Утром я проснулась от того, что низ живота уже ныл. Еще сонная, я провела ладонью по плоскому животу, чувствуя, как под тонкой тканью ночнушки там пульсирует, набухает, ждет. Пальцы сами скользнули ниже, встретили влажную складочку, и я выдохнула в подушку. Сегодня будет тот самый день. Я это знала.

В зеркале ванной — идеальная кукла. Фарфоровая бледность, темные глаза, темно-каштановые волосы растрепаны, но прямой челке это только идет. Я долго заплетаю большой белый бант сбоку — небрежно, но продуманно. Он должен сидеть идеально.

Одевание сегодня было особенно важным ритуалом. Тонкие светлые колготки — 20 ден, почти прозрачные — скользят по коже, обтягивают ноги, чуть натирают между пальцев, когда я расправляю их на ступнях. Потом трусы — кружевные, бежевые, почти невесомые, но сейчас, в предвкушении, они кажутся грубой тканью, которая уже через минуту станет влажной.

Винтажное платье кремового цвета — тонкое, почти прозрачное на свету. Когда я надеваю его через голову, кружево мажет по лицу, щекочет ресницы. Ткань ложится на плечи, и я поправляю глубокий ворот. Он рассчитан на больший размер — чужой, не мой. И поэтому, когда платье садится по фигуре, в вырезе видно мою маленькую грудь. Соски уже твердые, они упираются в тонкое кружево лифа, проступая сквозь него. Я смотрю на себя в зеркало и ви этот контраст: нежное, почти детское лицо с бантом — и грудь, которая не скрыта, а выставлена напоказ самой тканью, словно платье знает что-то, чего не знают другие.

Поверх — черный корсет, шнуровка спереди. Он перехватывает дыхание, сжимает ребра, поднимает грудь, делая талию осиной. Кожа под корсетом немеет, привыкает к давлению. Чокер с жемчугом в несколько рядов холодит ключицы, и этот холод контрастирует с жаром, который уже поднимается снизу.

Тюлевая юбка — многослойная, воздушная. Она щекочет ноги выше колен при каждом шаге. Если смотреть против света, сквозь тюль можно разглядеть очертания ног, коленей, даже край трусов, если слишком широко шагнуть. Тюль создает свой собственный мир, свой ветерок там, внизу. Он трется о колготки, когда я иду, создавая легкое, едва уловимое электричество.

Я смотрю на себя: нежная, хрупкая, правильная. Снаружи.

Перед выходом я задержалась в комнате. Внизу уже ныло настойчивее. Я подошла к кровати, провела рукой по деревянной ножке — гладкое, отполированное дерево, прохладное. Присела на корточки, раздвинула тюль, прижалась промежностью к углу ножки. Твердое дерево уперлось в клитор через колготки и трусы. Я выдохнула и сделала одно движение — медленное, смакующее. Ткань трусов натянулась, впилась в складки, край их отодвинулся и теперь неприятно-приятно упирался в самую чувствительную точку, одновременно задираясь и касаясь ануса. Я закусила губу и сделала еще движение, второе. Дерево давило, колготки натирали, но этого было мало. Крошечная вспышка, и все погасло, оставив только больше голода. Нельзя. Не сейчас. Я встала, поправила юбку и вышла.

В супермаркете было слишком светло. Я бродила между стеллажами, чувствуя, как тюль ласкает бедра, как колготки трутся при каждом шаге, напоминая о том, чего я не доделала утром. Руки сами потянулись к полке с декором. И я увидела ЕГО.

Леденец на палочке. Большой, прозрачный, красно-белый винт, как в старых фильмах. Холодный, тяжелый, гладкий. Палочка была длинной, сантиметров десять, и прозрачный пластик поблескивал. Я представила, как эта палочка будет торчать из-под юбки, как тюль скроет, но если присмотреться — а кто будет присматриваться? — можно будет заметить очертания. Я сунула леденец в карман, даже не думая об оплате.

Дома, перед зеркалом, я задрала тюль. Леденец был холодным, он обжег, когда коснулся кожи. Я раздвинула половые губы — розовые, уже набухшие, припухшие от утреннего голода — и медленно, очень медленно, ввела его. Холод стекла заставил выгнуться спину. Твердая гладкость наполнила пустоту. Я ввела почти до упора, оставив снаружи только палочку. Потом опустила юбку.

Палочка была видна. Если знать, куда смотреть, если специально приглядываться — сквозь тюль проступал ее темный контур, упирающийся в ткань юбки изнутри. Я повернулась боком к зеркалу — да, заметно. Но кто будет смотреть на девушку с бантом так пристально?

Первый шаг на улицу отозвался в животе. Леденец внутри был твердым, он давил на стенки, и каждое движение заставляло его чуть смещаться, тереться о нежные ткани. Я шла медленно, чувствуя, как холод постепенно уходит, сменяясь теплом тела, как стекло становится скользким от влаги. Через полчаса ходьбы я почувствовала первую каплю. Она скатилась по леденцу, мимо палочки, и упала на ногу. Теплая, липкая, она потекла по внутренней стороне бедра, впитываясь в колготки, оставляя темное влажное пятно. Потом еще одна. И еще. Леденец таял, смешиваясь со мной, и эта смесь вытекала, капала, текла, и я чувствовала каждую каплю, каждый теплый ручеек.

В автобусе было тесно. Я стояла, держась за поручень, и чувствовала, как леденец внутри живет своей жизнью. На сиденье рядом стояла большая сумка какой-то женщины. Свободных мест не было, и сумка занимала место. Я села на край сиденья, прямо вплотную к этой сумке, и сумка уперлась мне в бедро.

Автобус тряхнуло. Я качнулась, и сумка — мягкая, но плотно набитая — вжалась мне в промежность через юбку. Я замерла. Еще тряхнуло — и сумка снова надавила, теперь сильнее, прижимая тюль, колготки, трусы прямо к палочке леденца, которая от этого давления чуть сместилась внутри. Я сжала зубы и сделала вид, что смотрю в окно.

Ритм автобуса стал моим ритмом. На каждой кочке, на каждом повороте сумка давила на меня, и леденец внутри отвечал на это давление, упираясь в стенки, скользя, натирая. Я перестала дышать. Рука, держащая поручень, побелела. Между ног было горячо и мокро, капли текли уже непрерывно, пропитывая колготки насквозь. Я видела, как на тюле, там, где сумка прижималась к юбке, проступает темное влажное пятно. Женщина, хозяйка сумки, даже не смотрела. Она читала книгу.

Я кончила почти беззвучно, просто сильно сжав мышцы и впившись ногтями в ладонь. Внутри все пульсировало, сжимая леденец, выдавливая из себя новые капли, которые потекли по ногам, по сиденью. Я встала и вышла на следующей остановке, оставив на сиденье мокрое пятно.

В кафе я зашла, чтобы перевести дух. Внутри все еще пульсировало, леденец стал маленьким, скользким, он почти не чувствовался, если не двигаться. Я заказала ванильный латте и села за столик у окна, положив ногу на ногу, чтобы леденец не выскользнул.

Напротив села девушка. Красивая. Темные волосы, острый взгляд, на пальце — тонкое серебряное кольцо. Она листала книгу, но я видела, как она иногда смотрит на меня. На мой бант. На глубокий вырез платья, где видна маленькая грудь. На мои губы.

Под столом было темно. Я раздвинула ноги чуть шире и опустила руку. Тюль зашелестел. Пальцы скользнули по мокрым колготкам, нащупали трусы — они были насквозь пропитаны, кружево липло к коже. Я отодвинула их, и край трусов снова уперся в промежность, натянулся, задел клитор. Пальцы нащупали палочку леденца. Я потянула, вынимая его.

Леденец был теплым, мокрым, маленьким — от него осталась только половина. Он блестел в полумраке под столом, покрытый мной. Я сжала его в пальцах, чувствуя, как остатки сиропа липнут к коже.

Девушка подняла глаза от книги. Я встретила ее взгляд и медленно, не скрываясь, поднесла леденец к губам. Провела им по нижней губе, оставляя влажный блестящий след. Потом взяла в рот и начала сосать, не отрывая от нее взгляда. Сладко. И остро — мой собственный вкус.

Она сглотнула. Я видела, как дрогнули ее ресницы.

— Ты одна? — спросила она.

Я кивнула.

Через десять минут мы были в туалете кафе. Тесная кабинка, запах хлорки и жидкого мыла. Я прижала ее к стене, задрала ее юбку, спустила ее трусы. Она была уже мокрая, готовая. Я встала на колени, раздвинула ее пальцами и ввела леденец в нее. Тот самый. Мой. Теплый, скользкий, пахнущий мной.

Она ахнула, вцепилась мне в волосы, чуть не сорвав бант. Я двигала леденцем внутри нее медленно, смакуя, чувствуя, как ее стенки сжимают его, как она течет на мои пальцы. Потом наклонилась и лизнула. Там, где палочка входила в нее, где мой леденец встречался с ее плотью. Она была сладкой. Острой. Другой.

Я вынула леденец — блестящий, мокрый, теперь уже от нас обеих — и облизала его, глядя ей в глаза. Она тяжело дышала, прислонившись к стене.

— Что это было? — прошептала она.

— Леденец, — ответила я. — Он был во мне. Все утро. С самого утра.

Ее глаза расширились. Она посмотрела на леденец в моих пальцах, на мои мокрые колготки, на тюль, прилипший к бедрам. Потом медленно опустилась на колени передо мной.

— Можно мне еще? — спросила она.

Я улыбнулась и раздвинула тюль.

Домой я вернулась уже в сумерках. Леденец снова был во мне — она вставила его обратно, когда мы закончили, и я так и шла по улице, чувствуя, как он тает последними каплями, как они текут по ногам, как палочка щекочет изнутри при каждом шаге.

В прихожей я разулась, прошла в комнату, встала перед большим зеркалом. Платье помято, тюль сбился, на колготках — темные разводы, бант съехал набок, волосы растрепаны. Глубокий вырез платья открывает грудь — маленькую, с твердыми сосками, которые так и не опали за весь день. На бледных щеках — румянец.

Я вынула леденец. Он был маленьким, почти растаявшим, тонким. Я положила его в рот, раздавила зубами. Холод и сладость — и тонкий, едва уловимый привкус чужого тела.

Поднесла пальцы к лицу. Они пахли сексом, мной, ей, кафе, автобусом, утром, всем днем.

Я снова улыбнулась своему отражению. Такая же нежная. Такая же фарфоровая. Такая же невинная кукла с большим белым бантом.

Внутри все еще пульсировало. Я легла на кровать, не раздеваясь, чувствуя, как мокрые трусы холят кожу, как тюль щекочет ноги, как остатки сиропа липнут к бедрам. Провела ладонью по корсету, сжимающему грудь. Запах на пальцах стал моей колыбельной.

Завтра будет новый день. И новый леденец.