— Сержант на патрулировании периметра, — в словах дежурного КПП средних лет слышался профессионализм, безразличие и недосып. — Внеплановая проверка дальнего радиолокационного модуля. Должен вернуться к вечеру.

Я промолчала. Только сцепила пальцы на лямке рюкзака. Муж писал в позапрошлом письме, что пробудет в части весь сегодняшний день.

— Я подожду здесь, на КПП, — отчеканила я.

Дежурный коротко глянул на меня — и снова уставился в монитор:

— Как будто у вас есть выбор. Гостевых помещений у нас нет. Вы первый гражданский здесь за пять лет.

Он снял трубку стационарного телефона, нажал одну кнопку, негромко сказал: «К нам пожаловал гражданский, жена сержанта Васильева. Ждёт мужа на КПП». Выслушал ответ, несколько раз произнёс «так точно» — видимо, отвечал на вопросы, — потом бросил «есть» и повесил трубку.

Я села за небольшой столик в углу — приспособленный, видимо, для обеденных перерывов, — и посмотрела на часы. До вечера оставалось тридцать минут.

Мобильной связи не было.

— --

Спустя час моего пребывания здесь, в помещение со стороны части вошёл статный темноволосый мужчина лет тридцати. На погонах были звёзды — кажется, майор.

Дежурный поднялся, вытянувшись по стойке «смирно», но мужчина почти сразу его осёк:

— Вольно.

Я тоже приподнялась, не зная, положено ли мне вставать.

Увидев меня, он на секунду приподнял брови. Одним незаметным, скользящим движением оглядел с ног до головы — и, кажется, остался доволен. Доволен чем?

— Какую же красоту прятал Васильев, — негромко произнёс он, будто бы себе.

Я не знала, как реагировать, опустилась обратно на стул и промолчала.

Он сел напротив, положив руки на стол:

— Майор Соболев, командир части.

— Алёна.

— Давайте сразу, Алёна. С вашим мужем всё в порядке. Волноваться не о чем.

Я с сомнением кивнула.

— Связь с его группой временно потеряна. Скорее всего, сел аккумулятор в рации. Или метель глушит сигнал. Возврат задерживается.

Я молчала, сильнее сжимая лямку рюкзака.

— Обратно сегодня не уедете, — продолжил он, глядя в окно на сплошную белую стену. — Вездеход пойдёт, только когда погода наладится. Ближайший посёлок — девяносто километров зимником. В минус сорок и по такой пурге вы туда не дойдёте. И я вас не отправлю.

Я понимала: оставить меня в лесу на съедение зверям он не мог. Скорее всего, предложит переждать в части. Решение, нарушающее устав, но самое разумное. Человеческое.

И всё равно внутри царапнуло.

Меня волновал муж. Всё ли с ним хорошо? Севший аккумулятор — ну серьёзно? Как можно было не предусмотреть?

Я подняла глаза на майора.

Он сидел напротив, спокойный, с тяжёлыми руками на столе. Смотрел на меня — уже не в окно. Внимательно, будто оценивая. На секунду взгляд задержался на волосах, скользнул ниже и снова вернулся к лицу.

— Ночевать вам где-то надо, — сказал он уже другим тоном — деловым, будто подводил черту. — Гостевых комнат у нас нет. Вообще. Весь личный состав спит в казарме. Других отапливаемых помещений на объекте нет.

Он выдержал паузу.

— Есть свободная койка. Угловая, нижняя. Занавеситесь простыней — и никто вас не увидит. Приказ я отдам.

Я молчала, переваривая.

Казарма.

Я представила себе это: длинное помещение, ряды коек, взвод мужиков, которые будут лежать в темноте и слушать, как я дышу. И простыня. Тонкая, хлипкая простыня между мной и ними.

Муж писал, что их там двадцать. Двадцать мужиков.

— Устраивайтесь пока, — добавил он мягче. — Место найдёте, вам покажут.

Он чуть заметно улыбнулся. Не мне. Чему-то своему. И от этой улыбки стало неуютно.

— --

— Ваш паспорт, пожалуйста.

В помещении, куда направил майор, находились двое — явно моложе меня. Здесь, по его словам, должны были внести мои данные в список. Для безопасности.

Встретили они меня без особого удивления — видимо, уже были в курсе. Однако это не помешало им смотреть на меня так, будто я сошла с картинки мужского журнала.

Худой солдат — рядовой по званию, противный, в засаленном кителе, — взял из моих рук паспорт, открыл разворот с фотографией и замер в ожидании.

— Диктуй, — сидевший за столом ефрейтор в очках взял ручку, не сводя с меня довольных глаз.

— Васильева Алёна Евгеньевна. Двадцать пять лет. Замужем. Муж: Васильев Сергей.

Ефрейтор оживился:

— Так вы жена нашего сержанта? Вот удача-то.

Я их почти не слышала.

Все мысли были о муже. Как можно было так меня подставить? Почему нельзя было хотя бы письмо оставить? Как вообще можно уйти в наряд, не проверив прогноз погоды?

Я была вне себя. Злость кипела, и вместе с ней — страх. Всё ли с ним хорошо?

И ещё эта улыбка их командира.

Мне вернули паспорт.

— Диктуй следующие данные.

— Волосы каштановые, длинные, прямые. Глаза зелёные...

Ефрейтор записывал, но глаза его были не в бумагах. У меня пересохли губы. Я провела верхней губой по нижней, смачивая их. Даже это не прошло мимо его взгляда.

— Раздевайтесь, Алёна.

— Что?

Ефрейтор смотрел на меня так, будто ничего странного не сказал. Разве что с долей ехидства.

— До нижнего белья. Нужно провести процедуру взвешивания. Понимаете, Алёна, мы тут не делим личный состав на мужчин и женщин. Все едины. Стандартные процедуры.

— Для взвешивания?

— Чтобы ничего не мешало, — добавил он, чуть растягивая слова. — Одежда добавляет вес. Нам нужны точные данные. К тому же сразу после всех процедур вам выдадут форму. В гражданском нельзя передвигаться по территории.

И какие у меня варианты? Послать их к чертям? На КПП ночью холодно спать, даже в куртке. Путь к тёплому помещению и еде лежит через этих двоих.

Я сняла свитер и тёплые джинсы, аккуратно сложила на рядом стоящий стул.

Их взгляды споткнулись.

Длинные стройные ноги в чулках, доходящих до середины бедра. Узкая талия. Чёрное кружево трусиков — полупрозрачных, сквозь которые угадывался тёмный треугольник внизу живота, манящий, аккуратно выбритый. Лифчик плотно облегал грудь третьего размера, соски затвердели от холода и проступали сквозь тонкую ткань. Выше — длинная шея, влажные губы и ярко-зелёные глаза, смотревшие на них растерянно и беззащитно.

По коже побежали мурашки. То ли от холода, то ли от их взглядов — липких, ощутимых почти как прикосновение.

Я надеялась на мизерный шанс, что где-то поблизости найдётся место, где мы с мужем сможем уединиться после долгой разлуки. Потому и надела это бельё. Сюрпризом. Но вокруг, как выяснилось, только лес. И теперь я стояла перед ними — раздетая, в одном кружеве, и они смотрели так, будто перед ними материализовалась женщина, которую можно трахать глазами бесконечно.

Я понимала их шок. Столько времени взаперти, без женского тепла. Без порно, без связи с внешним миром. А тут я — в белье, которое ничего не скрывает, а лишь подчёркивает, пахнущая духами и женским телом, от которого за километр веет чем-то тёплым и запретным.

Рядовой сглотнул. Я видела, как дёрнулся его кадык. Рука его скользнула в карман форменных брюк, и он там, нелепо пытаясь это скрыть, сжимал член — но получалось плохо, слишком заметно.

Ефрейтор сидел неподвижно, только ручка в его пальцах замерла над бумагой. Он смотрел на мои бёдра, на кружево, на то, как чулки обтягивают ноги. Дышал он заметно глубже, чем минуту назад.

Я невольно сжалась, стараясь прикрыться. Но было видно: мысленно они меня уже трахали. Оба. Не по разу.

Я догадывалась, что они хотят выжать из этой ситуации максимум.

Отойдя от оцепенения, рядовой наклонился к ефрейтору и что-то шепнул на ухо. Тот заулыбался, не отводя от меня глаз, и кивнул.

— Алёна, вам также нужно снять лифчик.

— Что? Зачем?

— Нам необходимо замерить параметры. Обхват груди, талии, бёдер. Тоже стандартная процедура. Ничего личного.

— Я могу просто назвать цифры.

— Так не пойдёт. Мне нужно убедиться наверняка. Я не имею права заносить непроверенные данные в журнал. Ну же, снимайте. Это быстро.

— Это что, тоже для точности? Чтобы ничего не мешало?

Он ухмыльнулся:

— Именно.

Чёрт. Наглый юнец.

Я медленно завела руки за спину. От того, что мне для этого пришлось выгнуться, соски пытались вырваться сквозь тонкую ткань ещё настойчивее. Расстегнула застёжку. Лямки соскользнули с плеч. Я успела придержать лифчик рукой, стараясь не открыть грудь их взглядам. Тонкие линии плеч ещё сильнее покрылись мурашками.

Одной рукой я положила бельё на стул. Второй — как могла, прикрывала грудь, чувствуя, как соски, затвердевшие от холода, упираются в ладонь.

Я подняла глаза — в них застыло что-то между стыдом и покорностью.

— Вставайте на весы, Алёна. Не будем тратить ни ваше, ни наше время.

Не опуская рук, я медленно встала на весы. От холода меня чуть потряхивало. Рядовой приблизился, взглянул на цифры и произнёс:

— Пятьдесят килограмм.

— Совсем пёрышко.

Я молчала, чувствуя беспомощность. Всё моё существо вжалось куда-то внутрь, пытаясь отыскать защиту. Я прекрасно понимала, что всё это спектакль, но возразить не могла. Муж учил меня быть сильнее. А что я...

— А теперь пройдите к ростомеру и встаньте спиной к линейке.

Я спустилась с весов и покорно подошла к установке. Забралась на платформу, развернулась, прижалась спиной к линейке и выпрямилась. Поскорее бы всё это закончилось.

Ефрейтор, с предвкушающей улыбкой, дал следующую команду:

— Алёна, опустите руки.

— Ни за что.

Он вздохнул, как режиссёр перед актёром, с которым уже тысячу раз репетировали одну и ту же сцену:

— Это необходимость. Из-за того, что вы держите руки на груди, ваши плечи находятся в неправильном положении, и мы не можем определить ваш точный рост. Это наши должностные обязанности, не переживайте так, мы не сделаем вам больно.

Раздевать невинную девушку и так открыто наслаждаться процессом? Вряд ли это входит в ваши должностные обязанности. А у меня даже возразить нечем.

Я опустила руки.

Упругая грудь легонько дёрнулась. Два выразительных сосочка тут же приковали к себе мужские взгляды. Казалось, они только увидели свет и ещё не познали ничего порочного в этом мире — будто не тронутые никем, их хотелось сорвать. Свет подчёркивал всю натуральность форм.

Рядовой, как по команде, загипнотизированный зрелищем, пошёл выполнять свою работу. Якобы с целью дотянуться до закреплённого сверху бегунка, чтобы его опустить, он встал ко мне почти вплотную — так, что моя грудь оказалась напротив его груди, наклонил голову вверх, поднял руки и одним движением, вставая на носочки, вжался посильнее.

Я почувствовала его член — твёрдый, упирающийся мне в бедро, выше чулок, через ткань форменных брюк. Он делал вид, что занят делом, но каждое движение было продумано так, чтобы я чувствовала его как можно дольше. Вверх-вниз. Он наслаждался.

От него пахло потом, табаком и ещё чем-то тяжёлым, мужским.

В комнате стало тихо. Только его дыхание — частое, сбитое — и моё, замершее.

Я перевела взгляд на ефрейтора. Он не отводил глаз. Смотрел, как рядовой трётся об меня, и довольно улыбался.

Я ничего не могла поделать, кроме как терпеливо ждать, когда всё это закончится. Лишь отвела в сторону зажмуренное лицо, чтобы этот гад невзначай меня не поцеловал. В голове вертелась мысль: либо так, либо в холод. И обида. Обида на мужа, что он всё это допустил.

Наконец, он дёрнул бегунок вниз, опустил его мне на голову и, игнорируя моё испуганное выражение лица, хитро произнёс:

— Извините, бегунок заело. Метр семьдесят пять.

Я выдохнула. Только сейчас поняла, что всё это время почти не дышала. Рядовой отступил, а ефрейтор продолжил:

— Вы молодец, Алёна. Спускайтесь.

Провожаемая взглядами, я шагнула вниз с платформы. Грудь качнулась.

— А теперь параметры тела.

В предвкушении рядовой взял со шкафа измерительную ленту, подошёл ко мне спереди и сел на корточки — так, что мои трусики оказались напротив его лица. Чего? Неужели он решил начать снизу? Он нагло схватил меня руками за бёдра и развернул к себе. Я ойкнула — видимо, во время измерения роста почувствовал отсутствие сопротивления и набрался уверенности. Теперь его глаза смотрели прямо в мой выбритый лобок. Я услышала, как он втягивает носом воздух — жадно, с наслаждением.

Извращенец.

Я машинально подняла руки и скрестила их на груди — то ли чтобы не мешать, то ли в какой-то дурацкой попытке защититься. Словно это могло хоть как-то помочь мне справиться. Я стояла перед ним, как нашкодившая школьница, и это было ещё унизительнее.

Всё это было неприятно: ощущать его руки на своей коже, осознавать, что мною пользуются, чувствовать себя вещью.

Он ещё немного подержал пальцы на бёдрах, сжимая сильнее, чем нужно. На секунду — саму себя не понимая — я качнула тазом вперёд. Сама не знаю зачем. То ли оттого, что затекла спина. То ли оттого, что его пальцы жгли. Он это почувствовал. Дёрнул уголком рта.

Потом отпустил и взялся за ленту: начал раскручивать. Где держать её начало — было совершенно не важно, но он выбрал мою задницу. Мою задницу! Плотно прижав кончик ленты к ягодице, он крепко обхватил её ладонью, а второй рукой начал оборачивать вокруг меня сантиметр за сантиметром, и пальцы его — грязные, с обкусанными ногтями — касались каждого участка моей нежной кожи.

Достигнув второй рукой начала отсчёта, он, не убирая рук, крикнул, не оборачиваясь:

— Бёдра: девяносто два. Но я бы перемерил.

Он посмотрел на меня снизу вверх. Руки его всё ещё лежали на мне — одна на ягодице, там, где сошлась лента, другая – на бедре.

— Не надо, — поспешила я. — Всё правильно.

— Ну ладно, — бросил он и только тогда убрал руки, медленно, с явной неохотой, провёл ладонями по моей коже напоследок и встал.

Неужели он думал, что мне это нравится?

— Теперь грудь.

Он щёлкнул лентой, сматывая её, и жестом показал, чтобы я подняла руки. Я послушно выполнила просьбу, чувствуя, как глупо, наверное, выгляжу со стороны: голая, руки вверх, а этот тип ходит вокруг меня с сантиметром.

Он встал сзади, примерно в половине метра от меня. Велел не поворачиваться.

Инстинкт самосохранения кричал, что нельзя выпускать его из виду. Я попыталась повернуть голову, но в тот же момент ефрейтор, сидящий сбоку, пресёк моё движение:

— Алёна, вас же попросили не двигаться. Будьте добры, не мешайте.

Я замерла.

Сзади послышался тихий звук молнии. Сердце ухнуло куда-то вниз. Я зажмурилась. Только не это. Только не голым.

Через секунду я почувствовала, как слева по рёбрам медленно, чуть касаясь, проходятся пальцами, спускаясь всё ниже. Мурашки ударили по всему телу и отозвались в пояснице, из-за чего я невольно выгнулась. Я издала тихий звук, похожий на стон. И ненавидела себя за него.

Сзади я слышала частое сбивчивое дыхание.

Я закрыла глаза, пытаясь прогнать всё происходящее как страшный сон, но тело доказывало, что реальность жёстче любого кошмара.

Пальцы остановились на бёдрах, а после пропали.

Я открыла глаза и посмотрела на ефрейтора. Он наблюдал за моим унижением. Как режиссёр за сценой. Внимательно, чтобы каждый актёр верно выполнял свою роль.

Я смотрела на него своими зелёными глазами — и вдруг поняла, что они для него сейчас как разрешающий свет. В них была мольба, была влага, которая вот-вот прольётся слезами, и этот взгляд говорил яснее любых слов. Я сама не знала, откуда это во мне.

Ефрейтор чуть заметно кивнул. Не мне. Тому, кто сзади.

Рядовой не стал мешкать — прижался ко мне вплотную всем телом, придержав за талию, чтобы не упала.

Член. Снова его член. Я чувствую его. Но что-то было не так.

Ткани всё-таки не было.

Голая, горячая кожа прижалась к моим ягодицам — сначала мягко, потом плотнее. Твёрдый, он лёг всей длиной в ложбинку между ними, упираясь головкой в копчик. А следом прижались и яйца — плотно, прямо к самому входу. Скользкий. Я поняла: ему даже не нужна смазка. Он истекал просто от того, что трётся об меня. Я чувствовала каждую жилку внутри этого ствола.

Я дёрнулась, но он будто не заметил, и просто бесцеремонно начал разворачивать ленту передо мной.

Обеими руками он прислонил холодную ленту к груди. Завёл её за спину, переложил оба конца в одну руку и резко скрутил. Лента неприятно впилась в кожу, стянув грудь так, что она напряглась, открываясь взгляду ефрейтора во всей своей красе.

Вторую руку он положил мне на правую грудь. Я увидела, как грязные пальцы тянутся к моему соску. Двумя пальцами сжал его и покрутил — медленно, с нажимом, будто проверяя на прочность. Я почувствовала, как отозвалось внизу живота, как там, где его головка упиралась мне в поясницу, всё сжалось в тугой узел.

Я открыла рот, чтобы возмутиться, чтобы сказать хоть что-то, но в этот момент его пальцы снова сжали сосок — сильнее, и звук застрял у меня в горле. Я только выдохнула — коротко, остро.

Прежде чем я успела собраться с мыслями, он деловым тоном произнёс:

— Так не пойдёт. Нужно, чтобы соски находились ровно под лентой, иначе результаты измерения будут неточными.

Вместо того чтобы поправлять ленту, он всей своей потной ладонью обхватил мою грудь — жадно, целиком, будто взвешивая на руке, — сжал, пропуская плоть между пальцами, и старательно расположил так, чтобы сосок оказался ровно под лентой. Указательным пальцем провёл по нему, проверяя, на месте ли. Потом поменял руки и повторил то же самое с левой грудью — и снова этот жадный захват, это сжимание, будто он пробует меня на ощупь, запоминает, как моя кожа ложится в его ладонь. А я стояла и не могла произнести ни слова. Каждое его прикосновение и движение бёдрами выбивало из меня воздух, лишало воли.

У меня внизу всё заныло. Мне стало трудно стоять. Я чувствовала каждый нерв между ног. Как трусики намокают всё сильнее, как ткань противно липнет к коже. Я чувствовала, как глаза щиплет от подступающих слёз — от бессилия, от унижения, от того, что моё тело предаёт меня с каждым его движением.

— Девяносто один. А теперь талия, — услышала я его голос откуда-то издалека.

Он отпустил грудь, и я перевела дыхание, думая, что самое страшное позади. Но он не отошёл. Он просто переместил ленту ниже, к моей талии, и снова прижался — ещё плотнее, ещё наглее.

Член двигался теперь иначе — не просто лежал, а искал, тыкался, скользил ниже, туда, где трусики уже совсем промокли.

Одной рукой он держал ленту вокруг моей талии, а второй нащупал край трусиков и потянул их в сторону. Я дёрнулась, но он шикнул:

— Не двигайся. Мешает.

Я замерла. Чувствовала, как его пальцы отодвигают мокрую ткань, как холодный воздух касается там, где секунду назад было влажно и горячо от моего собственного тела.

А потом я почувствовала его головку.

Она ткнулась прямо туда — влажная, скользкая, пульсирующая. Раз. Другой. Он водил ею по самому входу, размазывая свою смазку по моей коже, по губам, которые уже давно ждали — или не ждали, я сама не знала.

Он надавил сильнее.

Головка вошла. Совсем чуть-чуть — только самый кончик. Я чувствовала, как растягивает, как пульсирует внутри, как влажно и тесно.

— Ох, — выдохнул он мне в затылок. — Какая ты там...

Я зажмурилась. Слёзы покатились по щекам.

Он двинулся глубже. Медленно, осторожно, будто пробуя. Вошёл почти наполовину и замер. Я чувствовала как внутри всё сжимается вокруг него — непроизвольно, предательски.

— Чёрт. Не кончить бы сразу.

Он двинулся ещё глубже — медленно, до самого конца, пока не упёрся лобком в мои ягодицы.

— Блять, — простонал он.

И начал двигаться.

Сначала медленно. Потом быстрее. С каждым толчком он издавал новые звуки — всхлипы, стоны, сбитое дыхание прямо в мои волосы.

— Да... Ебу эту суку, ебу...

Я вжалась лицом в ладони и чувствовала, как он трахает меня сзади, как лента всё ещё обмотана вокруг талии, как ефрейтор смотрит на нас и улыбается. Я слышала, как хлюпает моя киска. Чувствовала, как по воздуху разносится смесь мужского пота и моей смазки.

Каждое движение отдавалось во мне толчком, каждый толчок выбивал новый всхлип. Я не знала, от чего эти слёзы — от боли, от стыда или от того, что моё тело, дурацкое, неслушающееся тело, отвечало на это так, как не должно было отвечать.

— Узкая... — прохрипел он. — Как тебя муж только...

Он не договорил. Задвигался быстрее, глубже, почти выходя и снова входя до упора.

Я почувствовала, как лента ослабла на талии. Пара его резких движений, и ткань впилась в губы. Он затянул её у меня на затылке, я не успела даже дёрнуться.

— Так тише будет, — прошептал он мне на ухо. — А то слишком сладко стонешь.

В очередной раз он вошёл в меня — глубоко, сильно, и новый всхлип утонул в ткани, прижатой к губам.

Краем глаза я заметила, как ефрейтор встал из-за стола. Я дёрнулась, но рядовой только сильнее надавил на спину.

Ефрейтор подошёл поближе и достал телефон. Я увидела объектив, направленный на меня, и не могла ничего с этим сделать.

Рядовой двигался во мне — быстро, глубоко, ритмично. Каждый толчок отдавался вспышкой в глазах.

Он вошёл в последний раз — сильно, глубоко, до самого конца, вжимаясь в меня всем телом, надавив рукой до хруста в позвоночнике. Я почувствовала, как он пульсирует внутри, как горячо заливает — раз за разом, толчок за толчком, дёргая за ленту, прижатую к моим губам. Яйца вжались в меня — плотно, до конца.

— Да-а-а... — выдохнул он длинно, с наслаждением. — Принимай, блядина...

И замер.

Я стояла, не в силах пошевелиться. Чувствовала, как его сперма медленно вытекает из меня, стекает по бедру. Тёплая, липкая. Чувствовала, как дрожат колени. Чувствовала, как слёзы катятся по щекам — молча, без всхлипов, прижатые к губам лентой.

Он отпустил ленту и отстранился. Лента упала на пол. Я услышала, как застёгивается ширинка.

Ефрейтор хмыкнул, убирая телефон:

— Так и сколько талия?

— Я не смотрел. Напиши шестьдесят. — Он усмехнулся. — Я теперь другие параметры запомнил.

Рядовой кинул на пол военную форму:

— Можешь одеваться.

Я не могла пошевелиться. Я просто стояла и плакала, чувствуя, как оно всё ещё вытекает, как липнет к коже, как дрожь проходит по всему телу.

— И ещё кое-что, Алёна. Подними своё смазливое личико и посмотри сюда.

Я подняла заплаканные глаза и увидела видео на телефоне в руках ефрейтора. На экране — я. Растрёпанные каштановые волосы, голая, с замотанным ртом, которую грубо трахают сзади. Рядовой, заливающийся в экстазе. Мои слёзы. Молчаливые всхлипы в ленту.

Я смотрела на себя со стороны — и не узнавала. И понимала, что это теперь есть. Что это теперь существует без меня.

— Если расскажешь, — ефрейтор убрал телефон в карман, — это видео увидят твой муж, майор, вся часть. И не только они.

Я перевела взгляд на ефрейтора. Он улыбался всё той же улыбкой. Только теперь в ней читалось: «Я же говорил».

Я почувствовала, как ловушка окончательно захлопнулась.