Две сестры.

Глава 2 Платок

На следующее утро солнце било в глаза, как набат. Валя проснулась с ощущением тяжёлой головы и липкой кожи. Светлана уже была на ногах, напевала что-то под нос, натирала тело маслом с резким, тропическим запахом. От этого запаха мутило.

— Просыпайся, солнышко, — голос сестры был мягким, но неумолимым. — Первый день. Нельзя его проспать. Я уже всё приготовила. Давай, я тебе помогу собраться.

Валя надела свой синий купальник. С юбочкой. Купленный ещё пять лет назад, когда она была чуть полнее и ужасно этого стеснялась. Сейчас он болтался на ней, чуть великоватый в бёдрах — но она всё равно его надела, по привычке, по инерции страха, который давно потерял связь с реальностью. Добротный, советский, он скрывал всё, что только можно. В нём она чувствовала себя относительно безопасно — как в крепости из фланели и стыдливости.

Пляж оказался не картинкой из журнала, а живым, шумным. Тела повсюду. Загорелые, гладкие, с растяжками, с родинками, открытые солнцу и взглядам. Валя шла, стараясь смотреть себе под ноги, осторожно ступая по горячему песку. Её купальник казался здесь чёрным, монашеским пятном.

Светлана, в крошечном бикини цвета фуксии, бросила полотенце рядом с группой шумных молодых людей и побежала к воде, не обращая внимания на тяжёлые, скользящие взгляды. Валя осталась стеречь вещи, съёжившись, ощущая каждую свою выпуклость, каждую складку как изъян.

Жажда подступила горлом — от солнца, от смущения. Она решила дойти до ларька с надписью «Воды. Пиво. Мороженное». Очередь была небольшой, но Валя заняла место, снова уставившись в песок.

И вдруг почувствовала взгляд. Не мимолётный, а тяжёлый, изучающий. Он полз по её ногам, загоревшим лишь до колен, по бёдрам, скрытым синей тканью, задержался на талии, на груди, наконец — на лице. Это было настолько плотно, физически ощутимо, что Валя подняла голову.

Он стоял, прислонившись к стене ларька, и смотрел. Не молодой парень, а мужчина. Лет под сорок. Плечистый, в расстёгнутой до живота пёстрой рубахе, из-под которой виднелась густая, чёрная, чуть седая растительность на груди. Лицо с крупными чертами, нос с горбинкой, тёмные глаза, которые не улыбались, хотя рот был тронут усмешкой. В одной руке у него была бутылка пива, другой он поправлял толстую золотую цепь на шее.

*Хам, — мгновенно пронеслось у неё в голове. — Наглый, развязный хам.*

Но тело отреагировало иначе: Валя встретила его взгляд — и вдруг поймала себя на том, что стоит непривычно прямо. Сама не заметила, когда расправились плечи, как грудь подалась чуть вперёд.

— Девушка, — голос у него был низкий, хрипловатый, с густым, певучим акцентом. Он не повышал тона, но этот голос перекрыл шум моря.

Валя сделала вид, что не слышит.

— Красивая девушка в синем, — он был уже ближе. Она почувствовала запах — смесь пива, пота, какого-то крепкого одеколона и чего-то чисто мужского, животного. — Что будешь пить? Вода? Вода — для старух.

Она собралась было что-то сказать резкое, учительское, но язык не слушался. Подошла её очередь. Продавщица, усталая женщина в платке, смотрела на них обоих с тупым безразличием.

— Мне... воды, пожалуйста, — выдавила Валя.

— Две воды! И два эскимо! — перебил её он, бросив на прилавок яркую пятирублёвую купюру. *Целая пятерка, — мелькнула абсурдная, хозяйственная мысль.*

— Я сама... — начала она, роясь в сумочке.

— Молчи, — сказал он беззлобно, но так, будто его слово — закон. — Гостей у моря надо угощать. Я — Георгий.

Он протянул ей эскимо и бутылку. Валя машинально взяла. Эскимо уже начало подтаивать, и холодная, сладкая капля упала ей на тыльную сторону ладони, поползла к запястью. Она вздрогнула от неожиданности и этого липкого ощущения.

— Вот, — он вытащил из кармана шорт не бумажную салфетку, а настоящий мужской носовой платок, чистый, но помятый. — Вытри.

Валя колебалась секунду. Потом, чтобы прекратить этот нелепый контакт, взяла платок и вытерла руку. Ткань была грубоватой. И она впитала не только сладкий сироп, но и этот запах — его запах. Табак, одеколон «Саша», тёплая кожа. Запах остался на её коже, въелся в неё, и пока она стояла, пытаясь вернуть платок, он уже начал свою работу — пополз вверх по руке, к локтевому сгибу, и оттуда, тонкой струйкой, вниз, в живот, вызывая там смутную, тревожную пульсацию.

Она протянула руку, чтобы вернуть — и замерла. Платок всё ещё лежал в её ладони. Тёплый. Мятый. Пахнущий им. Пальцы, вместо того чтобы разжаться, вдруг сами, без спроса, чуть сжались. Всего на секунду. На долю секунды она прижала ткань к коже сильнее, вбирая этот запах глубже, разрешая ему течь дальше.

Она поймала себя на этом движении и ужаснулась.

*Что я делаю?*

Но пальцы уже разжались. Поздно. Жест был сделан.

— Спасибо, — пробормотала она, пытаясь вернуть платок.

— Оставь, — махнул он рукой. — На память.

И его глаза снова пробежали по ней, медленно, оценивающе. В этом взгляде не было ни капли уважения, ни тени той почтительной дистанции, к которой она привыкла. В нём был голод. Откровенный, простой, как у зверя. Он смотрел на неё не как на учительницу, не как на замужнюю женщину, не как на личность. Он смотрел на самку. И самое ужасное, самое постыдное — где-то в глубине, под грудой стыда и возмущения, что-то в ответ на этот взгляд едва заметно шевельнулось. Как спавшая змея, почуявшая тепло.

— Я... мне надо, — она повернулась и почти побежала обратно к своему полотенцу, неся в руках бутылку и тающее эскимо. Пальцы судорожно сжимали его платок — мятый, тёплый, всё ещё пахнущий им. Валя прижимала его к ладони, и этот запах — табак, одеколон, горячая кожа — поднимался к лицу, смешивался с дыханием, проникал внутрь, и там, внизу живота, в ответ на него, что-то коротко и влажно дрогнуло.

Света лежала на полотенце, зажмурившись. Солнце играло на её неподвижном лице, но уголки губ были чуть напряжены, будто она следила за чем-то важным с закрытыми глазами.

— Интересно, как быстро здесь люди определяют чужака. По походке, по взгляду. Местные это чувствуют кожей. Как щенки в стае — сразу нюхают, свой или нет. — Она сделала паузу, и голос её стал чуть тише, доверительней. — Он, кстати, местный. Георгий. Говорят, у него глаз намётанный. Сразу видит, кому скучно живётся. Интересно, что он в тебе разглядел? Ты, главное, не смущайся и не оправдывайся, если что. Держись просто. Они уважают тех, кто знает себе цену. А вежливость тут за доброту считают. Запомни это, чтобы потом не было обидно.

— Какая интересная история, — Валя потянула полотенце, чтобы прикрыться, чувствуя, как горят щёки.

Света приподняла очки, взглянула на неё. Не усмехаясь, а оценивая.

— А цепочка у него была? Золотая? — спросила она вдруг, будто вспомнила незначительную деталь. — Забавно. Такие мужчины обычно считают, что раз уж заплатили за эскимо, то купили и право на разговор. И на всё, что за этим последует. — Она опустила очки, резко оборвав тему. — Впрочем, это уже твоё дело. Ты же не ребёнок, чтобы тебе читать инструкции. Просто знай правила местного рынка.

От слов «на всё, что за ним последует» внутри, в самом низу живота, снова коротко и влажно ёкнуло. Валя машинально сжала платок в кулаке — ткань была горячей, липкой от ладони, и запах ударил в нос с новой силой.

Она замолчала, сжимая в руке платок. Его платок. Слова Светы обжигали точностью. Будто она уже знала маршрут Валиной паники и её... любопытства. И тела, которое отзывалось на каждое слово.

— Оставь меня, — выдохнула Валя, не разжимая пальцев.

— Ладно, ладно, — Света потянулась, и её тело изогнулось томно, вызывающе. — Не буду. Твоя игра, сестрёнка. Я просто зритель. Пока что.

Она помолчала, повернулась на бок, подперев голову рукой. Её взгляд скользнул по Валиному лицу, затем по бутылке в её руках.

— И когда в следующий раз почувствуешь, что задыхаешься от этой своей правильной жизни... посмотри на них. И вспомни, что у тебя теперь есть ключик...

Света допила чай, поставила чашку, но не ушла. Задумалась, глядя куда-то мимо Валентины.

— Хотя нет. Буду до конца честна, раз уж начала. — Она обернулась, и её взгляд стал острым, скальпельным. — Я тебя в глаза не смотрела, когда ты пришла. И гадостей твоих не нюхала. Но я знаю ровно то, что с тобой произошло. Потому что со мной было то же самое. В первый раз.

Валя замерла. Света кивнула, подтверждая её догадку.

— Больно не было. Грязно, противно, унизительно — да. Но не больно. И самое поганое — где-то на дне этого унижения клюнуло что-то тёплое. И сладкое. И ты сейчас сидишь и думаешь не о нём, а о себе. О том, какая же ты стерва и потаскуха, раз обрадовалась. Так?

От её вопроса перехватило дыхание. Света попала в самую сердцевину.

— Не корчи из себя грешницу, — её голос снова стал почти нежным. — Ты не обрадовалась ему. Ты обрадовалась самой себе. Той части себя, которая, оказывается, ещё не сдохла. Которая может хотеть. Пусть так, с чёрного хода. Через грязь. Но может. А всё, что может хотеть — уже живо. И имеет цену. Эти деньги, — она ткнула пальцем в сторону стола, — это не он тебе заплатил. Это жизнь расплатилась с тобой за твою спячку. Считай, получила аванс. За будущие пробуждения.

Каждое слово падало в Валю, как капля расплавленного воска. *Цену*, *аванс*, *хочет* — они проникали под кожу, находили ту самую точку, которая только что дрогнула от запаха его платка, и разжигали там ровный, густой жар. Она сидела, не в силах пошевелиться, чувствуя, как этот жар растекается по низу живота, делает его тяжёлым, влажным, готовым.

— Знаешь, в чём главная ошибка таких, как мы? — спросила Света вдруг задумчиво, будто размышляя вслух. — Мы ждём, что за нашу доброту, за нашу порядочность нам заплатят той же монетой. А мир устроен иначе. Здесь платят за то, что видят. За то, что хотят. И чем реже товар, тем выше цена. Просто... имей в виду.

Валя не оглядывалась, но чувствовала сразу два взгляда у себя на спине: тяжёлый, прилипчивый — его, и холодный, наблюдательный — её. Точно так же, как чувствовала сладкий, липкий след на руке и чужой запах, который теперь был частью неё. И под этим двойным взглядом, под этим запахом, внизу живота пульсировало ровное, настойчивое тепло.