Всем приветики-минетики.

«Как родилась эта история»

Однажды поздним вечером, перебирая старые записи на забытом своем канале, я наткнулась на эти записи, а позже на тв шел фильм 80-х. Не буду врать — его названия вы знаете)). Сюжет был по тем годам очень эпичным: парень попадал в прошлое и... менял жизнь своей семьи. Но не так, как обычно в сказках...

И у меня в голове щёлкнуло. А что если? Что если не спасать, а... соблазнить? Что если герой увидит свою мать не уставшей женщиной с фотографии, а юной, цветущей, невероятно красивой девушкой? И поймёт, что хочет не стать её сыном, а стать её первым. Её единственным.

А потом я подумала — а если это случилось бы здесь? Не в Америке 80-х, а в нашей стране. В типовой советской квартире, с запахом капусты и воска для пола. Где скромность была не просто словом, а законом. Где каждое желание прятали под ситцевым платьем.

Так родилась эта история. Не просто про секс. Про самую страшную и сладкую границу, которую можно переступить. Про то, как одно решение рушит все законы — и времени, и морали, и самой природы.

Это история Марка. Он хотел спасти свою семью от бедности и горя. Но когда очнулся в 1985 году и увидел ту, что на пожелтевших фотографиях называл «мама»... все планы рассыпались. Он стал её Учителем. А она — его самой прилежной ученицей.

ГЛАВА 0: НЕ ТОТ ПОВОРОТ

Наше время. Квартира Марка.

Дождь барабанил по стеклу с той особенной, монотонной яростью, от которой время теряет смысл. Марк стоял посреди почти пустой квартиры, сжимая в руке потрёпанную фотографию. На ней — его родители, Олеся и Алексей, в день свадьбы. 1985 год. Они смеются, обнявшись, молодые, красивые, ещё не знающие, что через год семью разорит опала деда, что отец запьёт, а мать умрёт рано, так и не узнав настоящей жизни.

«Если бы я мог всё изменить...» — эта мысль жгла его изнутри годами, превратившись в навязчивую идею.

Его взгляд упал на странный предмет, лежащий на полу среди коробок. Медный амулет, купленный у бродячего антиквара накануне. Старик сказал, бормоча себе под нос: «Он вернёт тебя к твоей самой большой боли... и к самому сладкому греху».

Скептически улыбнувшись, Марк надел амулет на шею. Металл обжёг кожу — и мир поплыл. Пол ушёл из-под ног, звуки исказились в оглушительный гул, запахло бензином, пылью и... сиренью. Его швырнуло в вихрь света и теней, и последним, что он почувствовал перед потерей сознания, было жжение амулета на груди.

________________________________________

1985 год. Окраина Москвы. Пыльная просёлочная дорога.

Сознание вернулось резко, вместе с острой болью в затылке. Марк лежал на обочине, уткнувшись лицом в колкую траву. Надо мной склонилось чьё-то лицо, расплывающееся в фокусе.

«Парень! Эй, парень, ты как? Очнись!»

Марк застонал, с трудом приподнимаясь. Перед ним стоял молодой, крепкий мужчина с густыми усами и в кепке-«восьмиклинке». Лицо было до боли знакомым. Пётр. Его дед. Тот самый, чья карьера рухнет и сломает жизнь всей семьи. От него пахло перегаром.

«Я... я в порядке», — пробормотал Марк, с ужасом оглядывая свой «Ниссан», врезавшийся в дерево. Рядом стоял старый «Москвич-412» с помятым крылом.

«Чёрт, я не заметил тебя на повороте!» — Пётр виновато развёл руками. «Ты как? Скорость-то какая! Я думал, пришелец на летающей тарелке!»

«Почти угадал», — мрачно подумал Марк. Ирония судьбы была убийственной: его сбил собственный дед, пьяный, в первый же день. Он смотрел на деда, на его виноватое лицо, и думал о том, как причудливо тасуется колода жизни. В будущем этот человек, сломавший судьбу своей семьи, сейчас сидел перед ним живой, настоящий, и чувствовал себя виноватым. А Марк, его внук, собирался использовать эту вину, чтобы войти в доверие. «Прости, дед, — подумал он. — Но так нужно».

В этот момент из «Москвича» вышла она.

Олеся.

У Марка перехватило дыхание. Он знал её только по пожелтевшим фотографиям — уставшую, рано постаревшую женщину с печальными глазами. Реальность уничтожила все его представления.

Ей было лет восемнадцать. Длинные каштановые волосы были заплетены в толстую косу, перекинутую через плечо. Лицо — с огромными глазами цвета лесного мёда, прямым, чуть вздёрнутым носом и пухлыми, невероятно чувственными губами, которые, казалось, были созданы для поцелуев. Но главное — её тело. Даже сквозь простое ситцевое платье в горошек было видно, что природа создала её с поистине царской щедростью. Высокая, упругая грудь тяжело вздымалась под тонкой тканью, натягивая её так, что угадывалась каждая округлость. Тончайшая талия, которую можно было обхватить двумя ладонями, и соблазнительный изгиб бёдер, обещавший рай в мужских объятиях. Она была воплощением чувственности, ещё не осознавшей своей силы, и от этого — невероятно желанной.

Марк смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Всё, что он знал о ней из рассказов — добрая, уставшая, рано постаревшая женщина — рассыпалось в прах. Перед ним была юная, цветущая богиня. И где-то в глубине его души, там, где жила его обида на отца и жалость к матери, зародилось нечто тёмное, что он не сразу смог опознать. Это было желание. Чистое, животное, всепоглощающее желание.

«Дядя Петя, что случилось?» — её голос был мелодичным, полным искреннего беспокойства. Она бросила взгляд на Марка, и её глаза на мгновение расширились — то ли от испуга, то ли от любопытства к незнакомцу в странной, немыслимой для этих мест одежде.

«Да я, Олесь, этого... парня зацепил немного», — Пётр почесал затылок. «Жив, вроде. Машину только жалко. Что это за машина? Иномарка, что ли? Никогда такой не видал Марк понял, что это его шанс. Легенда родилась сама собой.

«Я... Марк», — сказал он, с трудом поднимаясь на ноги и опираясь на дверь своего автомобиля. «Из... Риги. Инженер-испытатель. Это экспериментальная модель. Совершенно секретно». Он сделал вид, что пошатнулся, и Пётр тут же подхватил его.

«Всё, всё, я понял! Ни слова больше!» — Пётр проникся сразу, его взгляд стал серьёзным. Чувство вины и интерес к «секретному» объекту сделали своё дело. «Ты сейчас поедешь никуда. Поехали ко мне. Отоспишься, я тебя на ноги поставлю. А там видно будет. Олеся, садись на заднее, поддержи его!»

И вот он сидел на заднем сиденье «Москвича», пахнущего бензином, старой кожей и дешёвым табаком. Рядом с ним устроилась Олеся, её бедро мягко прижималось к его ноге от толчков на ухабах. Он чувствовал исходящее от неё тепло — жар молодого, здорового тела, смешанный с лёгким, чистым запахом хозяйственного мыла и, кажется, гвоздики. Её грудь при каждом толчке мягко колыхалась, и ткань платья натягивалась, обрисовывая упругие полушария.

«Вам не больно?» — тихо спросила она, и её дыхание коснулось его щеки, обдав теплом и лёгким ароматом дешёвой карамели — наверное, сосала леденец по дороге.

Марк повернул голову и встретился с её взглядом. В её глазах он прочитал не только сочувствие, но и пробуждающийся интерес. Интерес к загадочному, красивому незнакомцу, появившемуся из ниоткуда на своей фантастической машине.

«Нет, — тихо ответил он, глядя прямо в её медовые глаза. — Сейчас уже совсем не больно».

Он солгал. Боль от удара прошла. Её сменило другое чувство — острое, запретное, пьянящее. Он смотрел на юную, невероятно соблазнительную версию своей матери, чувствовал тепло её бедра, втягивал запах её кожи и понимал: его первоначальный план «спасти семью» мгновенно испарился. Ему не хотелось её спасать. Ему захотелось её.

Машина тронулась, увозя его в прошлое, где его ждала не миссия по спасению, а миссия по соблазну. Самая сладкая и самая порочная миссия на свете.

________________________________________

ГЛАВА 1: ПЕРВОЕ ВОСПРИЯТИЕ

Прошла неделя с того дня, как Марк поселился в доме Петра. Неделя, за которую он успел стать «своим». Пётр, мучимый чувством вины, относился к нему как к названому сыну. Алексей, жених Олеси, работавший на стройке и пропадавший там сутками, видел в нём просто приятеля. А Олеся... Олеся стала его тайной, ежедневной мукой и наслаждением.

Он изучил её привычки. Как она поправляет волосы, когда волнуется. Как закусывает губу, когда сосредоточена. Как её грудь вздымается, когда она поднимается по лестнице. Каждое её движение отзывалось в нём дрожью желания.

И вот сегодня утром Пётр, собравшись в срочную командировку на пару дней, положил тяжёлую руку на плечо Марку.

«Марк, ты  парень надёжный, вижу я, честный, живи сколько захочешь.но помогай по хозяйству, дом большой, а нас часто нет дома. Присмотри за Олесей, а? Девушка она у нас хорошая, скромная. Алексей мой — парень хоть куда, но ветреный. А тут, знаешь ли, всякие шпаны по улицам шляются».

Марк кивнул, пряча улыбку. Ирония была восхитительной: его просили защитить его же будущую мать от посторонних, пока он сам вынашивал самые что ни на есть посторонние планы.

«Не волнуйтесь, Пётр Николаевич. Олеся будет в полной безопасности».

________________________________________

Вечером, убедившись, что они остались одни в просторном, но аскетичном доме, Марк совершил вылазку в свой спрятанный в гараже «Ниссан». Из бардачка он достал бутылку — не советского портвейна, а настоящего французского «Бордо», прихваченного из будущего. Этикетка была содрана — на всякий случай.

Олеся сидела в гостиной на потёртом диване, дошивая подол платья. На ней было то самое ситцевое платье в горошек, и при свете настольной лампы её каштановые волосы отливали медью. Она выглядела как картина в рамке — невинная, домашняя, и от этого невероятно желанная. Тонкая ткань обтягивала её грудь, и при каждом движении иглы соски чуть заметно двигались под тканью.

Марк подошёл бесшумно, став за её спиной.

«Не помешал?»

Она вздрогнула и обернулась, игла замерла в воздухе. «Марк! Ты как кошка».

«Прости, » — он улыбнулся, демонстративно показывая бутылку. «Решил отблагодарить. За ту помощь... и за гостеприимство. Позволишь составить тебе компанию?»

Его просьба прозвучала не как вопрос, а как мягкое, но не оставляющее сомнений утверждение. Олеся, смущённо кивнула, убирая шитьё. Он заметил, как её руки дрожат, и это возбудило его ещё сильнее.

Он принёс два гранёных стакана. Другой посуды в доме Петра не водилось.

«Это что?» — с любопытством спросила она, разглядывая тёмное стекло бутылки.

«Лекарство от скуки, » — загадочно ответил он, ловко открывая бутылку. Он налил немного густой, рубиновой жидкости в оба стакана. Аромат, насыщенный нотами вишни, кожи и дуба, заполнил комнату, резко контрастируя с запахом щей и лака для пола.

Олеся осторожно понюхала. «Пахнет... как в церкви. Или в старом шкафу».

Марк тихо рассмеялся. «Это запах истории, Олеся. Запах другой жизни».

Он поднял свой стакан, и она, после секундного колебания, последовала его примеру.

«А теперь — первый урок», — сказал он, и его голос приобрёл низкие, бархатные нотки, от которых по её спине побежали мурашки.

Шаг первый: Визуальная оценка.

«Сначала — посмотри на цвет. Не просто «красное». Посмотри, как свет играет в нём, какие оттенки... вот здесь, у края, он светлее, почти оранжевый. Это говорит о возрасте и благородстве».

Она послушно склонилась над стаканом, и он наблюдал, как свет лампы выхватывает изгиб её щеки, длинные ресницы, тень от носа. Она была полностью сосредоточена на его словах, как прилежная ученица, и это подчинение, эта готовность внимать ему сводила с ума.

Шаг второй: Аромат.

«Теперь — запах. Не вдыхай сразу. Покрути стакан, дай вину «проснуться». Видишь, как оно по стенкам стекает? Это «ножки». Теперь поднеси к носу... и закрой глаза».

Олеся, пойманная в ловушку его гипнотического тона, закрыла глаза. Её губы были слегка приоткрыты, влажные после того, как она облизнула их в волнении. Марк смотрел на её губы и представлял, как они сомкнутся вокруг него.

«Чувствуешь? Не просто виноград. Чувствуешь вишню? Немного шоколада? Дуб?»

«Я... не знаю», — прошептала она, но её ноздри трепетали, вдыхая непривычный букет, и грудь её высоко вздымалась от учащённого дыхания.

Шаг третий: Вкус. Самый важный.

«А теперь — главное. Вкус». Марк отпил сам, смакуя, позволяя вину растечься по языку. «Но не глотай сразу. Подержи на языке. Позволь ему раскрыться».

Она послушно сделала маленький глоток. Её лицо скривилось от терпкости — первый глоток всегда обжигает неподготовленное нёбо.

«Не торопись, » — его голос стал тише, интимнее, почти шёпотом. Он придвинулся к ней ближе, так, что их колени соприкоснулись. Тепло её тела проникло сквозь ткань брюк, обжигая кожу. «Сейчас... самая важная часть».

Он протянул руку. Его указательный палец медленно, давая ей возможность отстраниться, приблизился к её лицу. Она замерла, глядя на его палец, как кролик на удава.

«Знаешь, как по-настоящему пробуют вино?» — он прикоснулся подушечкой пальца к её нижней губе. Кожа была невероятно мягкой, упругой, горячей. Она вздрогнула, но не отпрянула. Она позволила ему это сделать. Более того, он видел, как её глаза потемнели, а зрачки расширились.

«Нужно смочить губы...» — его палец, влажный от вина, которым он незаметно обмакнул его в свой стакан, медленно провёл по всей длине её нижней губы, смачивая их тёмно-рубиновой влагой. Её губы приоткрылись под его прикосновением, и он почувствовал её горячее, прерывистое дыхание на своей коже. По её телу пробежала мелкая дрожь — он видел, как напряглись мышцы её шеи, как соски под платьем стали твёрдыми, отчётливо вырисовываясь под тканью.

«...Подержать на языке...» — его шёпот был теперь так близко, что его дыхание смешивалось с её. Его палец всё так же лежал на её губе, и он чувствовал, как она, повинуясь какому-то древнему инстинкту, чуть-чуть провела кончиком языка по его подушечке. Одно мгновение, одно влажное, робкое прикосновение языка к его пальцу. У него самого перехватило дыхание. В паху стало тяжело и горячо, член упёрся в ткань штанов, требуя выхода.

«...И только потом — проглотить. Ощущая каждую нотку... каждое послевкусие».

Они сидели, застыв в этом порочном, замершем танце. Его палец на её губах. Его взгляд, прикованный к её глазам, полным смятения, страха и пробуждающегося, почти животного любопытства. Запах дорогого вина, её духов и её возбуждения — тонкого, едва уловимого запаха разгорячённой женской кожи — смешивался в головокружительную, пьянящую смесь.

Она медленно, почти неосознанно, провела кончиком языка по своим губам, слизывая каплю вина и, по сути, прикасаясь к его пальцу. Это было мимолётное, длиною в долю секунды, движение. Но оно значило всё. Она не оттолкнула его. Она приняла его прикосновение. Она приняла первый урок и, главное, — она ответила.

Марк медленно убрал руку, словно не желая спугнуть волшебство момента.

«Вот так, Олеся», — сказал он, и в его глазах вспыхнул огонь — не просто огонь интереса, а пламя триумфа и обещания будущих, ещё более откровенных уроков. «Вот так нужно пробовать... всё в этой жизни. Медленно. Осознанно. Смакуя каждый миг».

Он отпил из своего стакана, не сводя с неё глаз. Она опустила взгляд, но он видел, как её щёки пылают, как тяжело вздымается её грудь, как она непроизвольно сжимает бёдра, пытаясь унять дрожь. Она не ушла. Она осталась сидеть напротив него, с мокрыми, чувственными губами, с прерывистым дыханием и с глазами, в которых читалась не просто растерянность, а начало осознания. Осознания того, что мир гораздо шире, сложнее, опаснее и слаще, чем она думала. И что этот загадочный мужчина собирался стать её проводником в этот новый, запретный мир.

Марк допил вино, чувствуя, как его член пульсирует в такт сердцебиению. Он смотрел, как Олеся, всё ещё не пришедшая в себя, допивает свой стакан дрожащей рукой. Капля вина скатилась по её подбородку на шею и исчезла в ложбинке между грудей. Он проследил за этой каплей взглядом и представил, как его язык проделывает тот же путь. «Скоро», — подумал он. — «Очень скоро».

________________________________________

ГЛАВА 2: СЛУЧАЙНОСТЬ

Два дня после «урока вина» прошли в напряжённом, сладком ожидании. Олеся видела Марка лишь мельком, украдкой, за завтраком или когда он проходил по коридору. Но его присутствие витало в доме постоянно, как наэлектризованный воздух перед грозой. Каждый раз, встречаясь с ним взглядом, она чувствовала, как по её спине бегут мурашки, а на щеках вспыхивает предательский румянец. Она ловила себя на том, что мысленно повторяет его слова, вспоминает прикосновение его пальца к своим губам, и от этих воспоминаний между ног становилось влажно и горячо.

В этот вечер Алексей снова задержался на работе. Олеся, устав от душного дня и нервного напряжения, решила принять ванну. Дом Петра был старой постройки, с совмещённым санузлом, где ванна стояла рядом с раковиной, отделённая лишь старой, полинявшей шторкой.

Она наполнила ванну горячей водой, добавив немного пены — редкой роскоши, подаренной подругой. Разделась медленно, с наслаждением освобождая тело от одежды. Перед зеркалом она задержалась, разглядывая своё отражение. Её тело, всегда бывшее для неё просто телом, вдруг стало объектом пристального, почти болезненного внимания. «Шикарная женщина», — эхом отозвалось в памяти. Она провела руками по своим бёдрам, по упругому, плоскому животу, задержалась на талии. Затем подняла ладони к высокой, пышной груди. Кожа была гладкой, горячей. Соски, от одних только мыслей о Марке, от его властного, знающего взгляда, уже напряглись, стали твёрдыми, как маленькие камешки, болезненно чувствительными. Она сжала грудь в ладонях, представив, что это не её руки, а его. По телу разлилось томное, сладкое тепло, сосредоточиваясь низом живота смутным, тянущим желанием.

Она погрузилась в воду с тихим стоном, пытаясь смыть с себя это странное, греховное возбуждение. Пена скрывала её тело, но не могла скрыть мыслей. Она закрыла глаза, представляя его лицо, его низкий голос, его уверенные руки...

Марк в это время сидел в своей комнате, прислушиваясь к доносящимся из ванной звукам. Он знал её расписание, её привычки. Он знал, что этот вечер — идеальная возможность для следующего шага. Его план был циничным и безотказным: создать ситуацию, где она будет застигнута врасплох, уязвима, но где он сможет выставить всё как чистую случайность.

Когда звук льющейся воды прекратился, он выждал несколько минут, давая ей завершить омовение. Затем, с напускной небрежностью, он вышел из комнаты и направился к санузлу. Дверь была приоткрыта — в старом доме замок давно сломался, и она просто прикрывала её, не запирая.

Он вошел без стука.

И замер. Не притворно, а по-настоящему. Картина, открывшаяся ему, была достойна кисти великого мастера эротического искусства.

Олеся стояла спиной к нему, всего в паре шагов, вытирая длинные каштановые волосы большим махровым полотенцем. Другое, меньшее полотенце, было обернуто вокруг её тела, но сидело оно опасно низко. Оно едва прикрывало верхнюю часть её ягодиц, открывая взгляду всю длину её стройных, чуть загорелых ног, гладких и блестящих после горячей воды. Влажная кожа на её спине и плечах лоснилась в мягком свете единственной лампочки, и он видел, как под ней перекатываются мышцы, когда она поднимала руки, чтобы расправить волосы.

Она была так близко, что он чувствовал запах её шампуня — тот самый, простой, цветочный аромат, который теперь будет навсегда ассоциироваться у него с этим запретным моментом. Он слышал её дыхание, видел, как поднимаются и опускаются её плечи.

Олеся, почувствовав движение воздуха или просто уловив его присутствие краем сознания, обернулась.

Сначала на её лице было просто удивление. Затем оно сменилось шоком, а потом — паническим, всепоглощающим смущением. Она ахнула, инстинктивно рванулась, чтобы натянуть полотенце повыше, но его край зацепился за ручку старой тумбочки. Резкое движение сорвало и без того ненадежную конструкцию. Полотенце сползло вниз, упав к её ногам мягким, влажным хлопком.

Она застыла на долгую, бесконечную секунду, совершенно обнажённая, перед ним. Её тело, которое он до этого видел лишь угаданным под одеждой или мелькнувшим в разрезе халата, теперь было выставлено перед ним во всей своей ослепительной, зрелой красоте.

Высокая, упругая грудь, которую он так часто представлял, теперь была реальна — тяжёлые, полные полушария с тёмно-розовыми, набухшими от холода или возбуждения сосками, которые смотрели прямо на него. Тонкая, изящная талия, плавно переходящая в соблазнительный, крутой изгиб бедер. Аккуратный, чуть выпуклый живот. И там, внизу, между стройных ног, — влажный после ванны тёмный треугольник волос, скрывающий самое сокровенное.

«Выходи!» — выдохнула она, но её голос был беззвучным шёпотом, скорее вздохом. Она не бросилась прикрываться, не заслонилась руками. Она стояла, парализованная стыдом и чем-то ещё... чем-то, отчего её грудь высоко вздымалась, а соски стали твёрдыми, как камешки, болезненно торчащими.

Марк не вышел. Он не отвернулся. Он не мог. Его взгляд, тяжёлый, обжигающий, физически ощутимый, медленно скользил по ней, с ног до головы и обратно, изучая, запоминая каждую родинку, каждый изгиб, присваивая. Он пил её наготу, как накануне пил вино — медленно, смакуя, позволяя каждой детали проникнуть в самое нутро.

«Прости, » — наконец произнёс он, и его голос был на удивление спокоен, даже ласков, что контрастировало с бурей, бушевавшей в его крови. «Я думал, тут свободно...»

Он сделал шаг вперёд. Не к ней, а к раковине, будто собираясь умыться. Но этот шаг сократил дистанцию между ними до минимума. Теперь он был так близко, что мог дотронуться до неё. Он видел каждую капельку воды на её коже, дрожь, пробегавшую по её телу.

«Хотя...» — он продолжил, и его глаза снова встретились с её глазами, полными паники и какого-то тёмного, запретного интереса. «Кто бы мог подумать, что у Алексея такая... шикарная женщина».

Он произнёс это не как комплимент, а как констатацию факта. С лёгкой, почти отеческой ноткой, от которой слова приобрели особую, развращающую силу. Он говорил о ней, как о вещи, как о произведении искусства, которое досталось не тому ценителю.

Олеся сглотнула. Её руки дрожали, но она всё ещё не поднимала полотенце. Её тело, преданное ею самой, словно замерло в ожидании. Ожидании его прикосновения? Его осуждения? Его следующего хода? Она сама не знала.

«Закрой... глаза...» — прошептала она, но в её голосе не было силы. Это была скорее мольба, чем приказ.

«Зачем?» — мягко парировал он. Его взгляд снова упал на её грудь, и она почувствовала, как под этим взглядом соски наливаются ещё сильнее, становятся почти болезненно чувствительными, посылая острые, сладкие импульсы прямо в низ живота. «Стыдиться такого тела — преступление. Ты должна им гордиться. Ты создана для того, чтобы мужчины сходили с ума. Чтобы они теряли голову. Чтобы они готовы были на всё, лишь бы коснуться тебя».

Он наклонился. Медленно, очень медленно, давая ей время отпрянуть, закричать, закрыться. Но она не двигалась, загипнотизированная его словами, его близостью, запахом его тела, своим собственным позором, который странным образом превращался в мощнейший афродизиак.

Он поднял полотенце с пола. Но вместо того чтобы протянуть его ей, он сам, легким, почти ритуальным движением, накинул его ей на плечи. Его пальцы, намеренно медленно, коснулись её обнажённой кожи у ключицы. Прикосновение было мимолётным, длиною в секунду, но обжигающе-нежным, как поцелуй. Электрический разряд пронзил её от этого места до самых кончиков пальцев ног.

«Вот так, » — сказал он, его губы оказались в сантиметре от её уха. Его горячее дыхание обожгло мочку, и она содрогнулась. «Теперь ты прикрыта. Но я уже всё видел, Олеся. И я этого никогда не забуду».

Он выдержал паузу, длинную, мучительную паузу, позволяя этим словам проникнуть в самое её нутро, закрепиться там, стать частью её.

«И, думаю, ты тоже».

С этими словами он развернулся и вышел из ванной, закрыв за собой дверь с тихим, но неумолимым щелчком.

Олеся стояла ещё несколько минут, не в силах пошевелиться, с полотенцем на плечах и с бешено стучащим сердцем. Её кожа горела в тех местах, где касался его взгляд. Там, где коснулись его пальцы, осталось жгучее, пульсирующее пятно. Стыд боролся в ней с чем-то другим — с щемящим, томным, порочным возбуждением, которое разливалось по телу горячей, липкой волной. Он видел её. Всю. Ему понравилось. Более того, он заставил и её увидеть себя его глазами — не как невесту, не как скромную девушку, а как «шикарную женщину», как объект вожделения.

Она медленно, на автомате, завернулась в полотенце и вышла в коридор. Он никуда не ушёл. Он стоял у окна в своей комнате, дверь была приоткрыта. Он смотрел в тёмное стекло, в его отражении мелькнула её фигура. И он улыбнулся. Тихо, всего лишь уголками губ. Но этой улыбки было достаточно.

Олеся почти бегом бросилась в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. Она провела рукой по своему телу, по тому самому месту на ключице, где коснулись его пальцы. И содрогнулась, почувствовав, как между ног стало влажно и горячо, как пульсирует там, внизу, требуя внимания.

Он был прав. Она этого никогда не забудет. И она поняла с ужасом и восторгом, что всё только начинается.

________________________________________

ГЛАВА 3: ТАНГО СТРАСТИ

Прошло три дня после инцидента в ванной. Три дня мучительного, сладкого ада, когда Олеся старалась избегать Марка, но её тело, казалось, наоборот, искало его присутствия. Каждый скрип половицы заставлял её вздрагивать, каждый звук его голоса — прислушиваться. Она ловила себя на том, что в постели, рядом с Алексеем, она закрывала глаза и представляла не его, а другого. Другие руки, другой запах, другой рот. Стыд сжигал её изнутри, но остановиться она не могла. Её тело уже принадлежало Марку, и оно требовало своего хозяина.

Вечером Пётр, желая развеять домашнюю скуку, достал свой старый патефон и несколько потрёпанных пластинок. «Вот, в наше время умели музыку делать!» — весело бубнил он, ставя что-то бодрое и советское.

Марк, наблюдавший за этим из своего кресла, вдруг поднялся. «Пётр Николаевич, а не против вы, если я научу Олесю одному старому танцу? Из той же оперы, что и вино».

Пётр махнул рукой. «Да ради бога! Развлекайтесь! Я пойду, телевизор посмотрю».

Олеся хотела возразить, сказать, что устала, что не хочет, но слова застряли в горле. Марк уже подошёл к патефону, снял иглу с пластинки и поставил свою — ту самую, с записью Астора Пьяццоллы, которую он привёз с собой. Комнату заполнили страстные, томные, полные тоски и животного огня звуки бандонеона.

«Танго, » — сказал Марк, поворачиваясь к ней. В его глазах горели те самые огни, что были в музыке. «Танец страсти, ревности и запретной любви. Идеально для нас, не находишь?»

Он не ждал ответа. Он подошёл к ней, и его рука легла на её талию — твёрдо, властно, без тени сомнения. Даже через ткань платья она чувствовала жар его ладони.

«Положи руку мне на плечо, » — скомандовал он тихо, но так, что ослушаться было невозможно.

Она послушалась. Её пальцы коснулись ткани его рубашки, и она почувствовала под ней твёрдые, горячие мышцы. Её бросило в дрожь.

«Другую — в мою руку».

Он взял её ладонь, его пальцы сомкнулись вокруг её пальцев. Его хватка была сильной, уверенной, собственнической.

«Основное положение — закрытое. Мы близко. Очень близко».

Он притянул её к себе. Сначала между ними оставалось несколько сантиметров, но затем, подчиняясь ритму и его железной воле, их тела соприкоснулись. Её грудь, высокая и упругая, прижалась к его груди. Её бёдра почти касались его. Она чувствовала каждую мышцу его тела, каждое движение, каждое биение его сердца.

«Расслабься, Олеся, » — его голос прозвучал прямо у её уха, горячий шёпот, смешавшийся со страстной музыкой. «Перестань бороться. Ты создана для страсти, а не для скромных танцев вроде вальса. Танго — это твой танец. Это танец женщины, которая знает себе цену. Которая умеет отдаваться и властвовать одновременно».

Он повёл её. Его шаги были чёткими, уверенными, как удары сердца. Он заставлял её двигаться, то притягивая к себе резко, почти грубо, заставляя её тело вжиматься в него, то отдаляя, чтобы затем снова притянуть ещё ближе. С каждым движением он стирал дистанцию, которую она пыталась сохранить.

И тогда она почувствовала это. Сначала лёгкое, почти невесомое давление. Затем, по мере того как танец становился всё более чувственным и агрессивным, всё более отчётливое. Твёрдый, упругий бугорок в области его паха упирался ей в нижнюю часть живота, прямо в то место, которое уже горело и пульсировало от его близости.

Она попыталась отодвинуться, создать хоть миллиметр пространства между ними, но его рука на её спине, лежавшая плашмя и прижимавшая её к нему, была как железный обруч, не допускающий возражений.

«Не убегай, » — его губы почти коснулись её мочки уха. Его дыхание стало чуть тяжелее, прерывистее, и она чувствовала его жар на своей коже. «Это естественно. Ты красивая женщина. Я — мужчина. Музыка... страсть... Разве ты не чувствуешь то же самое?»

Она чувствовала. О, как она чувствовала! Влага струилась по её внутренней стороне бедра, пропитывая тонкие хлопковые трусики, делая их мокрыми и липкими. Смутное тепло внизу живота разгоралось в настоящий пожар. Её собственная плоть предавала её, отвечая на его возбуждение с готовностью, от которой у неё самой кружилась голова.

«Это... это неправильно, Марк...» — выдохнула она, пытаясь сохранить остатки разума, но её тело, её бёдра, уже двигались в такт его толчкам, сами собой, подчиняясь ритму танца и его воле. Её грудь, налитая и чувствительная, тёрлась о его грудь, заставляя соски твердеть и ныть от желания, чтобы их коснулись, сжали, взяли в рот.

«Правильно — это скучно, Олеся. Правильно — это то, что заставляет тебя краснеть и отворачиваться. А то, что ты чувствуешь сейчас... это — жизнь. Настоящая, полнокровная, дикая жизнь».

Он сделал резкое, короткое движение бёдрами, прижав её к себе так плотно, что она почувствовала каждый сантиметр его эрекции — длинной, твёрдой, пульсирующей сквозь ткань брюк. Это было откровенное, неприкрытое заявление о его желании. Она вскрикнула — тихо, подавленно, приглушив звук в его груди.

«Вот видишь?» — он прошептал, его рука на её спине опустилась чуть ниже, почти касаясь ягодиц, поглаживая их через ткань платья. «Твоё тело понимает. Оно хочет этого. Оно хочет, чтобы его взяли, подчинили, заставили танцевать под чужую дудку. Под мою дудку».

Музыка достигла своего апогея — страстного, драматичного крещендо. Марк резко отклонил её назад, в классическом падении танго. Она повисла на его руке, полностью отдавшись ему, доверив ему всё своё тело, всю свою тяжесть. Её грудь высоко вздымалась, соски торчали сквозь ткань, губы были приоткрыты, глаза затуманены, почти бессознательны. Он склонился над ней, его лицо было так близко, что она видела каждую чёрточку, каждый лучик в его глазах, чувствовала его горячее дыхание на своих губах.

«И оно будет танцевать, Олеся, » — прошептал он, и в его голосе звучала уже не просьба, не надежда, а обещание. Непреложное, как судьба. «Только под мою».

Он медленно поднял её. Музыка стихла. В комнате воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым, прерывистым дыханием. Его руки всё ещё держали её. Её тело всё ещё прижималось к его телу, не в силах отделиться.

Она вырвалась. Резко, почти побежала к двери. Но на пороге обернулась. Её взгляд, полный смятения, стыда и невыносимого, всепоглощающего возбуждения, встретился с его взглядом — спокойным, уверенным, полным абсолютной, безграничной власти.

«Это был всего лишь танец, Олеся, » — сказал он, и его губы тронула лёгкая, победоносная улыбка. «По-дружески».

Она выскочила из комнаты. Но он знал. Она знала. Это не было «по-дружески». Это была первая открытая битва, и он её выиграл. Её тело ответило ему. Оно признало его власть. И теперь она не сможет этого забыть. Так же, как и он не забудет, как её упругая грудь прижималась к нему, как её бёдра подчинялись его ритму, как она дрожала в его руках. Танец закончился. Но их танец только начинался.

________________________________________

ГЛАВА 4: ПЕРВОЕ ПРЕДАТЕЛЬСТВО

Прошла неделя после танго. Семь дней, в течение которых Олеся не могла есть, не могла спать, не могла нормально дышать. Тело Марка стало навязчивой, всепоглощающей идеей — его запах, въевшийся в ноздри, его руки на её талии, твёрдая, пульсирующая мужественность, которую она ощутила в том танце. Она пыталась вернуться к «нормальной жизни» — ходила на работу в библиотеку, встречалась с Алексеем, улыбалась ему, позволяла целовать себя. Но его поцелуи стали казаться пресными, как вчерашний хлеб, его прикосновения — неумелыми и робкими, как у ребёнка. Всё в нём теперь казалось ей недостаточным, слишком простым, слишком скучным для той бури, что разбудил в ней Марк.

Алексей, ничего не подозревавший, как-то вечером пожаловался: «Ты какая-то далёкая, Олесь. Как будто не здесь». Она отмахнулась, сказала, что устала. Но правда была в том, что она была очень даже «здесь». Её мысли были там, в гостиной дома Петра, где стоял патефон, где пахло его парфюмом и разлитым в воздухе желанием.

Марк же действовал с хирургической точностью и терпением паука. Он не искал с ней встреч, не пытался заговорить первым. Он просто был. Его присутствие в доме было постоянным, незримым, но всепроникающим напоминанием. Он ловил её взгляд через стол и медленно, почти незаметно, проводил языком по нижней губе, и этот простой жест заставлял её сердце пропускать удар, а между ног — становиться влажно. Он «случайно» касался её руки, передавая соль за ужином, и его пальцы задерживались на её коже на секунду дольше необходимого, оставляя после себя горящий след. Он был пауком, плетущим невидимую паутину, и она уже запуталась в ней по уши, не имея ни сил, ни желания вырываться.

Кульминация наступила в пятницу. Пётр уехал к друзьям играть в домино на ночь, Алексей — на очередную «запланированную встречу» с друзьями, которая, судя по всему, должна была затянуться до утра. Дом опустел, погрузился в тревожную, звенящую тишину. Олеся сидела на кухне, пила чай и смотрела в тёмное окно, но не видела ничего, кроме собственного отражения — разгорячённого, взволнованного, с глазами, полными ожидания.

Она услышала его шаги. Лёгкие, уверенные. Он вошёл на кухню, прошёл к плите, налил себе чай. На нём была простая белая футболка, обтягивающая широкие плечи и рельефный торс, и мягкие спортивные штаны. Он пах свежим душем и чем-то бодрящим, мятным — запах чистоты и силы.

«Один дома?» — спросил он, прислонившись к кухонному столу рядом с ней. Его бедро оказалось в считанных сантиметрах от её плеча. Она чувствовала исходящее от него тепло.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Её сердце колотилось так, что, казалось, его грохот слышен во всём доме.

«Скучно, наверное, » — продолжил он, его голос был спокоен, но в тёмных глазах плясали черти. «Молодая, красивая девушка... одна в пятничный вечер. Непорядок».

«Я не одна, » — прошептала она, и голос предательски дрогнул. «Ты здесь».

«Да, я здесь».

Он отставил кружку. Тишина в доме стала оглушительной, ватной. Она слышала тиканье часов в гостиной и собственное прерывистое дыхание.

«Марк...» — её голос сорвался. Она подняла на него глаза. В них была мольба. Но о чём? Чтобы он остановился, пока не поздно? Или чтобы он продолжал, чтобы довёл её до края, с которого она так боялась, но так жаждала упасть?

Он смотрел на неё, не мигая. Его взгляд был тяжёлым, гипнотическим, проникающим в самую душу.

«Я не могу больше, » — вырвалось у неё, и это была чистая, абсолютная правда. Напряжение, копившееся неделями, достигло критической точки. Стыд, страх, долг перед Алексеем — всё это было сметено одной всепоглощающей, дикой волной желания.

Она резко встала, отодвинув стул так, что он с грохотом отъехал назад. И прежде чем страх успел вернуться, прежде чем голос разума успел крикнуть «остановись!», она сделала шаг вперёд, схватила его за лицо обеими руками и притянула к себе, прижав свои губы к его.

Первый поцелуй был отчаянным, неумелым, полным накопившегося напряжения и вырвавшейся на свободу страсти. Она просто прижалась к нему, её губы были сухими, дрожащими, но в этом жесте была вся она — растерянная, испуганная, но готовая на всё.

Марк не шелохнулся целую секунду, давая ей прочувствовать этот момент, осознать, что этот шаг — её собственный выбор. Её инициатива. А затем... затем он ответил.

Его руки взметнулись и вцепились в её волосы, откинув её голову назад, чтобы получить лучший доступ. Его поцелуй не был нежным. Он был властным, требовательным, голодным. Его язык, горячий и настойчивый, грубо вторгся в её рот, исследуя, завоевывая, помечая каждый миллиметр как свою территорию. Он целовал её не как любовник, а как хозяин, вступающий во владение.

Олеся издала тихий, задыхающийся стон и повисла на нём, её руки обвились вокруг его шеи, пальцы впились в его волосы. Её тело прижалось к его телу всем весом, и она снова почувствовала ту самую твёрдость в его паху, но теперь уже без слоёв одежды, отделявших их в танце. Он был огромным, твёрдым, пульсирующим, и он упирался прямо в её лоно, в то самое место, которое горело и требовало, вызывая волну спазматического, почти болезненного удовольствия.

Его руки скользнули вниз, с её волос на плечи, затем на спину, и, наконец, одна из них грубо, почти по-хозяйски, сжала через ткань платья её правую грудь. Его ладонь была большой, сильной, она почти полностью охватила её пышную плоть. Он сжал её, и боль, смешанная с невероятным, запредельным наслаждением, заставила её оторвать губы от его и глухо, сдавленно вскрикнуть.

«Мы не должны...» — прошептала она, пытаясь отстраниться, сделать хоть что-то, чтобы остановить этот водоворот, но её тело не слушалось. Её бёдра сами, помимо воли, тёрлись о его член, ища большего контакта, большего давления. Её грудь выгибалась навстречу его руке, умоляя о новых прикосновениях.

«Должны, » — перебил он её, его голос был хриплым от страсти, почти неузнаваемым. Его большой палец через ткань платья нашёл её сосок и начал тереть его круговыми, давящими движениями. Олеся закатила глаза, ещё один, более громкий и откровенный стон вырвался из её груди. Она была так возбуждена, так мокра, что чувствовала, как влага пропитывает трусики и начинает стекать по внутренней стороне бедра. Она готова была расплавиться прямо здесь, на кухонном полу, в его руках.

«Алексей... Пётр...» — пыталась она протестовать, но это звучало уже как пустая формальность, как последняя, жалкая попытка удержаться за реальность.

«Они не узнают, » — он прошептал ей в самые губы, прежде чем снова захватить её рот в очередном поцелуе, ещё более глубоком, ещё более властном. Его рука продолжала сжимать её грудь, мять её, играть с соском, заставляя её тело извиваться в его объятиях. «Это между нами. Мы же... друзья».

Это слово, «друзья», прозвучало в тот момент самой грязной, самой развратной шуткой, какую только можно было придумать. И от этого её возбуждение взлетело до небес, до какого-то запредельного уровня. Она была его соучастницей. Его партнёршей по преступлению против всех норм. И это осознание пьянило сильнее любого вина.

Он оторвался от её губ, и его рот переместился на её шею. Он покусывал, сосал, всасывал её кожу, оставляя тёмные, влажные следы — засосы, которые ей придётся скрывать от Алексея. Она чувствовала каждый укус как электрический разряд, идущий прямо в низ живота. Его рука, наконец, скользнула под подол её платья, и его пальцы, горячие и чуть шершавые, коснулись обнажённой кожи её бедра. Он гладил её, поднимаясь всё выше, к самому краю трусиков.

«Марк, пожалуйста...» — её просьба была полна отчаяния, но это была просьба не остановиться, а... продолжить. Завершить то, что они начали.

«Пожалуйста, что, Олеся?» — он прошептал, его пальцы уже нащупали край её простых хлопковых трусиков, влажных насквозь. «Скажи мне. Скажи, чего ты хочешь».

Она не смогла ответить. Слова застряли в горле, задавленные стыдом и желанием. Вместо этого она схватила его за рубашку и снова притянула к себе для поцелуя, дикого, безудержного, отвечая ему той же монетой — её язык яростно сплёлся с его, её зубы слегка прикусили его нижнюю губу, оставляя отметину.

Это было всё, что ему нужно было знать. Его пальцы впились в резинку её трусиков, готовясь сорвать их.

В этот момент на улице резко затормозила машина, и послышался громкий, пьяный смех Петра. Они возвращались. Раньше, чем ожидалось.

Олеся отпрянула от него, как ошпаренная, её глаза расширились от животного ужаса. Дыхание сбилось, сердце, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Марк же, напротив, остался поразительно спокоен. Он просто поправил свою рубашку, одёрнул её, его дыхание выравнивалось на глазах с пугающей быстротой.

«До завтра, Олеся, » — тихо сказал он, его взгляд был тёплым, почти ласковым, но в нём горело обещание неминуемого продолжения. «Наш... дружеский секрет».

Она, вся дрожа, с распухшими, припухшими от поцелуев губами и горящими, как в огне, щеками, кивнула и почти бегом бросилась в свою комнату, чтобы привести себя в порядок, пока Пётр и Алексей не вошли в дом.

Марк же остался стоять на кухне в тишине. Он поднёс пальцы к своим губам, как бы смакуя её вкус, который всё ещё оставался на них, и медленно, победно улыбнулся. Первая линия была пересечена. Она сама сделала первый шаг. Теперь он знал — её сопротивление сломлено окончательно. Впереди были новые, ещё более откровенные, более изощрённые «уроки». И она, его мать, была готова стать его самой прилежной, самой послушной ученицей.

________________________________________

ГЛАВА 5: УРОК ЧУВСТВЕННОСТИ

После того поцелуя на кухне прошло три дня. Три дня мучительного, сладкого ожидания, украдких взглядов, случайных прикосновений и тяжёлого, как патока, напряжения, витавшего в воздухе между ними. Олеся жила как во сне, её тело помнило каждое мгновение той ночи — его жадные губы, его сильные руки на своей груди, его твёрдый член, упиравшийся в её живот. Она ловила себя на том, что посреди рабочего дня в библиотеке, перебирая карточки, её рука непроизвольно поднималась к губам, чтобы коснуться места, которое он целовал.

Она пыталась быть «нормальной» с Алексеем, но он казался ей теперь плоским, неинтересным, почти чужим. Его разговоры о работе, о футболе, его простые, неуклюжие ласки — всё это вызывало у неё глухую тоску и раздражение. Её вкусы, её желания изменились. Её тело, разбуженное Марком, требовало другой, более острой, более изысканной пищи.

Вечером в воскресенье Пётр и Алексей уехали на рыбалку с ночёвкой. Олеся осталась дома одна. Вернее, не одна. Марк был в своей комнате. Она знала, что он там. И он знал, что она здесь. Это знание висело между ними тяжёлым, сладким, невыносимым грузом.

Она сидела в гостиной и пыталась читать, но буквы прыгали перед глазами, сливаясь в одну сплошную линию. Каждый нерв был обнажён. Вдруг дверь в комнату Марка открылась. Он вышел. На нём были только спортивные штаны, сидящие так низко на бёдрах, что был виден рельеф мышц нижнего пресса и та самая тёмная дорожка волос, уходящая под резинку. Верх был обнажён — широкие плечи, мощная грудь, покрытая лёгкой, чуть заметной растительностью, плоский, как доска, живот. Он выглядел расслабленным, домашним, но в его глазах горел тот самый голодный огонь, от которого у неё подкашивались колени.

«У тебя болит спина», — сказал он. Это было не вопросом, а утверждением.

Олеся вздрогнула, будто её застали за чем-то постыдным. «Как... Как ты узнал?»

Он улыбнулся той самой, сводящей с ума улыбкой. «Я вижу, как ты сидишь. Ссутулилась. День в библиотеке за картотекой?» Он подошёл ближе, и его близость заполнила всю комнату, вытеснив воздух. «Ложись на диван. Я помогу».

«Нет, Марк, не надо...» — попыталась она возразить, но её голос звучал слабо, неубедительно, как писк комара. Её тело, её предательское тело, уже с готовностью, с нетерпением откликалось на его команду. Соски затвердели, упершись в ткань платья, между ног запульсировало знакомое тепло.

«Ложись, » — повторил он мягко, но так, что ослушаться было невозможно. Его взгляд не оставлял места для споров, он был приказом.

Она, покорная, как во сне, легла на диван лицом вниз. Старые пружины жалобно скрипнули под её весом. Она слышала, как он подошёл, как сел на край дивана рядом с её бёдрами. От него исходило ощутимое, почти физическое тепло.

Сначала она почувствовала лишь жар его ладоней через тонкую ткань её домашнего платья. Он положил руки на её поясницу и начал медленно, плавно разминать напряжённые мышцы. Его пальцы были удивительно сильными, знающими, профессиональными. Они находили каждый узел, каждую уставшую мышцу и мягко, но настойчиво разминали их, заставляя боль уходить.

«Расслабься, » — его голос прозвучал тихо, интимно, он был очень близко, у самого её уха. «Отдай мне своё тело. Доверься мне».

Она не могла не расслабиться. Его прикосновения были магическими. Напряжение уходило, заменяясь приятной, тяжелой истомой, разливающейся по всему телу. Она издала тихий, непроизвольный стон удовольствия, уткнувшись лицом в подушку.

«Вот так, » — одобрительно прошептал он. Его руки начали подниматься выше, к её лопаткам, затем к плечам. Каждое движение было выверенным, каждое прикосновение — целенаправленным. Он не просто мял мышцы, он ласкал её тело, заставляя его пробуждаться, петь, откликаться на каждое движение.

Затем его пальцы нашли застёжку её платья на спине.

Олеся напряглась, всё тело превратилось в комок нервов. «Марк...»

«Тише, » — его губы почти коснулись её уха, горячее дыхание обожгло кожу. «Я не сделаю ничего, чего ты не захочешь. Но массаж через ткань — это варварство. Это всё равно что пить то вино из гранёного стакана, не смакуя. Доверься мне».

Щелчок. Застёжка расстегнулась. Его пальцы осторожно раздвинули ткать, обнажив её спину. Кожа на спине была нежной, гладкой, с лёгким золотистым оттенком. Она почувствовала прохладу воздуха и тут же — жар его ладоней, прикоснувшихся к её обнажённой коже.

Она ахнула. Прикосновение было настолько прямым, настолько интимным, что по её коже побежали мурашки, волоски на руках встали дыбом. Его руки, теперь уже без преград, скользили по её спине, втирая в кожу какое-то масло с тонким, древесным, мускусным ароматом. Оно пахло им. Его силой. Его властью. Его желанием.

Его пальцы опустились к пояснице, массируя крестец, затем скользнули ниже

Продолжение следует

Больше моих рассказов вы найдёте в моём профиле здесь, на BestWeapon.

Я Создала новую страничку на Бусти, для тех кому не нравится телеграмм : boosty.to/tvoyamesti2

А также подписывайся на наш Telegram-канал, там иногда интересно для всех и полезно:

https://t.me/tvoyamesti_club

Или пишите мне на почту: tvoyamesti@gmail.com

Личный Телеграмм для связи и вопросов: @tvoyamesti (скопировать и вставить в поиск)