Этот рассказ навеян автором MIG и его великолепным рассказом Охота на маму (он есть на сайте). В первых главах они довольно сильно перекликаются но по факту они о разном. Не уверен что буду публиковать его полностью, если увижу читательский интерес то продолжу выкладывать по одно главе.

Пролог. Вечер перед отъездом

Чемодан стоял в прихожей, навострённый, как немой упрёк. Валентина в десятый раз проверяла, всё ли уложила: две простыни с меткой «В.И.», банки в носках, чтобы не звенели, платье в мелкий синий цветочек. Любая мелочь была предлогом не идти в гостиную. Оттуда доносился её голос — томный, раскисший от портвейна, и навязчивый хруст фантика. Света пришла «проводить». Как будто сестра отправлялась на край света, а не в обычный дом отдыха «Маяк» на две недели.

— Ну что, вояжерша, — раздалось с порога, — готова к курортным подвигам? Там народ, говорят, повеселее. Не то что твои коллег**Ы**-учител**Я**.

Валя не обернулась, делая вид, что очень занята носком, в который была завёрнута банка с тушёнкой. Ударение на «Ы» и «Я» — старый, знакомый укол. Света всегда ненавидела это её учительское окружение, эту правильность, выверенную, как строки в классном журнале.

— Я еду отдыхать, Света. А не «подвиги» совершать. И с коллегами у меня всё в порядке.

— Да-да, я вижу. Порядок. — Света плюхнулась на диван, закинув ноги на пуфик, который Валя вышивала прошлой зимой. Под тонким ситцем жалобно скрипнули пружины. — Всё у тебя в порядке. Аккуратненько. А Володя-то не ревнует? Отпускает одну, с такой-то сестрицей?

В её голосе — знакомая, прилипчивая нотка: наполовину насмешка, наполовину притворная забота. Света обожала эту игру: сделать укол, а потом сделать вид, что это просто шутка. Валя подняла на неё глаза.

Сестра сидела, развалясь, в кричаще-красном свитере, купленном у фарцовщика. Волосы — взбитая тёмная волна. На щеке, у самого виска, лежала едва заметная, мутно-жёлтая синячина, припудрованная, но не скрытая. От неё пахло «Красной Москвой» и вчерашней прогорклой свободой. Этот запах — дешёвый, приторный, навязчивый — заполнял комнату, въедался в шторы, оседал на чисто вымытом полу.

— Хватит. Не всем же, как тебе, нужны сцены ревности. У нас с Володей доверительные отношения.

Света фыркнула, потянулась и взяла без спроса конфету из хрустальной вазочки — ту, что Валя припасла для Владика. «Мишка на Севере». Дорогая.

— Доверительные! — протянула она, разворачивая фантик. — Это когда он тебе не говорит, с кем обедает в столовой, а ты ему — о чём мечтаешь по ночам? Красивое слово для равнодушия.

Валю кольнуло. Не от слов — к цинизму сестры она давно привыкла. От жеста. От этой бесцеремонности, с которой Света всегда входила в её дом и тут же всё переставляла по-своему. Казалось, даже воздух становился гуще, наэлектризованным от её духов и сигаретного дыма.

— Почему ты всегда всё сводишь к чему-то грязному? — В собственном голосе Валя услышала ту самую, уставшую, учительскую интонацию, которую сама в себе ненавидела. — Почему не можешь просто понять, что у людей бывает тихое, нормальное счастье? Не у всех жизнь — сплошная драма.

Света медленно жевала конфету, не сводя с неё глаз. Взгляд странный — не злой, а... изучающий. Зрачки, казалось, сузились, вбирая в себя всё: дрожание Валиной губы, влажный блеск в её глазах, нервную игру горла. Будто Валя была не её сестрой, а каким-то редким, немного жалким экземпляром.

— Тихое счастье, сестрёнка, — начала она, — оно часто мёртво.

— Не учи меня жизни! — неожиданно резко перебила её Валя. Усталость и раздражение прорвались наружу, найдя самую больную точку. — Ты лучше про своё «живое» счастье расскажи. Про то, как в восемнадцать из дому сбежала с тем художником-пьяницей. Или как потом, в двадцать пять, замуж за того спекулянта выходила, который тебя через месяц бросил? Или, может, про прошлую зиму, когда ты у «Метрополя» с итальянцами шлялась, пока тебя милиция не забрала? Это твой «грохот»? Это и есть жизнь?

Валя замолчала, задыхаясь. Она сказала это. Выпустила наружу то, что годами копилось и леденило душу при каждой встрече со Светой — стыд за неё, страх, брезгливость. В гостиной повисла тишина, густая, как смола.

Света не шелохнулась. Она замедлилась. Движения лица — моргание, глотание — стали настолько чёткими и раздельными, будто она разбирала внутри себя механизм только что нанесённого удара. Потом, с профессиональной экономией трат, поднесла сигарету, затянулась. Дым выдохнула не в сторону, а прямо в пространство между ними, затянув его мгновенной, сизой пеленой. Из-за неё голос прозвучал приглушённо и точно:

— Ну что ж. Разобрала по косточкам. Как в школе на уроке анатомии. Спасибо, Валечка.

Она встала, не спеша, поправила складку на свитере. Ни смущения, ни гнева. Усталая, почти профессиональная собранность, как у врача, услышавшего ожидаемый диагноз.

— И всё правильно. Всё — чистая правда. Сбежала, выходила, шлялась. — Света кивнула, будто соглашаясь с невидимым оппонентом. — Только вот незадача... — Небольшая пауза, чтобы подобрать слова. Не обидные, а точные. — Ты всё это про меня знаешь. А я про тебя — нет. Потому что у тебя, выходит, такого нет. Ни одного грешка. Ни одной трещинки. Гладко, как стеклышко.

Света подошла к чемодану, положила на него ладонь, будто проверяя качество кожи.

— И знаешь, что я сейчас подумала? — Она повернулась к Вале. В глазах светился уже не оскорблённый блеск, а холодный, аналитический интерес. — Мне страшно за тебя стало. По-настоящему. Потому что если на тебе, такой идеальной, появится хоть одно пятнышко... оно будет видно за версту. И смыть его будет нечем. Вся твоя жизнь — как белое платье. Одно пятно — и всё, конец. В тряпки.

Света вздохнула, снова с тем видом усталой, непонятой заботы, который умела включать так убедительно.

— А у меня... у меня хоть и грязь, да своя. Привычная. Я в ней как в старых тапочках. — Она покачала головой. — А ты... ты ходишь по краю, сама того не зная. Один толчок — и полетишь вниз. И разобьёшься. А я... я же сестра. Я не могу на это смотреть.

Света наклонилась, подняла тот самый фантик, который бросила. Аккуратно, двумя пальцами, положила его в пепельницу. Фантик, липкий и мятый, остался лежать на донышке — маленький ядовитый цветок.

— Поэтому я тебе помогу. Не словом — делом. — Она посмотрела Вале прямо в глаза. Ни угрозы. Тяжёлая, неподдельная уверенность в своей правоте. — Ты поедешь в этот отпуск. И ты там... увидишь другую жизнь. Не такую, как моя, нет. Но... без этих стеклянных стен. Где можно дышать. Где можно ошибаться. И где за ошибку не осудят на всю оставшуюся жизнь. Я просто покажу тебе дверь. А войдёшь ты в неё сама. Или не войдёшь.

Она взяла своё пальто, накинула на плечи.

— И не бойся. Я же с тобой буду. Чтобы, если что... подхватить. — На губах дрогнула не улыбка, а её бледная тень. — Спи спокойно, сестрёнка. И готовься к путешествию. Обещаю, скучно не будет.

Света уже взялась за ручку двери, но вдруг остановилась. Медленно повернула голову и посмотрела на дверь спальни, где только что скрылся Володя. Потом перевела взгляд на комод — туда, где стояла фотография: Володя с Владиком на руках, смешные, счастливые. Смотрела долго, секунд пять. В глазах мелькнуло что-то быстрое, неуловимое. Не боль — зависть? Тоска?

— Хороший у тебя мужик, — сказала тихо, будто себе. — Спокойный. Надёжный.

— Ты же его всегда недолюбливала, — удивилась Валя.

Света усмехнулась, но усмешка вышла кривой.

— Я вообще никого не люблю, сестрёнка. Ты же знаешь.

Она резко отвернулась, накинула пальто и, уже выходя, провела рукой по Володиной куртке, висевшей на вешалке. Жест странный, будто примерялась. Будто проверяла, её ли это место.

Дверь закрылась за ней мягко, почти бесшумно.

Валя стояла посреди гостиной, глядя на пустую пепельницу, куда лёг жёлтый фантик. В комнате ещё витал запах «Красной Москвы» — приторный, липкий, чужой. Она вдруг поймала себя на том, что прислушивается к этому запаху, пытается уловить его исчезающие ноты, и тут же одёрнула себя. Слова Светы висели в воздухе, странно перевернув всё с ног на голову. Валя ждала слёз, крика, хлопанья дверью — привычной драмы. Вместо этого получила... диагноз. И обещание помощи. От которого по спине пробежал холодок — не страх, а что-то другое, похожее на предвкушение.

Володя зашёл, зевая, в расстёгнутой рубашке.

— Ну что, опять Светка нервы трепала? — спросил он, глядя на неё усталыми, добрыми глазами. — Не обращай внимания. Она же всегда такая. Неустроенная.

Валя посмотрела на него. На его доброе, знакомое, чуть обвисшее лицо. На подтяжки, которые она стирала раз в неделю. И впервые подумала не с нежностью, а с внезапной, острой тоской, от которой сжалось горло: *«Он прав. Он действительно засыпает, не дослушав. А я... А я что делаю? Я просто жду. Жду чего?»*

— Да, — тихо сказала она, отвечая ему и себе одновременно. — Всегда такая.

Она подошла к пепельнице, взяла фантик. Бумага была липкой, холодной, всё ещё пахла шоколадом и чужими пальцами. Валя сжала его в кулаке — липкая поверхность пристала к коже.

— Кажется, эта поездка мне и правда нужна, — сказала она, скорее себе, чем ему.

Она понесла фантик к урне, но на полпути остановилась, разжала пальцы и снова посмотрела на него. Потом, словно решившись, сунула в карман халата. Сама не зная зачем.

А чемодан в прихожей стоял теперь не как упрёк, а как молчаливый соучастник. В него были упакованы не только простыни и тушёнка. В него, сама того не зная, Валя уже начала укладывать свою старую жизнь, аккуратными рядами, как тетради в школьном шкафу. Чтобы освободить место для обещанного «путешествия».

Ночью, лёжа в постели, она долго не могла уснуть. Ворочалась, слушала ровное дыхание Володи и всё думала о словах Светы. О «белом платье» и о «пятне». О том, что будет, если это пятно действительно появится. И странное дело — эта мысль не пугала, а томила, разливалась внизу живота тягучим, непонятным теплом. Валя закусила губу, запрещая себе думать об этом, но тело уже откликнулось — слабой, предательской пульсацией, от которой стало стыдно и сладко одновременно. Там, глубоко, где-то в самой утробе, в ответ на одну только мысль о пятне что-то коротко и влажно дрогнуло. Всего лишь дрогнуло — но этого хватило, чтобы стало страшно.

Она заставила себя думать о Владике, о школе, о завтрашней дороге. Но образ — белое платье, на котором расползается тёмное пятно, — не уходил. И запах «Красной Москвы», въевшийся в память, казалось, снова плыл в воздухе, обещая что-то, чему она не смела дать имени.