Это было сложно переварить. Она, конечно, уже замечала, как он смотрит, провожает её глазами, разглядывает сверху донизу, но это казалось ей несерьёзным и глупым. В первое время она долго и упорно убеждала себя, что ей чудится, что это она ненормальная и придумывает то, чего нет. Мать не должна так думать о сыне... Но чем дальше, тем сложнее ей было себя заговаривать. Она чувствовала вину, злость и... ей было приятно. Последнее она до сих пор отрицает, пряча за другими чувствами. Какая мать в здравом уме признается хоть самой себе, что ей льстит, что её собственный сын находит её привлекательной? Как оказалось, такие были. Она нашла их в интернете, на форумах, посвящённых инцесту. Вообще, она была ошарашена тем объёмом извращений, что так легко можно найти в сети. Окунувшись в которые, она многое для себя вынесла, за один вечер узнав больше, чем за все свои тридцать с небольшим.

Ответ, которого она придерживалась, крылся в гормонах и в возрасте. Все мальчики проходят через это, особенно если растут без отца. Отсутствие отцовской фигуры как бы развязывает им руки. Не видя конкурента за внимание, они куда сильнее привязываются к матерям, нередко болея эдиповым комплексом. Каждый переносит этот период по-разному: кто-то теряет голову и тонет в своих слабостях, кто-то сам бежит от них в объятия первой попавшейся девушки, чтобы перебить ею желание к матери. Всё это она вычитала на тех форумах. И как ей казалось, у неё первый случай.

Девушки у него нет, не было и не предвидится.

Он был симпатичным мальчиком. Короткие каштановые волосы, зелёные глаза, нос с горбинкой, на носу очки. Всегда вежливый, скромный. Настоящих друзей у него не было, но общался со всеми хорошо, формально приветливо. Учился прилежно, но не отличник. Главная его проблема, по мнению матери, была в недостатке инициативы. Если дать ему задачу, то он её выполняет и сделает это хорошо, но сам он никогда не подумает за что-то взяться, если его не просили. Ещё он был слишком подозрителен. Он это не показывал, но относился ко всем окружающим всегда исходя из плохого. Даже малейший кивок в его сторону мог быть воспринят как насмешка и потом долго храниться в памяти.

Она виновата. Она была слишком либеральной к его слабостям. Он был у неё единственным, дорогим сокровищем, в которое она вкладывала всё тепло, все деньги, все возможности и всё время. Она даже отказалась от личной жизни, принеся её ему в жертву. Она ещё не старуха. Лицо свежее, черты мягкие. От природы алые, спелые губы, над верхней губой небольшая родинка. Чёткая, аккуратно подправленная линия чёрных бровей. Тонкая шея, покатые плечи. В меру стройная талия и пусть живот уже не был плоским, сильно не выделялся. Грудь тяжёлая, но всё ещё подтянутая. Плавная дуга бёдер. У неё было на что посмотреть и за что ухватиться, и многие смотрели, многие пытались.

Долгих отношений у неё не выходило. Она сама была ранена своим первым, от которого и родила сына. Он много ей обещал, вскружил молодую голову, а потом исчез. Поэтому она очень настороженно относилась к мужчинам. Лишь один смог преодолеть её скепсис и доказать всю свою серьёзность, и тогда она познакомила его с сыном, и всё закончилось. Найти контакт не удалось. Её сын страшно ревновал к пришельцу, даже пару раз лез драться. Она тогда была очень обижена на сына, пыталась его успокоить, объяснить и убедить, но его ревность было не пробить. Когда ей пришлось выбирать, она, конечно, выбрала сына. С того времени у неё уже не было отношений, ни интрижек, ни тем более серьёзных. Со временем она привыкла и сама уже сторонилась близости, считая её лишней тратой времени и эмоциональных сил. А если ей нужно было расслабиться, она помогала себе в этом сама.

Должна ли она поговорить с сыном? Она боялась этого. Где-то на границе сознания всё ещё летала успокаивающая мысль, что всё пройдёт само собой. Надо только подождать. И потом, он же просто смотрит, разве это так плохо?

По обыкновению она ходила дома очень открыто. Нередко в одном только халате на голое тело или в старой, растянутой майке с короткими шортами. Удобно, практично, откровенно. Сын, подражая такому поведению, тоже ограничивался одними шортами и редкой футболкой. Их гардероб менялся разве что зимой. Она привыкла так одеваться, привыкла, что дома ей не надо никого стесняться, и теперь, когда сын стал на неё засматриваться, она и не думала прикрыться. А ещё прикрыться значило бы полноценно признать его интерес. Гораздо легче делать вид, что ничего не происходит. Не замечать, куда именно заглядывают его зрачки и тянутся руки.

Недавно он зашёл ещё дальше. Она пошла в ванную комнату переодеваться. Дверь закрыта, но замок давно сломан. Сын всё рвался его починить, но дальше слов не шло.

Он распахнул дверь и всё. Просто стоял и смотрел, а она не знала, куда себя деть. Смотрели друг на друга как вкопанные. Мама едва успела надеть трусы.

— Ой, прости, — сказал он, будто удивившись.

— Закрой дверь, — ответила мама, опомнившись и прикрыв грудь рукой.

— Ты хоть бы предупредила, что пошла в ванную.

Она сделала шаг вперёд и закрыла перед ним дверь. Спустя пару секунд он ушёл.

Ей было стыдно. Щёки быстро окрасились. Он прекрасно знал, что она переодевается, что скоро ей выходить на работу. Он нарочно подобрал момент, чтобы она спешила и у неё не было времени отреагировать.

Уже выйдя из дома, она упёрто повторяла, что это разовая случайность. Когда долго живёшь с кем-то под одной крышей, волей-неволей увидишь его голым.

И что ей делать? Как на это реагировать? Отругать? Он уже слишком взрослый, чтобы ставить в угол. И что он может ответить? Только кивнуть и пообещать больше не вламываться. Стоит ли это обещание разговора о личных границах, что грозит перейти туда, куда ей не хотелось бы? Нет.

Были и другие случаи, и много. То он лезет обняться и будто случайно кладёт руку ей на бедро, а головой ложится на грудь, то невпопад бросает в неё комплименты. Ей оставалось только отшучиваться. Разве может мать оттолкнуть своего ребёнка?

Она видела, как у него встаёт. Как натягивается ткань шорт. Он не скрывает стояк, не прячет между ног, не заправляет за резинку, позволяя ему просто торчать. Про себя она сразу подметила, что размер был немаленький. Но, поняв, куда смотрит и что оценивает, она тут же стыдливо отвернулась, осыпав себя попрёками. Она хотела что-то сказать, хотела сделать замечание, но каждый раз безвольно мялась, не произнеся даже звука. А что ей сказать? Разве он может это контролировать? Это естественно. Он всё-таки парень, у них такое повсеместно, особенно когда в голову бьют гормоны. В конце концов, она хорошо выглядит, поэтому неудивительно, что вызывает подобную реакцию у его тела.

Спустя время она обнаружила и ещё кое-что. Он берёт её бельё. Всё грязное бельё они просто складывали в барабан стиральной машинки и, когда барабан заполнялся, запускали стирку. Так вышло, что перед стиркой она решила проверить вещи в барабане и достала свои трусы — белые, в волнистую синюю полоску. Они были влажными и чистыми. Она их не стирала, а значит, это он достал их, зачем-то отдельно постирал и положил обратно. Не сложно догадаться, что он с ними делал и почему решил отмыть после себя.

Можно ли считать чистые трусы за доказательство? Ей запретить ему мыть их? Стоит запретить даже притрагиваться к ним. Он был на учёбе, она не могла вылить на него всю злость момента, а она была очень раздражена. Но когда он вернулся уже вечером, она остыла и не смогла. Решила забыть.

Не получая отказа, не видя границ, он быстро набирался смелости, становился наглее. Перелом, который она уже не могла игнорировать, случился, когда он шлёпнул её.

Кухня у них тесная, не больше трёх полных шагов от стенки до стенки в ширину и не сильно больше в глубину. Она стояла у раковины, спиной к нему, мыла посуду после ужина. Он встал из-за стола и, проходя мимо неё, быстро и звонко шлёпнул её по заду и тут же удрал к себе в комнату. У неё перехватило дыхание. Тарелка чуть ли не вылетела из рук.

Шум воды заполнил кухню.

Бежать за ним? Отчитать? Сын не должен шлёпать свою мать... Скорее наоборот.

К этому моменту у неё тоже стали проявляться позывы. Она стала видеть, что у её сына широкие плечи, крепкий торс, немного волосатая грудь, а к пупку поднимается тёмная, колючая полоска. Стала обращать внимание на выступающие линии вен, неглубокий рельеф мышц. Её сын был определённо в её вкусе.

Она трясла головой, отрицала, старалась убежать. Жизнь становилась невыносимой. Внизу живота будто связали узел.

Раздражение. Она стала намного раздражительней, настоящей сукой. На работе от неё стали шарахаться. Коллеги шептались, шутили, что только подливала масло в огонь.

Она понимала, к чему всё идёт. Не могла не понять. Шаг за шагом. Робкие, косые взгляды крепли, становились беспардонней. Комплименты были уже не милыми признаниями в любви, а игривыми замечаниями. Его руки стали сильнее и настойчивей. Он стал всё чаще обнимать её, крепко прижимая к себе. Целовать в щёку и нарочно мазать, попадая то в шею, то в уголок губ. Её чувства стали теплей и податливей, а мысли шире и снисходительней.

Вчера она сделала то, чего сама от себя не ждала. Она зашла в душ, опустила тугие горячие струи вниз, а в голове расцвёл образ. Он стоял на коленях, его лицо прячется между её ног. Нос уткнулся в колючий лобок. Она кончила быстро. Ноги свело судорогой, она не смогла удержаться и сползла вниз.

Молчать дальше нельзя.

Откинувшись на спинку стула, она запустила пальцы в свои длинные бронзовые волосы. Виски кто-то сдавил. Глаза кололо.

С чего начать? Попросить, чтобы он перестал домогаться? «Потребовать» — звучит лучше.

Он пришёл.

Ключ в замке напряжённо щёлкнул, дверь широко раскрылась. Шаги шаркающие, медленные.

Войдя на кухню, он набрал чайник и поставил на плиту. Движения спокойные, привычные.

— Чай будешь? — спросил он через плечо.

— Сядь, — сказала она, кивнув на стул напротив.

Он послушался. В груди тлело нарастающее беспокойство.

— Что случилось? — спросил он. Его колено нервно подпрыгивало.

— В последнее время... Я чувствую между нами... — она долго пыталась подобрать слово, — напряжение.

Он молчит.

— Я вижу, что ты уже не маленький и... — щёлчок языком, рука сжимает атласный пояс халата, — интересуешься... смотришь... Я думала, это скоро пройдёт, но... не проходит.

Нос смотрит в пол. Брови сведены. Он слушал, внимательно впитывая каждое слово. Но губы оставались плотно спаяны.

— То, что мы... — осечка, молчание, — то, что ты чувствуешь ко мне... ненормально.

Его глаза недобро заблестели, а брови разгладились. Он услышал её оговорку.

— Я знаю, что ты подглядываешь за мной, когда я переодеваюсь, а ещё то, что ты берёшь моё нижнее бельё, — она начинала разгоняться, в ней снова просыпались обида и злость. — Так нельзя! Слышишь?

— Почему?

Вопрос её ошарашил. Разве это не разумеется само собой?

— Что?

— Почему нельзя?

— Потому что это неправильно! — её голос сорвался, но последний слог предательски дрогнул.

— Было неправильно брать твоё бельё, извини, больше этого не повторится...

Нельзя сказать, была она приятно или неприятно шокирована его признанием и извинением. Но ещё больше она была шокирована продолжением.

—. ..Но! Это всё из-за тебя. Я уже взрослый, здоровый мужчина, у меня есть взрослые потребности, а ты... ходишь по дому считай что голая...

Он давно ждал этот разговор. Сотни раз он прокручивал его в голове, придумывал аргументы, разбивал их. Ставил вопрос с разных сторон. Но теперь, когда первые слова были сказаны, он всё растерял. Все доводы, все обороты — всё исчезло, оставив его горячую голову совершенно пустой.

— Это я виновата, что ты воруешь мои трусы?

— Дело не только в них! Я... люблю тебя. Мам, я правда очень тебя люблю и хочу тебе только лучшего.

— Я тоже тебя люб... — он перебил.

— Слушай, я понимаю, что это запрещено, что так нельзя, но почему? Мы же любим друг друга, знаем, доверяем. Так почему нет? Почему не попробовать? Никто не узнает. Я сделаю тебе всё, что ты попросишь.

Теперь её черёд молча слушать. А он всё говорил и говорил, всё сильнее вгоняя её в краску с каждым новым предложением. Он говорил быстро, прыгая с темы на тему. Вспоминал царей древней Персии и фараонов. Утверждал, что инцест в одном поколении почти никак не влияет на потомство и что шанс на зловредные мутации почти такой же, как у обычной пары, а если в генах не спрятано серьёзного заболевания изначально, то вообще нечего бояться. Неоднократно подчёркивал, что вред инцеста проявляется только в случае системного кровосмешения на протяжении нескольких поколений. И вообще, никто не планирует заводить детей. Два взрослых человека могут делать в своей постели всё, что угодно, если это по взаимному согласию. Общество не должно вмешиваться в сексуальную жизнь отдельных семей.

Она слушала его манифест с широко открытыми глазами.

Чайник засвистел.

Она встала, выключила плиту. Руки упёрлись в край столешницы.

— Ты правда так думаешь?

— Да.

Несколько минут они молчали, пережёвывая всё сказанное и услышанное.

— Мам, пожалуйста, давай попробуем, — начал скулить он. — Всё будет так, как ты скажешь. Если не хочешь, всё, так и будет. Я больше не буду к тебе лезть. Никогда. Но, подумай. Попробуем хотя бы один раз.

— Пиздец.

И снова игра в молчанку.

Она не могла согласится. Не могла. Что-то внутри запрещало ей. Странно но, умом она уже почти согласилась, а сердце держалось против. Как она может лечь с собственным сыном? С тем, кого пеленала, кого кормила, кого родила. Несмотря на всё, что он ей вылил в уши, этого не хватало, чтобы сломать табу.

Её плечи дрожали. В горле ком. Она не плакала, это было что-то другое, больше похожее на удушье.

Стул скрипнул. Он встал и сделал нерешительный шаг в её сторону.

— Мам, прости... — прошептал он, положив руки ей на плечи, — что я такой.

И тут слёзы всё-таки брызнули.

Его руки спустились по предплечью, сошлись на её животе. Подбородок лег на плечо. Он был выше её на пол головы и немного горбился.

Её будто током ударило но, она не попыталась уйти, вывернуться или сбежать. Ноги приросли к линолеуму. Дыхание частое, скорое, обжигающие горло и лёгкие.

Он не смел продолжать, не хотел делать то, что она не хочет. Он боялся. Его потолок — приставания и фантазии. Только бы получить намёк, хоть что-то... и он получил. Её попа дёрнулась и прижалась прямо к его промежности.

Он вспыхнул и потух как списка.

Затвердев в пару мгновений, он ещё сильнее прижал мать к себе, его член лег прямо между её ягодиц, укрытых скользким атласом. Он стал двигаться. Энергично, настойчиво, стеснения прошлых минут испарилось. Он дышал прямо ей в ухо, ладони давили на живот.

Ткань мешала. Спустил шорты, стянул трусы. Вены вздулись, пунцовая головка выглянула наружу, яйца били по её заду. Ему хотелось раздеть и её, скинуть или хотя бы задрать халат в сторону но, не решался оторвать рук от её живота, опасаясь, что она может убежать.

Он кончил. Несколько горячих выстрелов прямо ей в спину. Он был разочарован в себе. Ждал, что продержится немного дольше.

Она ткнула его логики в бок, он опешил и ослабил хватку. Этого хватило, чтобы она смогла вырваться. Он остался один. Его сердце упало в пропасть, в голове шум.

Как раньше уже не будет.