Выезжали мы в тот раз со станции Выдрино. Это далеко по южному берегу Байкала, уже в Бурятии. Станция маленькая, скорые на ней не останавливаются, поэтому мы тупо прыгнули в первый же подвернувшийся поезд и поехали, трюх-трюх, домой. Поезд оказался неторопливый пассажирский Хабаровск–Москва, но это было, в общем-то, без разницы. Всей остальной части нашей группы, восьмерым, надо было только до Иркутска; оттуда у них были билеты на самолёт, купленные сразу же за 45 суток (для этого они держали очередь у касс с ночи, посменно). А мы с Катёнком присоединились к ним позже, когда билетов было уже не купить. Ну и ладно, поедем так.

Теоретически, мы могли бы тоже вылезти в Иркутске, или даже в Слюдянке, и там попытаться пересесть на какой-нибудь скорый, но стоило ли оно того? Суетиться, давиться в очереди у кассы, а выиграешь, в среднем, всего-то полдня. Билеты то ли будут, то ли нет… СВ на какой-нибудь пекинский или улан-баторский, конечно, будут, но оно нам надо за такие деньги? Да и со свободным временем у нас в тот год было немного получше, чем с деньгами. Что-то типа финансово-сексуального кризиса: сунешь руку в карман, а там — ##й! Так что решили, что лучше плохо ехать, чем хорошо ждать, и спокойно отдохнуть эти 5 суток. Тем более, что вагон был полупустой, и это давало надежду побыть некоторую часть пути наедине друг с другом.

А в Слюдянке к нам в купе села эта Светка из Красноярска. Она тоже возвращалась из похода и по какой-то причине ехала отдельно от своих. Девицей она оказалась вполне компанейской и быстро скорешилась с нашей командой. Душевно посидели 4 часа, пока поезд карабкался по прибайкальским отрогам, попели под гитару, поделились недавними приключениями — ну что ж, вот он и Иркутск.

"А всё кончается, кончается, кончается,

Едва качаются перрона фонари…"

В Иркутске наши сошли, а мы с ней остались в купе втроём. Тоже красивая была девчонка. Длинные мускулистые ножки, узкие бёдра, символическая маленькая грудь, задорный хвостик волос — то, что нужно для подруги по путешествиям и приключениям. Нам с Катей обоим такие девушки нравятся, знаем друг за другом такой грешок, хе-хе. Леггинсы в обтяжку, тогда такие только появились — как вторая кожа, короткий топик — отличная одёжка для нагретого на солнце вагона, плоский животик, тонкая талия… Хороша! Почти как мой Катёнок.

Рассказывали ей дальше про свой поход, она нам про свой. Хорошо они сходили, молодцы. Съездили на Ольхон, потом в Листвянку, в бухту Песчаная, потоптались немного вокруг — далеко там не уйдёшь; потом переправились катерком в Порт-Байкал и протопали всю старую Кругобайкальскую ж/д, дико красивую, до Слюдянки. Мы там тоже были, знаем. Это сейчас, конечно, на Ольхоне сплошная помойка и коммерция, и вокруг Листвянки и Песчаной всё вытоптано, и по железке этой туристические поезда катаются туда-сюда. Правда, паровозы настоящие там сумели сохранить на ходу, это здорово. А при нас там был один рабочий поезд из пары вагонов с тепловозом, пару раз в неделю — и всё. Хорошо, что мы успели тогда свою жизнь прожить вовремя.

Ходили они втроём — она и её подружка со своим парнем. А уж из Слюдянки поехали врозь. Наверное, кто-то решил ещё на море задержаться, а кого-то время поджимало. Или, может быть, утомили друг друга за долгое путешествие — бывает такое к концу похода. Нормально, через пару недель отдохнут, и их опять водой не разольёшь. Ну или той парочке интима захотелось, наконец, без её присутствия — тоже не удивительно.

"От таких-то перспектив всегда в восторге я:

Раз девчонка, два девчонка — будет оргия!

Раз колечко, два колечко — будет свадебка…

…А вот этого, конечно, нам не надо бы!

Вместе весело вертеть всю планету,

Всю планету, всю планету.

И кроватями скрипеть до рассвета,

До рассвета, до рассвета!"

Ладно, отвлеклись 8-)). Кате надоело сидеть в купе, она вышла в коридор и встала у открытого окна. Нет ничего лучше в долгой дороге, чем стоять вот так, положив локти на край рамы, вдыхая встречный ветер и запахи уходящего лета. Так можно стоять часами, особенно вместе — начиная с того похода, в котором мы познакомились. Да, таки наврал я вам: что-то лучшее — есть. Это — стоять у окна вдвоём, чувствуя рядом близкого по духу человека. Такого же странника, скитальца. Сверяя с ним мысли и мечты, ритм сердца и дыхание, пройденные дороги и будущие приключения.

Светке её идея понравилась, она тоже вышла и встала рядом. С откоса поезду махали руками какие-то дети, девчонки тоже помахали им в ответ… Мне места у того окна уже не осталось, а соседние не открывались. Я вернулся в купе, а они так и стояли, соприкасаясь сначала локтями, потом плечами… Да, как же они похожи… Долго стояли, пока не начало уже темнеть и холодать.

— А представляете, — продолжила она, когда пришлось закрыть окно и вернуться в наше купе, — у Надюхи этот парень такой ревнивый оказался! Всё-то ему не нравилось, что мы с ней вместе, всё меня в чём-то подозревал нехорошем. А что тут нехорошего может быть? Мы же с Надюхой с одного двора, с детского сада дружим. Ну и вообще… Даже больше чем просто подруги — так же ведь можно, да? Это у нас с ней с шестого класса ещё. Или даже с пятого. Почти всю жизнь, можно сказать. А он тут только нарисовался — и уже ему, видите ли, не нравится. Ой, да какое ему-то дело? Я же ему не мешаю свою колбасу в Надюху запихивать, раз уж им так хочется. А у нас с ней своё — парни всё равно ведь так не могут, как девушка с девушкой. Что ему не так? Нашли вот повод уехать без меня, а я теперь одна еду.

— Бывает, — сухо констатировал я. — Всякое бывает в жизни.

"Пожалуй, это даже хорошо, что у неё такие наклонности… — подумал я про себя, — не совсем… эээ… обычные… Меньше будет скабрёзных мыслей про неё. А то перед Катёнком неудобно даже. Да и перед собой тоже. Такую бы в свою команду — и ни слова про трах. А что, может быть, и вправду спишемся, допустим, на следующий год?"

— И вообще, девушка с девушкой — ну что в этом такого? — рассуждала она дальше, очевидно, не удовлетворившись нашей вежливой нейтральной реакцией. — Ничего же ведь от этого не изменяется в человеке. Она ему даже девочкой досталась, я её для него сберегла — а он, первым же делом… И залететь от этого нельзя, можно это делать сколько хочешь. Нет, я понимаю, с парнем ей тоже по кайфу, только потом она мне каждый раз плачется: "Свет, я боюсь… Вдруг со мной что-нибудь случится?… А вдруг — уже?!"

— Смотри, сглазишь. Мои родители тоже вот так в поход сходили когда-то, на Ольхон этот же самый, будь он неладен… Познакомились по объявлению в турклубе за неделю до отъезда. А обратно приехали уже, считай, втроём… Вот же понесла их нелёгкая туда…

— Тьфу-тьфу-тьфу, — торопливо сплюнула Светка и постучала по деревянной оконной раме. — А вообще, женщины же почти все бисексуальны. Только скрывают это, как будто это что-то неприличное. С мужчиной — прилично, этим женщине гордиться положено, а с женщиной — ни-ни. Почему так?

— Это их, наверное, мужчины во все века так заставляли, — доверчиво хихикнула Катя, грызя шоколадку. — Думают, что им так больше достанется. Правильно? — с лукавым взглядом на меня.

— Правильно, — поддакнул я. — А иначе они вообще не нужны будут ни для чего.

— Ну и напрасно, — жёстко заключила Света. — Ничего им от этого не убудет и не прибудет. Одно с другим никак не пересекается, это в разных измерениях просто. Вот ты бы на его месте как поступил, а?

— Да никак, наверное, — я пожал плечами. — Вроде действительно это ничему не мешает.

Катя как-то странно посмотрела на меня. Тут только до меня дошло, чт я сейчас сморозил.

"Нет, всё правильно сказал, — подумал я, прокрутив в голове всё сказанное ещё раз. — Вот ей уж точно не стал бы никак мешать. Наш человек, нашей породы — глупо такого потерять из-за какой-то ревности. Ну и потом, если бы, как оычно, парню с парнем одну девицу не поделить — это понятно, обоим от неё нужно одно и то же, и притом эксклюзивно. А если у моей женщины ещё своя женщина — да ради бога, чем эт мне мешает? Это же действительно, как она говорит, совершенно в разных плоскостях."

Хм… "У моей женщины…" У Катёнка? А и пусть — да, у Катёнка. Говорят же, действительно, что почти все женщины — би. Конкретно про неё, конечно, не знаю ещё. Ну, вот и узнали бы заодно. И вообще, оно и вправду было бы прикольно увидеть две эти грации, сплетённые вместе.

— А вот у древних римлян наоборот было, говорят, — я постарался переключить разговор на другую, пусть и зеркальную, тему. — Командиры легионов никак не препятствовали интимным отношениям между своими солдатами, и даже, наоборот, это поощряли. Считалось, что воин, потерявший в бою не просто друга, но ещё и любовника, будет особенно беспощаден к врагам. Такие вот настоящие боевые п#####сы.

— Фу, гадость, — фыркнула Света. — Попа у человека совсем для другого предназначена. А между женщинами всё же совсем не так, ты этого просто не знаешь.

— Конечно, не знаю — откуда мне-то это знать? — резонно усмехнулся я.

Поезд подходил к какой-то станции — то ли Зиме, то ли Н-Удинску. Мы вышли прогуляться, заодно купили у местных бабушек удивительно вкусную (после походного-то пайка!) картошечку с малосольными огурчиками, пару копчёных байкальских омулёчков, немного колбаски. Потом попили чаю с печенюшками из вокзального ларька. Разговор, действительно, плавно ушёл на какие-то менее острые темы.

После ужина я забрался на верхнюю полку и быстро задремал, подложив под голову свёрнутый свитер. Встали мы в этот день рано, чтобы успеть собраться и подойти вовремя к поезду, так что спать уже хотелось. А спится после похода на вагонной полке так хорошо! Это когда едешь из дому в поход, то в поезде уснуть тяжело — трясёт, стучит, жёстко, душно… А после того, как 3–4 недели поспишь на земле, поешь из собачьей миски (мы их делали, легковесные, из банок от каспийской кильки за 80 копеек), покоптишься у дымных костров — засыпаешь без проблем. Белья в поезде мы не брали: в собственном спальнике, даже на голой третьей полке в общем вагоне — привычнее и уютнее, чем на казённом засаленном матрасе и вонючей подушке. Ну и лишний рубль — тоже не лишний совсем.

Девчонки о чём-то тихонько чирикали между собой, сидя рядышком на нижней полке подо мной. Мне это никак не мешало. Поначалу у них там ещё горел свет, потом они и его погасили.

Когда я проснулся утром, девочки уже встали. Были они какие-то хмурые, ни о чём не разговаривали, старались даже не смотреть друг на друга.

— Ты знаешь, — пожаловалась Катя, пока Света ушла в туалет, — она меня вчера поцеловать пыталась. И обниматься лезла.

— Теперь знаю, — вздохнул я. — А ты что?

— А что я?! Я что, извращенка какая-нибудь?

— Ладно, не будем больше об этом.

— Нет, это из-за тебя всё! Это ты ей вчера сказал, что не против.

— Ну, а как я могу тут быть за или против? Я-то в таких делах совсем не при чём. Тебе решать, если это тебя касается. Парней к тебе сколько подкатывало до меня — ты же ведь никому ничем не обязана была? Вот и ей тоже. Нет — и нет. Проехали.

Когда умываться пошла Катя, Света виновато промолвила:

— Ты извини… Мы тут с Катей вчера поссорились немножко…

— Бывает… — стараясь выдержать бесстрастный тон, ответил я.

— Она меня теперь, наверное, ненормальной считает.

— Да ладно тебе… Какая теперь разница, ехать нам несколько часов осталось.

— И всё?…

— И всё.

Конечно, ни о каком продолжении знакомства теперь уже не могло быть и речи. Похоже, она тоже признала в нас родственные души, и теперь ей это было так же досадно, как и мне. Ну, а с другой стороны, окажись она стопроцентной натуралкой — разве от этого стало бы легче? Тогда Катя уже точно начала бы ревновать, как все женщины, и опять я был бы во всём виноватым. Как же всё нескладно устроено в этой жизни! И как всё не к месту завязано на секс, на один только секс… "Лес дрожит, кусты трясутся — что там делают?…"

Остаток пути проехали почти молча. Катя забилась в свой уголок, сжалась там в комочек, губки бантиком. Она всерьёз считает, что это я во вчерашнем разговоре дал Свете "добро" на её домогательства. Я знал, что с ней в этом состоянии лучше не спорить, и вообще ни о чём не говорить. Что ни скажешь — всё она истолкует в самом худшем из возможных смыслов, и опять я буду во всём виноват. Со Светой мне хотелось говорить, говорить о чём угодно, чтобы загладить, заболтать их вчерашнюю размолвку — но тогда Катя точно закатила бы истерику, а уж как она это умеет, я знал очень хорошо. Света, кажется, тоже это понимала и не напрашивалась на дальнейшие разговоры, мысленно уже расставшись с нами.

В Красноярске мы сухо простились. Нет, не "до свиданья". Просто "счастливо". Я даже не стал помогать ей вынести рюкзак на перрон. Она и не обиделась. Да, дорога дарит неожиданные встречи — порой удачные, порой нет — и она же потом отбирает их. Навсегда.

В Красноярске к нам никого не посадили, и пару-тройку станций мы ехали в уединении. Катёнок, постепенно осознав, что эта Света исчезла из нашей жизни безвозвратно, начала немного оттаивать.

Потом к нам в купе села какая-то пожилая женщина деревенского вида. Не очень опрятная, но мы и сами были хороши после похода — такими только детей пугать: "фу, вот это бяка, туристы — не будь как они".

Бабка немедленно застелила на свой матрас казённую серую простыню и завалилась на неё, подперев кулаком щёку. Уставилась на нас, требуя положенного задушевного дорожного разговора. Не выдержав нашего молчания, начала его сама:

— Далеко едете-то, милаи?

— Да нам до самой Москвы, бабуль. А вам?

— Мне в Юргу только. Сын у меня там. Сидит он. Вот, на свидание еду.

Ну да, такова жизнь… Разные попутчики случаются.

— Восемь лет у него. За грабёж. Три отсидел уже.

— Ну значит, пять осталось?

— Пять, милаи, пять.

— Ну, тогда ещё успеете с ним на воле увидеться.

— Ой, милаи, жду не дождуся. Тяжко одной. Пашка-то мой, старший, помер в прошлом годе. Пил он много. До белой горячки упился. А Кольку вот посадили. У дочки семья большая, ей не до меня. Трое уже деток у неё, скоро четвёртый будет. А её муж бьёт. Сейчас не бьёт, пока она тяжёлая, а вообще — бьёт, конечно. Уж не знаю, за что. Может, когда выпьет, или ещё как… Люди говорят — за дело бьёт. Гуляет она от него. У нас ведь город маленький, все про всех знают. Не город даже, а пэ-гэ-тэ. Раньше деревня была, потом вот дома эти многоэтажные построили и нас переселили. И завод построили, ещё люди приехали. Я тогда молодая была, вот как вы, милаи. Тоже на заводе работала, и муж мой, нам от завода квартиру дали. А вообще все знакомые, как на деревне. Так что не знаю, правду про неё говорят, или брешут. Побивает он её, в общем. Это у них с самой свадьбы не заладилось. Свадьба плохая была, неудачная — ни одной драки даже. Срамота. Пожадничали, значит, его родители, мало выпить поставили. Оттого всё и пошл.

Мы терпеливо молчали, давая ей излить душу. Бабка выговорилась и на некоторое время умолкла. Но это было недолго, вскоре на неё накатил очередной приступ говорливости.

— А вы муж и жена? — начала она допытываться теперь у нас.

— Даа! — с гордостью ответили мы. Мы же знаем, что на женщин старшего возраста, особенно из провинции и не из области умственного труда, такой ответ всегда действует умиротворяюще.

— Сколько лет? — оценивающе глядя на нас.

— Пять, бабуль, пять. Да уже шесть почти.

— Что-то мало… — недоверчиво проворчала она. — Раньше надо было.

— Куда уж раньше-то, бабуль? Нам сначала хоть институт закончить. Семью же кормить надо, не просто так. "Сопромат сдал — можешь жениться, " — раньше так говорили.

— Вот все теперь так, — недовольно скриила рожу бабка. — Все в институт, все учёные, все профессор, инженер… А деток рожать-то кто будет? У вас сколько?

— Нисколько, — недоуменно переглянулись мы. — Нету ещё детей.

Это "ещё" я в последний момент догадался ввернуть, чтобы не доводить бабку до белого каления — уже понимая, к чему идёт разговор.

— Как так нету? Пять лет — и нету? Больные штоль?

— Нет, просто не до того ещё было. Когда-нибудь…

— Деток вам надо, обязательно надо. Давно уже надо было, чтобы вырасти успели. Чтобы и сами молодые, и дети взрослые.

Мы пожали плечами. Чем-то она напомнила нам одного нашего приятеля, острослова и неисправимого похабника, который на любую новость о том, что кто-то из знакомых женится или выходит замуж, немедленно спрашивал в лоб: "Да ну? На котором месяце?" Нас, естественно, тоже спрашивал, и долго изображал, что не верит ответу: "Ни на котором? А нафига ж тогда?"

— Вот как Колька мой выйдет, я его сразу жениться заставлю. Чтобы нормальным человеком был. И чтобы деток наделал обязательно. Мне внуки чтоб были.

Спорить с бабкой у нас не было никакого желания — себе дороже. Катю уже определённо начал раздражать этот разговор. Конечно, детей мы не имели и не собирались иметь. Какие там дети, когда самим удавиться впору? Из-за таких вот бабок, в том числе.

Она деликатно улизнула в туалет и не стала больше возвращаться в купе, осталась на своём любимом месте — у окна в коридоре. По диагонали от двери, чтобы не на виду у бабки. Я со своего места любовался ею. Катёнок! Ветер трепал её волосы, деревья мелькали за окном, и казалось, что она летит над всем этим миром вокзальных торговок и побирушек, зеков, вохров, прокопчёных моногородков в тайге, злобных плодовитых бабок и всего прочего.

Выносить мозг одному мне своей болтовнёй бабке показалось неинтересным, и вскоре она умолкла. Только обиженно сопела весь вечер, да потом всю ночь изводила нас своим диким храпом. Вышла она рано утром в своей Юрге. Кошмарно долго копалась с постелью, со своими бесчисленными сумками и пакетами, но, наконец, сгинула и мы кое-как заснули дальше.

Никто к нам, слава богу, там же не сел и проспали мы почти до самого Новосибирска. В коридоре проводница ожесточённо ругалась с молодой семьёй, ехавшей с младенцем. Дитё там, как можно было понять, обделалось на казённые простыни, и теперь проводница не хотела их принимать в таком виде.

— Ну что такого-то? — совершенно искренне недоумевала молодая мамаша. (Намного моложе нас с Катей — вот её-то бабка наверняка одобрила бы.) — Подумаешь, ну, ребёнок покикал немножко.

Для неё это было естественно, как дышать, как кушать. Суть претензий проводницы она не понимала от слова "совсем".

— Какое мне дело — множко, немножко?! Как я это сдавать буду?! Я, что ли, за вашим ребёнком стирать должна?! Вон туалет вам открыла, хоть и санитарная зона уже — идите застирывайте! Такое не приму!

— Но ведь это же ребёнок, просто ребёнок, вы не понимаете!

— Всё я понимаю! Мне какая разница, ребёнок или не ребёнок?! Я в таком виде что, могу это в прачечную сдать? Пока не застираете, не приму от вас! И билеты на руки не выдам!

— Ты, мать, это… Мы свои права знаем! Принимай бельё, давай сюда билеты! — вмешался в разговор молодой папаша, нагло протискиваясь в служебное купе и пытаясь дотянуться до её "патронташа".

— Стой, куда прёшь! — проводница лёгким движением бёдер припечатала его к косяку и начала выдавливать обратно, не прекращая препираться с мамашей. — Я сейчас начальника поезда вызову! И милицию!

Преимущество в весе было явно не на его стороне, и вскоре он снова очутился целиком в коридоре. Битва продолжалась по кругу, причём уже явно не первому. Катя удручённо вздохнула и захлопнула дверь.

В Новосибирске вагон немного заполнился, но к нам в купе опять никто не сел, и весь день мы с Катей катились одни по бесконечным Барабинским степям, предоставленные самим себе. Ох, и велика же Россия… А Транссиб — это воистину хребет, на котором держится всё её тело.

Чем можно заняться, когда едешь целый день вдвоём в купе? Кипятком из титана заварили последние полкружки гречки, оставшейся с похода, укутали котелок спальником на верхней полке — это на ужин. Разложили досушиваться палатку и ещё кое-что из вещей, которые пришлось с утра в Выдрино упаковать сыроватыми от росы. Кое-что зашили, заштопали…

Оставаться наедине друг с другом — не в шумной туристской компании и не под храп родителей в соседней комнате — нам тогда случалось не часто. Своего жилья у нас, естественно, не было, а родители хоть и не говорили ничего худого про наши с Катей отношения — но и ничего хорошего тоже. Катины ещё более-менее приняли это, как естественный и неизбежный ход вещей. Надо же когда-то дочку выдавать замуж за кого-нибудь — ну вот, вышла. Удовлетворённо выдохнули, поставили в обходном листе своей жизни предпоследнюю галочку из положенных заведённым порядком бытия и устроились поудобнее в кресле перед телевизором, в ожидании последней — внуков. Агащаззблин… С тем, что дочка не спросила их благословения, они смирились быстро: вышла — и слава богу. Расстраивались они больше оттого, что у нас свадьбы не было совсем никакой — ни с драками, ни без. Тупо шлёпнули штампики в паспорта и стали жить дальше как жили. Не в штампиках же дело, верно?

Моего же папашу, земля ему стекловатой, присутствие "этой морковки" в моей жизни, мягко говоря, удручало. Ему я даже не стал говорить, что мы расписались; он узнал об этом только где-то через год, утащив мой паспорт из незапертого стола. И уж, тем более, я не спрашивал его мнения о своей избраннице. Его я и так знал с первого визита Кати к нам, и с полным основанием клал на него большой хер. Разве он спрашивал моего мнения, когда ему приспичило излить склизкое содержимое своих мудей внутрь почти что случайной знакомой? Так что квиты. Конечно же, он желал мне жену совсем не такую, как Катя — дородную и плодовитую, как крольчиха. И непременно, конечно же, правильной национальности. Ну да это его личные проблемы. Я себе спутницу жизни выбираю, или ему невестку, чёрт побери?

Его ведь даже какая-нибудь 90–60–90 не устроила бы, ему подавай 128–64–128 минимум. Куда уж там Катины 80–62–72. Ну, пусть бы он только попробовал мне пенять на её 46 кг, когда мы почти сутки её выносили, поломанную, с Фишта…

На какой-то маленькой станции, где наш поезд долго стоял, пропуская владивостокский Первый, сходили погулять. Купили пару выпусков "СПИД-Инфо" многомесячной давности, вместе поржали над их плоскими шутками ниже пояса. Это у нас традиция такая семейная, когда из похода едем. Съели гречку с остатками колбасы, допили чай с печеньем и шоколадками. День прошёл незаметно.

Только вечером к нам явился очередной попутчик — молодой мужик, немного постарше нас, с лихими гусарскими усами и нагловатыми глазами.

— Александр. За знакомство? — представился он, доставая из сумки початую бутылку коньяка.

— Валера, Катя. Нет, спасибо, мы не пьём.

На Катю он сразу же положил свой масляный взгляд и начал донимать нас расспросами о нашей семейной жизни и пикантными историями о своих амурных похождениях, неприкрыто намекая на групповичок. А затем, видя нашу молчаливую неуступчивость, стал откровенно хвалиться своими былыми приключениями с семейными парами и чужими жёнами.

Слушать это было неприятно даже мне, а Катя сидела вообще как на иголках. Пришлось вежливо посоветовать ему завалить хлебало и не лезть в чужие дела. Мужик был повыше и, пожалуй, помускулистее меня, так что если бы и впрямь дело дошло до мордобоя, то это было бы не в мою пользу. Но он даже не обиделся — не вышло, значит, не вышло — и отвалил куда-то в конец вагона: то ли покурить в тамбуре, то ли в сортире придушить немного своего змея одноглазого, неуёмного.

Возвращаться он не стал и завис по дороге в соседнем купе, где ехала, на тот момент, какая-то одинокая дамочка лет сорока. К намзаскочил только потом, на минутку, достать что-то небольшое из своих вещей — нетрудно догадаться, что именно — и снова убежал к соседке. Вскоре за тонкой перегородкой уже раздавался характерный ритмичный скрип лавки.

Развлекались они там старательно: им надо было управиться до Омска, где была следующая большая стоянка и наверняка должны были сесть новые пассажиры. Это было уже глубокой ночью. Попутчик вернулся в наше купе перед самым Омском, довольный, как кот, выжравший миску сметаны. Но, судя по тяжёлым вздохам время от времени, что-то он там всё-таки не успел долизать. Ну и хер с ним, его проблемы. Утром он сошёл на какой-то мелкой станции.

А к соседке в Омске, действительно, села семья с дитём. Самого отвратительного возраста — года три, наверное, не знаю точно — когда оно осознаёт, что у него есть рот и что этим ртом можно не только сиську сосать, но ещё и издавать звуки. И начинает издавать их уже нарочно, настолько громко, насколько только может: ла-ла-ла-ла-ла! Нет, мы понимаем, конечно, что для любящих родителей ничего слаще этой музыки быть не может. А о том, что это может быть не очень комфортно всем окружающим, они не то что не догадываются — им даже в голову не может прийти, что надо подумать об этом. Б###ь, как же оно нас за##ало за оставшиеся два с половиной дня до самой Москвы!

Что там следующее крупное после Омска? Тюмень, да. Вот там к нам села уже целая парочка, примерно одного с нами возраста. Лёня и Лена, из Ленинграда. На прямые поезда билетов не было, поэтому ехать им было с нами — до Буя, полтора дня, там пересаживаться. Едва распихав свои вещи по полкам, они приступили… ну, не то чтобы сразу к сексу, но, скажем так, к интиму. Обниматься, целоваться — чем дальше, тем откровеннее, прямо у нас на виду.

— Ребят, мы вам не мешаем? — спохватилась, наконец, Лена, пока Лёня лапал её немаленькую грудь.

— Не мешаете, — язвительно отозвалась Катя, шурша очередной шоколадкой. — А вы всегда этим в поезде занимаетесь?

— Конечно, — совершенно искренне ответили наши попутчики. — А то где же ещё? Дома — родители, соседи по квартире. В гостиницы нас вместе не селят. Вот в поезде — самое оно.

Тоже мне, отговорка… Нам что родители, что не родители — мы для этого всегда находили место. Почти каждый месяц. Ну да, точно, я же как-то посчитал: за первый год нашего знакомства — целых 11 раз. Потом, конечно, стали уже не так часто. Конечно, мне, как любому нормальному молодому мужику, всегда хотелось трахаться и трахаться. Но Катёнку моему это было больно и противно — сколь бы я ни пытался доставить ей хоть какое-то удовольствие. Все возможные способы перепробовал, но чем больше старался, тем только хуже становилось. Пока не понял, наконец, что лучший секс для неё — это отсутствие секса.

— …Да ещё когда колёса под тобой — прямо в такт: тухтух-тухтух. Кайф! — похотливо добавила Лена, продемонстрировав несколько ритмичных движений телом.

— А вы не женаты?

— Нет, зачем?

— Ну распишитесь, тогда хотя бы в гостиницах проблем не будет.

(Мы, кстати, именно так и решили пожениться — после того, как нас однажды выперли среди ночи из привокзальной гостиницы. Время было хоть и уже не советское, но недалеко от него ушло, и каста суровых администраторш с высокими моральными устоями ещё и не начинала вымирать.)

— Да ну, вот ещё… Мы, может быть, вообще вместе жить не собираемся. А это мы и так можем.

— Ну разве только если придётся "по обстоятельствам", — ухмыльнулся Лёня. — "Как порядочному человеку", что называется.

— Не вздумай! — Лена шутливо щёлкнула его по носу. — Куда нам такие "обстоятельства"? Следи, давай, за собой.

"О, вот это, похоже, уже нормальные люди, — подумал я. — Разумные."

— Может, нам выйти? — предложила Катя. — Мы в коридоре посидим, чтобы вам не мешать.

— Не-не, вы нам не мешаете нисколько. Даже наоборот.

Рука Лёни уже подбиралась к вырезу её кофты, а губы тянулись к губам. Соответственно, разговаривать дальше им было уже нечем. Они только лукаво косились на нас, как бы намекая, что и мы можем не ограничивать себя в излиянии чувств. Катя заскочила, на всякий случай, на верхнюю полку, подальше от такого бесстыдства, и недовольно взирала оттуда, как кошка со шкафа, на то, как их игры становились всё более горячими.

Мы с Катёнком раньше тоже этим занимались. Точнее, я. Несколько лет мы играли в прятки на её теле. Я старательно выискивал у неё всё новые эрогенные точки, чтобы её возбудить, разогреть и довести до секса. А она столь же методично их запоминала и со второго-третьего раза уже больше не подпускала меня к ним даже близко. Тогда я отыскивал новые, это помогало ещё на разок-другой…

Прервались они только вечером, чтобы вместе выйти прогуляться на большой остановке в Свердловске. После неё завалились уже спать, но сон шёл плохо. За три дня мы уже выспались хорошенько и отлежали себе все бока, да и душновато стало в купе вчетвером. Сквозь дрёму до меня доносились отрывки шёпота:

— …давай… соседи… да пофигу…

Я отвернулся мордой к стенке и демонстративно всхрапнул. Не знаю, обратили ли они внимание на это. По-моему, да, но поняли это совсем не так, как я ожидал.

Когда у меня уже затёк один бок и надо было, хочешь не хочешь, переворачиваться, они были уже глубоко в процессе, и на нас им было, действительно, абсолютно пофигу. Глаза давно привыкли к темноте и, хочешь не хочешь, видели, что Лёня лежит на спине, а Лена, наклонившись у него в ногах, заглатывает его член по самые яйца. И что в этом хорошего? Мы так никогда не делали. Катя как-то однажды, после романтического душа вдвоём, попыталась сделать мне такой подарок. Причём предложила это сама — что было на неё совершенно не похоже. Наверное, начиталась да наслушалась всякой фигни, что-де мужикам это нравится — и решилась, что надо, надо! Но, едва прикоснувшись губами к моей залупе, выплюнула с таким отвращением, что больше уже не пыталась. Ну, а я её и не просил об этом никогда, ей и без этого всегда было достаточно противно.

Вот наоборот — да, Катёнку это нравилось довольно долго. Целых несколько раз подряд. Иногда она даже сама просила поцеловать её там. Не сказать, чтобы волосы во рту и запах мочи доставляли мне великое удовольствие, но сделать ей что-нибудь приятное я всегда был готов. Но в конце концов она поняла, что это её тоже слишком возбуждает и заканчивается всё тем же окаянным сексом, и потеряла к этому всякий интерес.

О, вот и они до этого дошли. Переменились местами, теперь Лёня пристраивается головой между ног у Лены. За окном пролетела какая-то станция; одинокий фонарь на мгновение выхватил из темноты её начисто выбритый лобок. Красиво смотрится, чёрт возьми. Я раньше мечтал Катёнку тоже так сделать — но сколько я её ни подбивал на эту тему, сама мысль об уходе за своей интимной шевелюрой выглядела для неё дикостью.

Работать языком Лёня, по видимому, был мастер. Лена корчилась в безмолвных судорогах и обеими руками заталкивала его голову себе между ног. Наконец, они наигрались и приступили к главному блюду. Ну да, мы тоже так пробовали, конечно. Именно так Катёнку было особенно больно и неудобно. Но у этой — жопень здоровенная, дырища, наверное, размером с ведро, как и должно быть у бабы, предназначенной природою для е#ли. Ей как раз впору.

О, переменили позу — любят разнообразие, наверное. Самая естественная поза для любых животных. Катёнку, насколько я разбирался в анатомии, в этой позе не должно быть больно, но её она точно не любит. Попробовали пару раз, больше не пытались. Ничего хорошего. И неприятно ей, наверное, чувствовать себя животным, или сосудом для слива мужской похоти.

Я её понимаю, мне самому так неинтересно. Я же не из одного только члена сделан, и она — не из одной лишь п###ёнки. Хочется — телом к телу, прижаться, слиться друг с другом целиком. А там, внизу — это уже мелкие частности. Не случайно же человеческая любовь происходит обычно всё-таки иначе, чем осеменение у животных. Помнится, ещё на какой-то новгородской берестяной грамоте один брат писал другому, то ли в шутку, то ли всерьёз: "Е#и лежа". Ага, вот и ребята пристроились по самой классике, жилистые ягодицы Лёни пляшут над широкими бёдрами Лены.

Но для Катёнка, я знаю, это ещё хуже. Ладно бы, если бы только физическая боль — нет, ей противно и страшно, как я понял в конце концов, само ощущение себя е##мой. Терпит только ради меня. Точнее, терпела. Сейчас мы это уже почти бросили: никакие удовольствия не стоят её страданий. Ну, раз-два в год случается, не выерживаю — развожу или уговариваю её на секс. Да, я знаю — я в состоянии сперматоксикоза могу быть настолько зануден и невменяем, что ей проще перетерпеть, чем втолковать мне, что она не хочет. А потом сам себя чувствую последней скотиной оттого, что причиняю ей такие мучения ради собственной похоти.

Лёня резко выпрямился, выдернул из Лены свой набухший член и брякнул его ей на живот. В темноте не разглядеть деталей, но и так понятно было, что происходит. Молодец, вовремя успел. Это, пожалуй, самое страшное в сексе — просыпаться потом в холодном поту и думать: "А вдруг?" Вдруг недосмотрел, вдруг чуть-чуть не успел, вдруг утекла хоть капля? Да мало ли ещё причин и с моей, и с её стороны… Конечно, у нас были всегда под рукой и тесты на случай малейших сомнений, и телефоны клиник, куда бежать, если это случится… Но, как говорила моя еврейская бабушка, ребёнком заставшая Одессу 1905 года, "страшен не сам погром — страшно жить в ожидании погрома". Так и с нежданным залётом.

И если даже меня от одной мысли об этом пробирает дрожь, хотя моё-то дело тут — вообще сторона, то каково Катёнку? Ведь это ей, а не мне, проходить через всё это. Нет уж, я её давно решил беречь, ей в этой жизни и так тяжело. Я же её не для секса такую нашёл. А совершать физиологический акт опорожнения мудей от побочных продуктов жизнедеятельности, которые в них накапливаются — это я как научился получать избавленье своею собственной рукой с седьмого, что ли, класса, так и дальше буду продолжать. Женщина для этого абсолютно не обязательна, тем более — любимая. Это проще, и надёжнее, и главное — честнее, чем насилие над дорогим тебе человеком.

Лена блаженно извивалась на своей койке. Лёня тщательно вытер её тело казённой простынью, кинул куда-то в ноги и пристроился рядом. Они обнялись и вскоре уснули.

Интересно, видела ли это Катя? Со своей полки я не мог её видеть, но уверен, что видела тоже. Уж больно откровенно они всё делали. Наверное, если бы мы сейчас зажгли свет и уселись глазеть на их секс, они были бы только рады таким зрителям. Вообще, как я много раз замечал за свою жизнь, в Петербурге народ намного более развязен и бесстыден в сексе, чем жители какой-нибудь Москвы или даже курортного, то есть б###ского по определению, Сочи. Думается мне, потому, что в этом вечно тёмном, холодном, сыром, как могила, месте просто невозможно выжить без специфических веществ, поднимающих настроение. Не случайно же они там то старушек-процентщиц топорами рубят, то бывших своих разделывают на куски музейными саблями, то едут аж в Ялту только затем, чтобы там ни в чём не повинную кошку выбросить в море. Где как, а в Петербурге столь интенсивно занимаются сексом, наверное, от тоски и безысходности. Регулярная доза дофамина — это минимум, необходимый петербуржцу, если только он не употребляет более действенные вещества. Или есть какая-то другая причина?

Наутро Лена и Лёня бесстыдно смотрели на нас с откровенной хитринкой в глазах, как будто хотели спросить: "Видели? Ну и как вам?" Но с утра было немного не до того: отстоять очередь в туалет, выйти прогуляться на станции, позавтракать чем бог послал… Катя не выдержала первой:

— Ребят, вы в следующий раз как-нибудь поаккуратнее ночью… Простынкой, что ли, занавесьтесь…

— Ой, а мы вас разбудили? — встрепенулась Лена, уже пристраиваясь в объятьях Лёни. — А мы думали, вы спите.

Это прозвучало настолько фальшиво, что никаких сомнений не оставалось: они нарочно трахались, понимая, что мы на них смотрим.

— Ну, мы спали, в общем-то… Слышали только, что вы там возились… Неудобно как-то всё-таки.

— Ой, а нам нравится, когда на нас смотрят! Это так заводит! Совсем другой кайф! И на других смотреть тоже любим. А вы разве так не пробовали ни разу?

Мы недоуменно пожали плечами.

— Лёнь, давай ещё раз при них! Прямо сейчас, днём! Лё-ончик, ну я уже хочу… Ребят, вы не уходите, побудьте с нами, ну, пожалуйста.

Лёня запустил руки ей под футболку, потом в шорты, и быстро и сноровисто освободил её от одежды. Прошёлся, как пианист, по всем клавишам её тела, хорошо известным им одним. Скинул всю одежду с себя, но дальше случилась заминка. Похоже, Лёня несколько поиздержался прошлой ночью и ещё не успел восстановить свои силы. Лене пришлось изрядно поработать ртом, чтобы привести его в рабочее состояние — что она и делала весьма охотно. В отличие от Кати, смотревшей на это откровенно брезгливо. Немного оживилась она только тогда, когда ребята поменялись местами — да, это всё-таки было для неё менее противоестественно.

Когда они собрались было продемонстрировать нам то, чего не было ночью — анальный секс, она непроизвольно фыркнула с таким отвращением, что даже Лёня с Леной поняли, что это лишнее. Конечно, лишнее: анус дан человеку для самого главного дела в жизни, его надо беречь, а не напрягать. Точнее, наоборот: не растягивать зря. Впрочем, Лёня сейчас и сам был как будто бы рад пропустить этот пункт программы.

"Волосатая, упругая, отвислая —

С нею жизнь моя становится осмысленной.

Посерёдке эта дырочка-проказница,

Раз пол-попы, два пол-попы — будет ЗАД-НИ-ЦА!

Вместе весело дристать под забором,

Под забором, под забором!

Ни поносом не страдать, ни запором,

Ни запором, ни запором!"

Наконец, они перешли к тому, ради чего всё и затевается между мужчиной и женщиной. Во всех разнообразных позах. Мы, конечно, вежливо посмотрели, даже поаплодировали немного в финале, что привело их, действительно, в бурный восторг. Лёня снова мастерски выхватил член из Лены в последний момент и выбрызнул своё содержимое поверх её задницы. Тьфу, гадость. Гордо, как артист в апогее сцены, посмотрел на нас, но, увидев нашу кислую реакцию, быстренько обтёр её, как вчера, казённым бельём.

Внизу живота у Лёни, кстати, оказался набит шаловливый слоник с хоботом, переходящим понятно во что. А сам член был искривлён куда-то вбок — ну уж что выросло, то выросло — и изувечен по обычаям ближневосточных кочевых скотоводческих племён. Хотя, казалось бы, где — Ленинград, и где — Ближний Восток многотысячелетней давности, с его жарой, антисанитарией, кожными инфекциями и хроническим недостатком воды для соблюдения гигиены? (И ещё с чем-то вроде трихиниллёза, из-за которого эти религиозные фанатики до сих пор не едят вкусное и полезное свиное мясо.)

— Ффух, а вы чего скромничаете? — отдышавшись, игриво спросила Лена. — Теперь ваша очередь. А мы посмотрим.

Было похоже, что они всерьёз собирались обменяться сексуальным опытом. Эксгибиционизм уже был, теперь вуайеризм. А может быть, в итоге устроить и групповуху, пара на пару. Но фиг вам, не знаете вы ещё мою Катю. Да и мне жирная тушка этой Лены как-то не внушала сексуального аппетита. Я не успел среагировать — Катёнок, молодец, мастерски отмазалась за нас обоих:

— А я сегодня не могу. У меня это… дни эти самые…

Ребята заметно погрустнели. Оделись, Лена даже сходила подмыться кое-как в туалете (судя по забрызганным шортам по возвращении). Проветрили купе — но оно потм всё равно до самой Москвы воняло птом и протухшей спермой, что последующие попутчики, несомненно, относили уже на наш счёт. Остаток пути прошёл без сексуальных приключений. Ближе к вечеру поезд прибыл на Буй, и мы расстались./p>

В Буе (или на Бую?) вместо этой парочки сели две строгие дамы бальзаковского возраста — одна постарше, другая помоложе. По виду — классические занудные строгие училки. Глухие платья, высокие причёски, каменно сжатые губы… Так потом и оказалось — преподавательницы из местного педагогического института. Вторая, наверное, бывшая аспирантка первой. Кафедра русского языка и литературы.

На нас с Катей они привычно смотрели, как на школяров, застигнутых с сигаретами в туалете. А уж когда они решили закрыть дверь и вдохнули амбре, оставшееся от предыдущих наших попутчиков, то и вовсе испепелили нас взглядом. Внимательно обшарили глазами купе, ища, в чём бы ещё порочном нас уличить. По законам жанра, им сейчас следовало бы обнаружить в углу использованный презерватив или что-топодобное. Но нашли они только зачитанные за долгую дорогу "СПИД-Инфо", которые их неожиданно заинтересовали.

— Молодые люди, а вы газетки, наверное, уже все прочитали? Можно взять? — подобострастно спросила старшая. — Там кроссворды есть? Машенька, давай отгадывать.

— "Полная неудача, провал, крушение всех надежд", — зачитала Машенька. — Шесть букв, вторая "И".

— Ну, пиши.

— Что… пиши?

— А то, можно подумать, ты не знаешь.

— Но, Елена Ивановна, разве в газете такое может быть?

— Может, Машенька, может… Я ещё помню, в советские времена в "Известиях" было: "Повстанцы штурмуют столицу, а кровавый диктатор спрятался в бункере и оттягивает свой конец". Выпускающего редактора тогда сняли, правда. А сейчас и подавно что угодно могут писать. До чего эта гласность довела!

Точно, я тоже помнил ту заметку в новостях. Ну сняли — так сняли, легко отделался. Могло быть и хуже.

"Про эротику болтаем осторожно мы:

Ничего нет в этом мире невозможного.

Раз дощечка, два дощечка — велика беда…

Раз словечко, два словечко — будет срок, да-да!

Чтоб Пегаса не гонять за решёткой,

За решёткой, за решёткой —

Секс-проблемы устранять лучше водкой,

Лучше водкой, лучше водкой!"

— Вы думаете, это он самый?

— Он, Машенька, он. Что же ещё может быть?

— Может быть, "фиаско"? — робко предложила Катя.

— Не может! — твёрдо заключила Елена Ивановна. — Это точно он.

Машенька (какая она, нахрен, Машенька, нам она в матери годилась) беззвучно задвигала губами, пересчитывая клеточки кончиком карандаша.

— Подходит, Елена Ивановна! Подходит!

— Неужели подходит? — Елена Ивановна самолично взяла газету и вписала слово. — Молодец, девочка. Ставь ей, Машенька, твёрдую пятёрку.

— А теперь с последней буквы: библейский персонаж, 4 буквы.

— Ну, это просто — Иуда? Каин?

— Нет. "О" первая…

В Ярославле училки вышли, и на последний перегон до Москвы к нам села одинокая, хорошо ухоженная девица. Тоже повела носом, учуяв запах Лены с Лёней, усмехнулась, но ничего не сказала. Назвалась Алисой — фиг её знает, то ли настоящее имя, то ли псевдоним.

Как она двигалась — гибко, пластично, будто танцуя каждую минуту! Действительно, так она и оказалась — артисткой в каком-то танцевальном ансамбле. И уж, наверное, не в русском народном.

И какой бешеной сексуальной энергией от неё пёрло! Даже чтобы пойти в туалет — вытянулась в струнку, позвоночником вдоль косяка, подпёрла его одной ножкой, выглядывая одним глазом в коридор, когда там освободится заветная дверца, а другим привычно контролируя нашу реакцию.

Кажется, я уже догадался, в каком жанре она выступает. Ну да, так и есть: когда она искала что-то в своём чемодане, там мелькнули характерные туфли на танкетке толщиной в кулак и с каблуками как арматурные прутья. Катя же заметила своё, женское:

— У неё одна эта косметика стоит больше, чем моя зарплата, — вздохнула она, когда девица дождалась, наконец, своей очереди.

Конечно, Катина реакция была естественной для любой женщины в обществе такой женщины, которая умеет нравиться мужчинам лучше неё самой. Алиса вернулась и, мгновенно оценив Катино отношение, профессионально грамотно погасила назревающий конфликт, о чём-то болтая с нею одной и демонстративно игнорируя меня. Разговор немного растворил напряжение.

— А вы где выступаете? — простодушно спросила Катя. Ну, сейчас начнётся…

— В стрип-клубе, — честно призналась девица. — Ой, да вы не подумайте ничего такого. Мы там только танцуем. У нас заведение очень даже приличное. Прямо на ####ском проспекте, дом ###.

— А, это кварталы позднесталинских домов, с высоченными первыми этажами, там раньше магазины были? — я попытался увести разговор хоть немного в сторону.

— Да-да! — Алиса буквально просияла оттого, что кто-то так сходу знает её уголок в этой огромной и дикой Москве. — А вы там были? Там прямо по фасаду большая вывеска: "Полярный лис". У нас пилон — пять с половиной метров! Это не то, что в каком-нибудь подвале ныкаться. Там у нас девочки такое на нём вытворяют! Немного эротики, конечно, есть, для настроения. Вы приходите как-нибудь. У нас вторая суббота месяца — семейный день. Всё прилично, без экстрима. Многие прами приходят, девушкам тоже нравится.

— Вот ещё… — брезгливо фыркнула Катя.

— Нет-нет, это совсем не то, что вы думаете. То самое — это мужчину разрядить, опустошить, снять напряжение. А стриптиз — наоборот, чтобы его завести, воодушевить, чтобы у него настроение поднялось, — и под конец всё-таки не удержалась, спохабничала: — Ну и не только настроение, конечно.

— Вот опять, всё вокруг этого.

— Ага, — грустно попытался пошутить я, но не очень удачно. — Земля круглая, а трахаются за каждым углом. Парадокс!

— Ну да, — вздохнула девица, мигом растеряв всё своё воодушевление. — Бывает и это тоже. Работа такая.

Я потом, надо признаться, таки сходил однажды в это заведение. Один, конечно. Катя уехала на три дня в город, откуда были родом её родители, на похороны своей бабушки. Бабушку она очень любила, эти воспоминания детства были, наверное, единственным светлым пятном в её жизни. А мне незадолго до того свалилась на работе, внезапно, небольшая премия, о которой я единственный раз в жизни не сказал Кате. Собирался преподнести ей сюрприз как-нибудь потом. А тут, оставшись один, взял да и махнул на все деньги в этого Лиса. Алисы этой там не оказалось — может быть, не её смена была, может быть, вообще уже ушла оттуда — но это не важно. Действительно, какие номера там выделывали эти танцули! Такая мощная гимнастика, такая акробатика! Но потом пузатые и лысоватые завсегдатаи, или молодые мажоры, или характерные парни с бычьими шеями и бритыми затылками, нет-нет, да и уводили их куда-то в приватные кабинеты, а то и вовсе, как я понял, насовсем… Мне же с моими грошами там было — как Жеглову с Шараповым кутить на казённые деньги в коммерческом ресторане в ожидании Фокса. Так что надолго я там не задержался: спустил всю свою премию и отправился восвояси. Каким же подлецом я себя чувствовал, что не донёс эти деньги до Катёнка!

Такая вот сексуально насыщенная выдалась тогда поездочка. Прямо концентрированное выражение всей человеческой жизни: бессмысленная морока изо дня в день, отягощённая, помимо всех прочих физиологических отправлений, ещё и необходимостью трахаться. Как я завидовал всегда Катёнку за то, что у неё этой потребности нет и не было никогда!

Больше мы так далеко на поездах уже не ездили. Летали почти всегда самолётами. В самолётах, правда, тоже… Иной раз ждёшь-ждёшь у туалета, уже чуть ли не уссышься, а оттуда выпархивает, наконец, такая растрёпанная, раскрасневшаяся парочка. Тьфу! И воняет там после них совсем не говном и даже не этим мерзким казённым антисептиком, которым мы пропитались, наверное, до конца жизни. Земля круглая, а… Воистину, парадокс.

"Переходят числа в качество, товарищи:

Раз могилка, два могилка — будет кладбище.

Раз дорога, два дорога приключается —

А за нею, слава богу, жизнь кончается!"

Да, наша жизнь, к счастью, уже позади. Как эта бесконечная, тягомотная новогодняя ночь, когда с четырёх сторон от дома, наперегонки друг с другом, иссуплённо самоудовлетворяются петардасты — и остаётся только забиться в дальний угол, прижавшись друг к другу, и, вздрагивая со страхом и отвращением от каждого нового взрыва, проклинать родителей, ради своей похоти обрекших нас на эту жизнь. И мучительно ждать, когда же она, наконец, закончится и можно будет уснуть.

Катя спит. Ту поездку она, наверное, тоже помнит — но сейчас её уже не спросить. Только по ночам она всё приходит ко мне, почему-то всегда — то за стеклянной стеной в аэропорту, то на другой стороне напряжённого скоростного шоссе, то на платформе электрички в противоположную сторону. Зовёт, плачет оттуда, из холодного небытия. Потерпи немного, Катёнок. Я к тебе скоро приду…

"Вместе весло лежать под землёю,

Под землёю, под землёю.

Не расстанусь никогда я с тобою,

Я с тобою, я с тобою…"