взгляд исподлобья — вылитая Дуа Липа, только живая не из видео, а самая настоящая: пахнущая персиковым табаком, танцполом и лёгким солёным теплом кожи после часов под прожекторами.

В такси она первой нарушила молчание. Не словами — кончиками пальцев, тонкими, прохладными, но разрядом статики скользнувшими по его колену. Легко, почти случайно. Но Артём почувствовал, как кожа под брюками отреагировала мгновенно, будто её ударило током.

— Ты дрожишь, — сказала она, не глядя на него. Голос глубокий, низкий, с хрипотцой. — Надеюсь, это не от холода.

Подъезд встретил их тусклым светом лампочки, запахом старой пыли, кошачьей мочи и сырости от недавнего дождя. Лифт лязгнул, поднял на восьмой. Ключ в её руке дрожал — не от холода, а от предвкушения, которое уже плавило воздух между ними, делая его густым, почти осязаемым. Артем чувствовал, как её дыхание касается его шеи — тёплое, чуть прерывистое, с ноткой мятной жвачки и алкоголя.

И тут снизу, из шахты, донёсся бодрый звонок сотового и звук открывающихся дверей первого этажа.

— Мама... — Майя замерла, глаза округлились, зрачки расширились в полумраке. — Она должна была быть на даче до завтра!

Голос из глубины подъезда приближался, эхом отражаясь от бетонных стен: «Да, Людочка, уже захожу в лифт...»

Майя схватила его за галстук, резко вжимая в нишу за мусоропроводом. Запах ржавчины и старого мусора ударил в нос. Лифт загудел, проносясь мимо — так близко, что вибрация прошла по полу и по их телам. Сердце Артема колотилось в самые ребра, кровь стучала в ушах. Страх разоблачения смешался с безумным, тягучим желанием: здесь, в этом грязном бетонном закутке, всё стало острее в сотни раз — каждый нерв горел, каждая клетка кожи отзывалась на её близость.

Она не отстранилась. Наоборот — прижалась всем телом, жарко, дерзко, так что он почувствовал, как её грудь поднимается и опускается в такт учащённому дыханию, как твёрдые бусинки под тонкой тканью платья упёрлись ему в грудь. В полумраке лестничной клетки её глаза сверкнули вызовом — тёмные, влажные, полные той же безумной смеси страха и возбуждения.

— Сюда, — прошептала она хрипло, увлекая его на площадку выше, к пожарному выходу, где воздух был ещё холоднее и пахло сырым бетоном.

Там, в тени, стоял железный ящик для песка — грубый, выкрашенный в агрессивно-красный, с облупившейся краской, местами покрытый ржавчиной. Под ним — тонкий слой пыли и старых окурков.

Майя одним текучим, грациозным движением вскочила на него. Платье задралось высоко, обнажая идеальную бледность бёдер и тонкую полоску кружевных трусиков, уже влажных от желания. Она сидела на холодном железе, словно на троне, откинув голову назад — затылок коснулся шершавой кирпичной кладки. Холод металла сразу пробрал её кожу: она вздрогнула, по бедрам пробежали мурашки, но это только усилило жар внутри. В этом было столько неправильной, грязной грации, что у Артема потемнело в глазах, а внизу живота всё сжалось тугим узлом.

Он шагнул между её колен. Пальцы наткнулись на контраст: ледяной, слегка влажный от конденсата металл ящика и обжигающая, шелковистая кожа девушки — такая горячая, что казалось, она оставит ожог. Он провёл ладонями по внутренней стороне бёдер — медленно, чувствуя, как она вздрагивает, как кожа покрывается пупырышками, как мышцы напрягаются под его прикосновениями.

Шорох ткани казался в этой тишине грохотом. Где-то этажом ниже хлопнула дверь квартиры, послышались приглушённые голоса, звон ключей, шаги. Каждое движение теперь было актом высшего риска — сердце замирало, а потом билось ещё яростнее.

Артем вошёл в неё резко, почти грубо, ловя губами её судорожный выдох — горячий, влажный, с привкусом помады и желания. Она была готова — скользкая, тесная, обжигающая. Майя вцепилась пальцами в его плечи, ногти впились в ткань рубашки, почти до кожи. Спина её выгнулась дугой, затылок глухо стукнулся о стену, а бёдра инстинктивно сомкнулись вокруг его талии.

Ритм диктовал сам бетон: быстрый, неровный, рваный — как дыхание, как стук сердца. Под ними скрипело железо, внутри ящика глухо пересыпался сухой песок — этот звук впивался в нервы, синхронизировался с толчками, усиливал ощущение запретности. Песок просачивался сквозь щели, осыпаясь на её кожу, оставляя лёгкий абразивный след на бёдрах и коленях — грубый, но возбуждающий контраст с её мягкостью.

— Ещё... глубже... — выдохнула она ему прямо в ухо горячим шёпотом, голос дрожал, срывался. Её бёдра начали встречное, неистовое движение — круговые, жадные, будто она хотела растворить его в себе.

Риск придавал им сил. Любой звук — скрип соседской двери, кашель курильщика на пролёте выше, шорох лифта — заставлял их замирать на секунду: тела вплавлялись друг в друга, мышцы сжимались, дыхание замирало в горле. А потом они продолжали с удвоенной яростью, словно борясь за каждое мгновение приватности в этом общественном, холодном пространстве.

Майя закусила губу, чтобы не вскрикнуть — до крови, до металлического привкуса. Её тело задрожало мелкой дрожью, внутри всё сжалось в тугой спазм, пальцы ног судорожно сжались в туфлях, царапая джинсу его брюк. Оргазм накрыл её первым — волной, от которой она выгнулась так, что спина почти оторвалась от стены, а потом накрыл и его: тёмный, тяжёлый, пульсирующий, пахнущий металлом, песком, её кожей и их общей победой над страхом.

Она обмякла в его руках, уткнувшись влажным лбом в его плечо, дыхание всё ещё прерывистое, горячее. Пот стекал по её спине, платье прилипло к телу. Где-то внизу затихли последние звуки ночной жизни, оставив их одних в этом бетонном ковчеге — уставших, но торжествующих.

Майя отстранилась медленно, поправила одежду дрожащими руками и вдруг тихо, по-заговорщицки рассмеялась. Она потёрла ладонью испачканную в песке коленку; крупинки осыпались на пол, оставляя на коже лёгкое покалывание. В этом жесте, в этой внезапной лёгкости снова промелькнула та дерзкая девчонка, но теперь её взгляд был другим. Теперь они делили этот секрет на двоих. И этот секрет делал её совершенной.

Они спустились на этаж ниже молча, шаги эхом отдавались в пустом пролёте. Майя первой подошла к двери, вставила ключ — уже спокойно, без дрожи. Дверь открылась с мягким скрипом.

В коридоре стояла женщина лет пятидесяти — в домашнем халате, с усталыми, но добрыми глазами и свежезаваренным чаем в руках. Она посмотрела на дочь, потом на Артема — внимательно, но без подозрения.

— Ой, Майечка, ты уже дома? А это кто с тобой? — голос тёплый, немного удивлённый.

— Мама, это Артем. Друг. Мы... из клуба вместе, — Майя улыбнулась самой невинной улыбкой, какую только можно себе представить в три часа ночи. Голос ровный, глаза опущены в пол — образцовая дочь.

Артем протянул руку, стараясь не думать о том, что ещё минуту назад эти же пальцы были внутри неё.

— Доброй ночи. Рад познакомиться.

Мама Майи пожала руку крепко, по-матерински.

— Ну проходите, проходите. Чай хотите? Я только заварила. А то ночь холодная, простудитесь ещё.

Они прошли в кухню. Сели за стол под мягким светом лампы. Майя напротив матери, Артем рядом. Разговор потёк самый обычный: о погоде, о том, как клуб был шумный, о том, что мама рано вернулась с дачи — соседка заболела, пришлось ехать. Всё прилично, всё пуритански. Ни одного лишнего слова, ни одного намёка.

Майя пила чай маленькими глотками, держала чашку обеими руками, как послушная девочка. Артем отвечал на вопросы мамы — спокойно, вежливо, с лёгкой улыбкой.

А потом, когда мама отвернулась к раковине, Майя подняла глаза.

И посмотрела на него — прямо, долго, бездонно. В этом взгляде не было ни капли стыда. Только озорной, почти дьявольский блеск. Тот самый, который говорил: «Мы только что трахались на ржавом ящике в подъезде, пока ты поднималась в лифте. И это наш секрет. Навсегда».

Артем почувствовал, как кровь снова прилила к низу живота.

Мама обернулась с улыбкой:

— Ну что, молодые люди, может, ещё по чашечке?

Майя опустила ресницы, снова стала идеальной дочерью.

— Конечно, мамочка.