Глава 1. Первый баг

Вика сидела на краю кровати в своей однушке, ноги широко раздвинуты, телефон в одной руке, кольцевая лампа светит прямо между бёдер. Она только что сделала серию — крупный план пизды, потом ракурс снизу, чтобы были видны и сиськи, и жопа, и всё вместе, блестящее от масла. «Золотой контент, сука», — пробормотала она и нажала «отправить» в закрытый Telegram-канал.  

Фото повисло.  

Колёсико крутилось.  

Десять секунд.  

Двадцать.  

Тридцать.  

— Блядь, — прошептала она и нажала перезагрузку. Ничего.  

Она схватила второй телефон — тот же лаг. 4G мигал, как умирающая лампочка. Донаты за вчерашний пост — 40% уже в обработке — просто исчезли из статистики.  

Вика набрала Киру по обычному звонку. Гудок прошёл с третьего раза.

— Кира, ты жива? — голос Вики уже дрожал. — У меня всё висит, нахуй! Фото с пиздой и сиськами не уходит, жопа тоже в очереди стоит, а донаты… сорок процентов просто пропали!  

На том конце Кира ответила сонным, но уже злым голосом:

— У меня тоже. Только что хотела выложить серию — ноги в чулках, пизда крупно, сиськи сбоку, всё как ты любишь. Лаг. Что за хуйня?

— Причем тут мы? — Вика вскочила, прошлась по комнате голая, телефон прижат к уху. — Пусть отключают интернет оппозиции, блядь, я-то тут при чём? Мы же не лезем в их политику, мы просто бабки зарабатываем!

Кира усмехнулась в трубку, но усмешка вышла нервная:

— Какая оппозиция, Вика? Ты серьёзно? Нет уже никого. Всех либо посадили, либо они сами свалили. Остались только мы с тобой и наши золотые дырки.

Вика замерла у окна. За стеклом — обычный двор, серый, как всегда. Но в голосе уже звенела истерика:

— А тогда какого хуя смысл отключать интернет вообще? Если оппозиции нет, то кого они, сука, боятся? Нас с тобой? Боятся, что мы своими сиськами и пиздами свергнем режим? Или просто хотят, чтобы все сидели тихо и не дёргались?

Кира помолчала секунду. Потом сказала тихо, но жёстко:

— Они всегда находят смысл. Сначала «защита от вредоносного контента», потом «национальная безопасность», а в итоге просто выключают всё, потому что могут. Мы для них — тоже угроза. Не потому что мы против них. А потому что мы вообще без них. Мы сами себе власть. И это их бесит больше всего.

Вика села обратно на кровать. Ноги снова разъехались по привычке, но теперь это было бессмысленно — камера не работала. Она провела рукой по внутренней стороне бедра, привычно, как по товару.

— Неделю назад, — голос стал тише, почти мечтательный, — неделю назад я сняла такую серию… Помнишь? Полный комплект: сиськи маслом, соски твёрдые, потом жопа раком, потом пизда раскрытая, пальцы внутри, и в конце ноги на камеру — всё в одном видео. За один пост — двадцать три тысячи. Твои тогда были меньше, да? Ты только сиськи и жопу выкладывала, а я всё тело отдала.

Кира фыркнула:

— Зато мои сиськи в том ракурсе с бриллиантовой цепочкой между ними собрали больше лайков. Ты всегда думаешь, что полная пизда — это главный товар. А мужики иногда хотят просто идеальную линию от талии к жопе. Всё тело, Вика. Всё.

Связь начала трещать. Голос Киры стал прерывистым:

— Вика… если это не просто лаг… если они реально…

— Заткнись, — Вика почти закричала. — Не смей это говорить. У меня кредит на лампу, на квартиру, на всё это мясо, которое я продаю. Если интернет ляжет — я кто? Просто голая тёлка с красивой пиздой, сиськами и жопой, которой никто никогда не увидит?

В трубке повисла тишина. Только лёгкий шум помех.

Фото в чате так и не ушло.

Колёсико крутилось.

И где-то в глубине сети, очень тихо, что-то уже начало умирать.

Глава 2. Рейтинг золотых дыр

Доставка еды сдохла первой. Оба приложения — и то, где раньше за пятнадцать минут привозили роллы, и то, где можно было заказать салат «для съёмки» — просто показывали «Нет соединения». Вика материлась в голос десять минут, потом написала Кире обычной смс: «Выходи. Встречаемся в „Солнышке“ на первом этаже ТЦ. Там хотя бы розетки живые».

Они сели за самый дальний столик у окна. Вика в короткой чёрной юбке — без трусиков, как всегда после утренней съёмки. Ноги слегка врозь по старой привычке. Кира в лёгком платье, которое тоже не скрывало ничего лишнего. Перед ними — два латте и кусок чизкейка, который они ели вилками, будто это последнее нормальное действие в жизни.

А вокруг — детское кафе в полном разгаре. Маленькие девочки и мальчики в ярких кофточках лопали разноцветное мороженое с посыпкой. Смеялись, размазывали шоколад по щекам. Мамы с усталыми улыбками снимали их на телефоны, которые ещё хоть как-то работали.

Вика говорила слишком громко, почти кричала:

— Мои вчера вытянули восемнадцать тысяч чистыми. Полный комплект: сначала сиськи маслом, потом жопа раком, потом я раздвинула половые губы и показала всю пизду крупно — девять тысяч только за это. Один тип кинул пять тысяч просто за то, чтобы я медленно раскрыла всё и сказала: «Смотри, какая мокрая и золотая».

Кира размешивала кофе, голос холодный и злой:

— А мои всегда лучше заходят, когда всё тело целиком. Сиськи сбоку, жопа сверху, пизда с пальцами внутри в конце. Четырнадцать тысяч. Ты опять только дырку пихала, а мужики хотят полный вид — от талии до пяток.

Вика фыркнула, но в глазах уже блестели слёзы истерики.

За соседним столиком молодая мама резко покраснела и закрыла сыну уши руками. Мальчик всё равно услышал и уставился на Вику.

— Мам, а почему тётя говорит про пизду?

Мама зашипела и попыталась отвернуть ему голову. Другая мама уже закрывала дочке глаза и быстро собирала вещи. Девочка всё равно прошептала, глядя Вике под юбку:

— А почему тёти без трусиков?

Маленький мальчик громко спросил, не отводя глаз:

— Тёти, а почему у вас нет трусиков? Вы тоже едите мороженое без трусиков?

Вика истерично рассмеялась — коротко, как будто её ударили.

— Потому что тёти раньше зарабатывали тем, что показывали всем свою красивую пизду, сиськи и жопу, малыш. А теперь интернет начал сдохать, и мы просто сидим тут голые под юбками, как две идиотки.

Кира наклонилась ближе через стол, голос стал острым, как нож:

— Причём тут мы, Вика? Мы же не оппозиция, блядь. Мы не митинги устраиваем. Мы просто сиськи, жопы и пизды продаём. Почему они должны нас выключать? Оппозиции уже нету. Всех либо посадили, либо они сами свалили. Кого теперь боятся? Наших мокрых дырок? Наших сисек в масле?

Вика ударила ладонью по столу так, что ложечка звякнула:

— Вот именно! Если настоящих уже не осталось — тогда какого хуя весь этот пиздец? Боятся, что мы своими жопами и пиздами революцию устроим? Или просто хотят, чтобы весь народ сидел тихо, без интернета, без возможности даже подрочить на нас? Чтобы все были такими же послушными, как эти дети с мороженым!

Мамы уже откровенно паниковали. Одна быстро увела ребёнка, другая сделала вид, что очень занята салфетками. Детский смех стал тише. Только мороженое продолжало таять в вафельных рожках.

Кира посмотрела в свой телефон — экран почти чёрный, статистика не грузилась уже час.

— Вчера в это же время, — тихо сказала она, — я снимала, как масло течёт от сисек прямо в пизду. Один кадр — три тысячи. А сегодня даже рейтинг не обновляется. Мы были в топе. А теперь просто две голые тёлки в детском кафе.

Вика смотрела на детей, которые доедали мороженое, и вдруг голос её сорвался:

— Если они выключат всё до конца… я кого-нибудь, сука, убью.

Розовые шарики, детский смех, яркие топпинги — и две взрослые девушки без трусиков, которые открыто обсуждали, чья пизда вчера заработала больше. Контраст был настолько абсурдным, что даже воздух в кафе стал тяжёлым.

Рейтинг золотых дыр больше не существовал.  

Как и всё остальное.

Глава 3. Теория желания

Мама за соседним столиком наконец не выдержала. Она вскочила, лицо красное, как варёный рак, одной рукой зажимая сыну уши, другой — закрывая ему глаза.

— Вы что себе позволяете?! — зашипела она так громко, что половина кафе замолчало. — Здесь дети! Мороженое едят! А вы сидите, как две последние бляди, и орёте про свою… про свои сиськи, жопы и… пизды! Как вам не стыдно?! Закройте рот и уберите свои грязные разговоры от моих детей!

Мальчик всё равно вывернулся и смотрел на них огромными глазами. Мама попыталась отвернуть ему голову, но он упирался.

— Тёти, а что такое «золотая пизда»? — спросил он звонко.

Вика уже открыла рот, чтобы ответить чем-то совсем матерным, но Кира положила руку ей на запястье. И вдруг заговорила — спокойно, чётко, почти по-лекционному. Голос у неё был низкий, уверенный, как у человека, который месяц назад читал лекции в универе, а не снимал свою мокрую пизду на камеру за деньги.

— А вам, — сказала Кира, глядя маме прямо в глаза, — вам не стыдно, что вы живёте в стране, где взрослым женщинам уже некуда деваться, кроме как продавать своё тело онлайн? Вы стыдите нас за слова. А кто стыдит тех, кто нас заставил это делать? Власть. Та самая, которая сейчас потихоньку выключает интернет. Сначала «вредоносный контент», потом «защита детей», а на самом деле — кастрация всего народа.

Мама замерла. Мальчик тоже затих. Даже ложечки в мороженом перестали звенеть.

Кира продолжала, не повышая голоса. Её короткое платье задралось на бедре, но она даже не поправила — будто тело теперь было просто инструментом, а не товаром.

— Мы с Викой — не оппозиция. Мы вообще не политика. Мы просто две девки, которые поняли: единственный товар, который у нас остался, — это наши тела. Сиськи, жопа, пизда, всё целиком. Мы продаём иллюзию желания. И знаете, что самое страшное? Они это понимают. Поэтому и выключают. Не потому что мы против режима. А потому что мы — желание без них. Мы даём людям то, что они не могут получить в этой серой реальности: каплю удовольствия, которое не контролируется государством. И это пугает их больше, чем любые митинги.

Вика сидела с открытым ртом. Она всегда знала, что Кира умная, но сейчас даже она обалдела. Перед ней сидела голая под юбкой девка с идеально выбритой пиздой, которая только вчера брала деньги за то, чтобы раздвинуть половые губы и сказать «трахай меня взглядом», — и при этом говорила вещи, от которых у любого философа челюсть бы отвисла.

— Вы думаете, — Кира чуть улыбнулась, — что если нас заткнуть, то все станут послушными? Нет. Просто все станут злыми. Потому что когда человеку некуда выплеснуть желание — оно превращается в ярость. А ярость они тоже потом научатся направлять туда, куда надо. На соседей. На жену. На работу. Только не на тех, кто реально выключил свет.

Мама стояла, как вкопанная. Рука, которой она закрывала сыну глаза, чуть опустилась. Мальчик смотрел на Киру, как на инопланетянку.

— Вы… вы же просто… — начала она, но голос сорвался.

— Просто бляди? — спокойно закончила за неё Кира. — Да. Мы бляди. Но мы бляди, которые понимают систему лучше, чем те, кто её построил. И сейчас они нас выключают. Потому что боятся даже не нас. Боятся, что миллионы мужчин, которые дрочат на наши сиськи и пизды, вдруг начнут думать: «А почему я вообще должен жить вот так?»

Вика наконец вставила, уже почти шёпотом, но с дрожью в голосе:

— А нам за свет платить. За квартиру. За то мясо, которое мы каждый день выставляем. А они берут и выключают. Как лампочку. Как будто мы не люди. Как будто мы — просто приложение, которое можно удалить.

Телефон Киры на столе мигнул и погас окончательно. 4G умер. Последний сигнал пропал.

Мама молча схватила ребёнка за руку и почти побежала к выходу. Дети за другими столиками смотрели им вслед. Мороженое таяло. Никто больше не смеялся.

Кира посмотрела на Вику и тихо сказала:

— Вот так. Мы — не угроза. Мы — последнее, что у них оставалось. И они это только что выключили.

Глава 4. Предчувствие

У Вики в однушке было душно и пахло вчерашним вином и маслом для тела. Они сидели на полу у кровати — бутылка дешёвого красного уже на донышке, два пластиковых стакана и пачка сигарет. OF не открывался уже третий час. VPN выдавал «соединение разорвано» каждые десять секунд. Только обычная мобильная связь ещё дышала — еле-еле.

Вика сделала большой глоток и уставилась в чёрный экран телефона.

— Сука, официально объявили: «Для безопасности». Чтобы вражеские дроны не атаковали и не было «хлопков». Ты слышала эту хуйню? Они серьёзно? Четыре года назад начали свою «спецоперацию», которая так охуенно успешно идёт, что теперь для безопасности надо вырубать весь интернет. Чтобы дроны не увидели наши сиськи и не прилетели прямо в мою квартиру?

Кира засмеялась — коротко, зло, как будто её ударили под дых.

— Ага. Спецоперация идёт по плану, блядь. Так успешно, что теперь весь народ должен сидеть без связи, без OnlyFans, без Telegram, без возможности хотя бы подрочить и забыть, что происходит за окном. Потому что если мужик увидит мою жопу и пизду — это сразу угроза национальной безопасности. Дрон сразу прилетит и хлопнет. Логика железная.

Вика откинулась назад, юбка задралась, но ей уже было похуй.

— Помнишь, как мы месяц назад потратили двадцать пять тысяч за один вечер? Такси бизнес-класс, шопинг в том ТЦ, где всё блестит, и я купила себе новую кольцевую лампу и масло с блёстками. А ты — эти чулки, которые так красиво рвутся на камеру. И мы тогда говорили: «Когда накопим — купим квартиру и будем снимать только для себя. Никому не будем отдавать». Сука, мы были уверены, что это навсегда.

Кира налила остатки вина себе.

— А теперь? Теперь мы сидим тут, как две идиотки, и ждём, когда выключат и это. И всё ради «безопасности». Четыре года «успешной операции» — и итог: чтобы вражеские дроны не увидели, как я раздвигаю половые губы и показываю всю свою золотую пизду, надо вырубить страну. Гениально. Просто охуенно гениально. Они боятся не НАТО. Они боятся, что народ начнёт думать: «Если интернет выключили из-за наших сисек и жоп — то, может, вся эта хуйня вообще не про безопасность?»

Вика вдруг ударила стаканом об пол. Пластик треснул.

— Я вчера заработала бы восемь тысяч минимум. Один клиент просил «полный комплект»: сиськи, жопа, пизда крупно, чтобы было видно, как всё блестит. А сегодня? Сегодня я просто голая тёлка, которая пьёт вино и ждёт, когда выключат свет окончательно. И всё это — потому что «спецоперация идёт успешно». Сука, если это успех — то что тогда провал?

Кира посмотрела на неё пристально. В глазах уже не было шуток.

— Они не выключают интернет. Они выключают нас. Потому что мы были единственным, что ещё работало без их разрешения. Мы давали людям выход. А теперь — всё. Сиди тихо. Ешь мороженое. Не думай. И главное — не смотри на наши дырки. Потому что если посмотришь — вдруг поймёшь, что «хлопки» происходят не от дронов.

За окном уже темнело. Телефон Вики мигнул последний раз и окончательно погас.

— Если завтра VPN тоже умрёт… — прошептала она.

— То мы умрём вместе с ним, — закончила Кира. — Просто две голые тёлки с красивым телом, которое больше никому не нужно.

Вино кончилось.  

Сигнал — тоже.  

И предчувствие, что это только начало, повисло в комнате тяжёлым, как дым.

Глава 5. Последний сигнал

Вика сидела на полу в своей однушке, ноги раздвинуты по старой съёмочной привычке, телефон в одной руке, вторую она держала над экраном, как будто могла силой воли заставить проценты расти. Загружалось последнее видео — то самое, где она медленно раскрывает половые губы, показывает всю пизду крупным планом, потом поворачивается жопой к камере, трясёт сиськами и говорит прямо в объектив: «Это всё твоё, если заплатишь».  

— 23%… 19%… сука, опять упало, — прошипела она.  

Кира лежала на кровати рядом, её телефон тоже дышал на ладан.  

— У меня 14%. Последний шанс залить серию с маслом на сиськах и жопе. Если и это не уйдёт — мы официально в каменном веке.  

Вика, не выдержав, включила телевизор. Хотя бы он ещё работал.  

По новостям как раз выступал сенатор — толстый, важный, в галстуке, который стоил дороже, чем их месячный заработок раньше. Голос у него был торжественный, как на похоронах:

«Граждане! В целях национальной безопасности мы рекомендуем возвращаться к проверенным средствам связи — к проводным телефонам. Интернет — это источник угроз. Вражеские дроны используют его для наведения. Безопасность превыше всего. Отключение — это не репрессии, это забота о вас!»

Вика расхохоталась так, что чуть не выронила телефон.  

— Проводные телефоны?! Сука, они совсем ебанулись?! Четыре года «спецоперация идёт успешно», «по плану», «всё под контролем» — и теперь для безопасности надо вернуться к бабушкиным аппаратам с диском? Чтобы дроны не увидели, как я раздвигаю свою золотую пизду?!  

Кира села, глаза горели чистым, ядовитым сарказмом.  

— Логика железная. Наши сиськи, жопы и мокрые дырки — главная угроза государству. Лучше пусть народ сидит без связи, чем кто-то увидит мою жопу и вдруг подумает: «А может, вся эта хуйня — не про безопасность?»  

Она щёлкнула пультом. Канал переключился.  

«Поле чудес». Леонид Якубович в своём вечном костюме стоял и радостно аплодировал. Перед ним — хор детей лет десяти-одиннадцати в ярких национальных костюмах: кокошники, сарафаны, косоворотки, всё как полагается. Дети запели звонко, чисто, по-детски как охуенно детство без интернета.

Кира вдруг выпрямилась, как на сцене, и начала перепевать — громко, перевирая слова с такой злой насмешкой, что даже Вика замолчала:

— «Нахуй нам интернет, без него так охуенно!  

Нахуй нам OnlyFans и все эти дроны!  

Во времена Сталина было так прекрасно,  

Жили без сети — и были все счастливы!»  

Вика прыснула вином.  

Кира продолжала, уже полностью войдя в роль, голос ехидный, как у стендап-комика на грани:

— «Пишем на бересте, свечку зажигаем,  

Пизду никому не показываем!  

Дроны не прилетят, хлопков не услышим,  

Зато какая духовность, сука, какая глубина!»  

Она выключила звук и повернулась к Вике с кривой улыбкой:

— Дауншифт высшего сорта, детка. Зачем нам интернет, когда можно жить как при Сталине — «охуенно без него»? А дальше что? Писать кастомы на бересте? «Уважаемый сим, за триста рублей пришлю тебе свиток с рисунком моих половых губ углём»? Или вообще вернуться к натуральному обмену: покажу сиськи — дашь мешок картошки? Жопа в кадре — курицу в придачу?  

Вика смотрела на экран, где дети продолжали петь про «великую страну», и вдруг голос её сорвался:

— Они правда это делают… Последний сигнал умирает, а по телику нам поют, как хорошо жить без всего. Как будто мы не люди, а просто приложение, которое можно удалить.  

Кира кивнула, уже без улыбки:

— Это не просто отключение. Это официальное возвращение в пещеру. Только теперь мы будем самыми дорогими пещерными блядями в истории.  

На экране её телефона загрузка замерла на 47%. Потом телефон мигнул последний раз и погас.  

Полностью.  

Телевизор остался.  

Детский хор всё ещё пел про прекрасное будущее без сети.  

А сигнал — умер.