В школьных коридорах третьего этажа, где всегда пахло пылью от старых учебников и сладковатым ароматом дешёвых духов, Петька снова устроил свою любимую охоту. Он был тем самым озорником, которого все знали: худой, вертлявый, с вечно растрёпанной чёлкой и глазами, в которых плясали бесенята. Девочки из параллельных классов уже научились прижиматься к стенам, когда он появлялся, но это только разжигало в нём азарт.

Сегодня перемена выдалась особенно шумной. Звонок ещё не успел отзвенеть, а коридор уже кишел девчонками в коротких школьных юбочках — кто-то нарочно подшивал их повыше, кто-то просто не успевал следить за формой. Петька вынырнул из-за угла, как маленький хищник, и сразу прицелился на стайку из трёх подружек, которые стояли у окна и шептались о чём-то своём, наивном и девичьем.

— Эй, красотки! — крикнул он весело и рванулся вперёд.

Первая — тоненькая Светка в белых гольфах — даже не успела пискнуть. Его ладонь ловко нырнула под край её клетчатой юбки и дёрнула вверх. Юбка взлетела, открывая всем желающим (а желающих в тот момент было достаточно) простые белые трусики с маленьким розовым бантиком спереди. Но Петьку бантик не интересовал. Он смотрел ниже, туда, где тонкая ткань плотно облегала нежные, ещё совсем детские выпуклости. Контуры половых губок проступали ясно, словно под тонким слоем снега — мягкие, пухленькие, слегка разделённые ложбинкой. Светка взвизгнула так, что уши заложило, лицо её вспыхнуло алым, а руки судорожно рванулись вниз, пытаясь прикрыться.

— Петька, дебил! — пропищала она, но голос дрожал от стыда, а не от настоящей злости.

Он только рассмеялся и уже крутанулся ко второй — Ленке, которая пыталась убежать. Юбка у неё была ещё короче. Когда ткань взлетела, все увидели чёрные трусики-стринги, которые почти полностью обнажали круглые, упругие ягодицы. Гладкая кожа, ни единой волосинки, только лёгкий румянец от стыда. Но Петька снова наклонился чуть ниже, жадно всматриваясь в переднюю часть. Ткань здесь была почти прозрачной от частой стирки, и контуры губок вырисовывались ещё отчётливее — маленькие, плотно сжатые, с едва заметной ложбинкой посередине. Ленка завизжала, закрывая лицо ладошками, и попыталась сесть на корточки, но юбка так и осталась задранной.

— Ну что ты, Лен, не стесняйся! — хохотал Петька. — У тебя самые красивые сегодня!

Третья девочка, тихая Маша с огромными глазами, стояла как вкопанная. Она всегда краснела даже от простого комплимента. Когда Петька подскочил к ней, она только слабо пискнула и попыталась прижать юбку руками. Но он был быстрее. Юбка взметнулась, и под ней оказались светло-голубые трусики с тоненькими кружевными краями. Задняя часть почти полностью оголила попку — две маленькие, тугие половинки, которые слегка дрожали от напряжения. А спереди… Петька замер на секунду, наслаждаясь. Ткань обтягивала так плотно, что видно было буквально всё: мягкие, пухлые губки, их нежный контур, маленькую впадинку между ними. Маша стояла, дрожа всем телом, лицо её стало пунцовым, а глаза наполнились слезами стыда.

— П-петька… пожалуйста… — прошептала она, но голос сорвался.

Девочки вокруг уже визжали хором, краснели, кто-то хихикал, прячась за спины подруг, кто-то бежал жаловаться. А Петька стоял посреди коридора, довольный, как кот, объевшийся сметаны, и вытирал руки о штаны.

— Что, опять я дебил? — крикнул он весело, оглядывая покрасневшие лица. — А вы сами виноваты — такие трусики носите, что всё видно!

Он знал, что через минуту прибежит завуч или кто-нибудь из учителей. Знал, что получит выговор, может быть, даже вызовут родителей. Но ради этих секунд — когда тоненькие девчонки визжат, краснеют до ушей и пытаются спрятать свои самые сокровенные места, которые он только что так бесстыдно выставил на всеобщее обозрение — ради этого стоило быть грозой всего третьего этажа.

Маша наконец-то опустила юбку и, всхлипывая, уткнулась лицом в плечо Светки. Ленка стояла, кусая губу, и поправляла стринги под юбкой, чувствуя, как жар стыда разливается по всему телу. А Петька уже отступал назад, подмигивая им напоследок.

— До следующей перемены, малышки!

Коридор ещё долго гудел от перешёптываний и смущённого смеха. А девчонки, несмотря на весь стыд, почему-то не могли до конца разозлиться на этого неугомонного озорника. Ведь в глубине души каждая из них знала — завтра всё повторится. И где-то в тайном уголке их наивных сердечек это даже немного нравилось.

Маша сидела за своей партой у окна на уроке математики и безуспешно пыталась вникнуть в формулы на доске. Цифры плыли перед глазами, а в голове крутилось совсем другое.

Она снова и снова вспоминала, как на перемене Петька подскочил к ней. Как его ловкая рука резко дёрнула юбку вверх. Как прохладный воздух коридора коснулся голой кожи попки и сразу же — тонкой ткани трусиков спереди. Она до сих пор чувствовала тот стыдный жар в щеках. Но теперь, на уроке, этот стыд превращался в странное, тёплое волнение.

В её фантазиях Петька не просто задирал юбку и убегал. Он делал это медленно. Стоял прямо перед ней, улыбаясь своей озорной улыбкой, и смотрел вниз. Его взгляд был таким пристальным, что Маша в воображении начинала дрожать. Он наклонялся ближе, почти касаясь носом её трусиков, и внимательно разглядывал то место, которое она всегда так тщательно прятала.

«Какие у тебя красивые губки», — шептал он в её фантазии, и от этих слов у Маши внутри всё сладко сжималось. Она представляла, как он пальцем осторожно проводит по краю трусиков, не снимая их, просто обводя контуры. Как ткань чуть-чуть вдавливается между мягкими, пухлыми складочками, делая их ещё заметнее. Как он наклоняет голову то в одну сторону, то в другую, будто изучает каждую мелочь.

Маша сидела, плотно сжав бёдра под партой, и чувствовала, как горят уши. Она представляла, что Петька не даёт ей опустить юбку. Просто держит её за руку и заставляет стоять перед ним, пока все остальные в коридоре смотрят. А он всё смотрит и смотрит на эту тонкую голубую ткань, которая так плотно облегает её самые секретные места. На маленькую ложбинку посередине, на нежные округлости по бокам.

— Маша, ты опять в облаках? — строго спросила учительница.

Девочка вздрогнула, покраснела ещё сильнее и быстро пробормотала:

— Извините… я слушаю…

Но уже через минуту её мысли снова вернулись к Петьке. Теперь в фантазии он стоял на коленях прямо перед ней, прямо посреди класса, и смотрел вверх, не отрываясь. Его лицо было совсем близко. Так близко, что Маша чувствовала его тёплое дыхание через ткань трусиков. Он не трогал её руками — просто смотрел. Долго, жадно, с этой своей вредной улыбкой. И от этого взгляда у неё кружилась голова.

Она прикусила губу и незаметно сдвинула коленки ещё плотнее. Сердце стучало так громко, что казалось — весь класс слышит. А в голове всё звучал его голос:

«Не прячься, Машенька… покажи мне ещё разок…»

Маша закрыла лицо ладошками, делая вид, что чешет нос, хотя на самом деле прятала новый приступ стыдного румянца. Она была тихой, наивной девочкой, которая никогда никому не рассказывала таких мыслей. Но теперь, после той перемены, эти фантазии никак не хотели уходить.

И где-то в глубине души она уже знала: на следующей перемене она не будет так сильно убегать от Петьки. Может быть, даже чуть-чуть задержится у окна… чтобы он снова нашёл её.

Маша сидела за партой, сердце колотилось так, будто хотело выскочить из груди. Урок математики шёл своим чередом, учительница что-то объясняла у доски, а класс тихо шуршал тетрадями. Никто не смотрел на тихую Машу в последнем ряду у окна.

Она сама не понимала, как до этого дошло. Руки дрожали. Под партой, скрытая длинной полой юбки, её пальчики осторожно подцепили край светло-голубых трусиков и медленно сдвинули тонкую ткань в сторону. Сначала только немного… а потом ещё чуть-чуть. Теперь всё было открыто. Голая, нежная, гладкая писька полностью обнажилась под юбкой. Прохладный воздух классной комнаты едва ощутимо коснулся чувствительной кожи, и Маша тихонько вздрогнула.

Она сидела, плотно сжав бёдра, но это только усиливало ощущение. Теперь между ножек ничего не было — ни ткани, ни защиты. Маленькие пухлые губки были полностью голыми, слегка приоткрытыми от того, как она их сдвинула. Если бы кто-то сейчас заглянул под парту… если бы Петька вдруг оказался рядом и резко задрал ей юбку, как на перемене…

Маша зажмурилась и представила это так ярко, что жар стыда обжёг лицо до самых ушей.

В фантазии Петька стоял прямо перед её партой на коленях, как будто на перемене, только теперь никто не мешал. Он наклонялся очень близко, почти касаясь носом её голых губок, и смотрел. Долго. Жадно. Его глаза блестели от восторга.

«Ого… Машка, ты совсем голенькая…» — шептал он в её голове. — «Без трусиков… всё видно… какие они у тебя пухленькие и гладкие…»

Маша прикусила губу так сильно, что стало больно. Сердце стучало уже где-то в горле. Она представляла, как Петька не просто смотрит — он наклоняется ещё ближе, разглядывая каждую мелочь: нежную ложбинку посередине, мягкие округлые складочки, крошечную верхнюю пуговку, которая сейчас чуть-чуть выглядывала. Он бы точно заметил, как она слегка дрожит от стыда и возбуждения.

«Не закрывай… — говорил он в фантазии. — Пусть все увидят, какая ты сейчас бесстыдная…»

От этой мысли Маша совсем сжалась на стуле. Стыд был таким сильным, что щёки горели, а в глазах даже выступили слезинки. Она, тихая, наивная Маша, которая всегда краснела от одного взгляда мальчишек, сейчас сидела на уроке с полностью голой писькой под юбкой. И это было страшно стыдно… и от этого стыда внутри становилось ещё жарче и слаще.

Она осторожно провела пальчиком по краю сдвинутой ткани, проверяя, что всё ещё открыто. Сердце билось так громко, что ей казалось — весь класс слышит. Если бы Петька сейчас зашёл в класс… если бы он вдруг присел рядом и тайком заглянул под парту… он бы увидел её всю. Голенькую. Розовенькую. Совершенно беззащитную.

Маша тихонько вздохнула и ещё сильнее сжала бёдра, удерживая это запретное, стыдное ощущение. До конца урока оставалось ещё двадцать минут. И она уже знала, что не сдвинет трусики обратно. Пока не закончится урок. Пока не представит, как Петька снова станет её грозой… и увидит её именно такой — самой стыдной и самой голенькой.

Маша сидела как на иголках. Последние пять минут урока тянулись бесконечно. Сердце колотилось так сильно, что казалось, сейчас выпрыгнет. Под партой, скрытая полой юбки, её маленькая голенькая писька всё ещё была открыта — трусики сдвинуты в сторону, прохладный воздух классной комнаты ласкал нежную кожу.

«Закрыть… надо закрыть…» — думала она, кусая губу.  

Но пальчики дрожали и не слушались.

А вдруг звонок сейчас прозвенит, все встанут, а Петька, как всегда, появится рядом? Вдруг он быстро подскочит и дёрнет юбку вверх, как на перемене? Все увидят… всё. Её полностью голую, розовенькую, беззащитную письку. И тогда что? Все начнут шептаться: «Маша — шлюшка… Маша сама трусики сдвинула…» От одной этой мысли щёки вспыхнули так жарко, что захотелось спрятаться под парту.

Она быстро, почти испуганно, потянула тонкую ткань голубых трусиков обратно на место. Всё. Теперь снова прикрыто. Безопасно. Скромно. Как и положено тихой, наивной девочке.

Но уже через несколько секунд внутри стало пусто и как-то… неправильно. Будто она сама себя обманула. Пальчики снова осторожно полезли под юбку.  

«Только чуть-чуть… — шептала она себе. — Совсем немножко…»

Она сдвинула ткань в сторону, но не полностью. Только наполовину. Теперь левая половая губка осталась полностью голой — нежная, пухленькая, слегка припухшая от долгого пребывания на воздухе. А правая была всё ещё прикрыта краешком трусиков. Щелка между ними оставалась закрытой, спрятанной.  

«Так… не совсем шлюшка…» — успокаивала она себя, краснея ещё сильнее. — «Просто… случайно получилось. Трусики съехали… мало ли…»

Маша сидела, плотно сжав ножки, и чувствовала, как голая левая губка слегка трется о край парты при каждом движении. Это было невероятно стыдно. Она представляла, как Петька подбегает, резко поднимает юбку — и видит именно это: одну голенькую пухлую губку, а вторую ещё в трусиках. Все вокруг ахнут. Кто-то засмеётся. Кто-то скажет: «Смотрите, у Маши трусики сползли!» А Петька… Петька точно присядет ниже, чтобы лучше рассмотреть.

«Ой… какая у тебя одна губка совсем голенькая…» — прозвучал в её голове его озорной шёпот.

Маша тихонько пискнула и сжала бёдра ещё сильнее. Стыд душил её, но отпускать трусики она уже не хотела. Так было и страшно, и сладко одновременно. Не полностью голая — значит, ещё можно сказать, что «случайно». Не шлюшка. Просто… так вышло.

Звонок наконец-то прозвенел.  

Девочка замерла. Сердце готово было разорваться. Юбка лежала на коленях как ни в чём не бывало, но под ней — одна нежная половая губка оставалась открытой, а вторая скромно прикрыта.  

Маша медленно встала, одёрнула юбочку сверху и, красная как помидор, пошла к выходу. Каждый шаг заставлял голую губку слегка тереться о ткань, напоминая о её секретном стыде.

Она уже видела, как в коридоре мелькает знакомая растрёпанная чёлка Петьки.

И внутри всё сжималось от предвкушения и ужаса: вдруг он сегодня снова задирает юбку… и увидит именно это. Её «случайную» голую губку.

Петька вынырнул из толпы сразу после звонка, как всегда — с озорной улыбкой и горящими глазами. Маша только вышла из класса, сердце её всё ещё колотилось от собственных тайных терзаний, когда он внезапно оказался прямо перед ней.

— О, Машка! — весело протянул он и, не раздумывая, резко дёрнул её короткую юбочку вверх.

Маша громко пискнула, тоненько и жалобно, но… не отскочила. Не попыталась вырваться. Не стала хвататься руками за подол. Она просто замерла посреди коридора, быстро-быстро закрыв лицо ладошками. Сквозь пальцы были видны только пылающие алым уши и кончик носа.

Юбка осталась задранной до самого пояса.

Петька сначала замер. А потом глаза у него стали круглыми.

— Ох… нифига себе… — выдохнул он шёпотом.

Под юбкой всё было именно так, как она боялась и тайно мечтала. Светло-голубые трусики съехали набок. Левая половая губка полностью голая — нежная, пухленькая, слегка припухшая от долгого «случайного» пребывания на воздухе. Правая ещё прикрыта краешком ткани, а щелка между ними оставалась спрятанной. Но даже этого было достаточно, чтобы Петька застыл, глядя во все глаза.

— Маш… ты чего… трусики-то съехали… — голос у него стал ниже, почти хриплый от удивления и внезапного сильного интереса.

Маша стояла, дрожа всем телом, ладошки крепко прижаты к лицу. Она ничего не видела, но прекрасно чувствовала, как прохладный воздух коридора обдувает её голую губку. Слышала шаги других девочек, которые проходили мимо. Кто-то ахнул. Кто-то тихо хихикнул. Кто-то шёпотом сказал: «Смотрите… у Маши всё видно…»

Стыд был таким огромным, что у неё подкашивались ножки. Она была полностью открыта перед Петькой, перед всем коридором, а сама пряталась за своими маленькими ладошками, будто это могло её спасти.

Петька сглотнул. Желание «исправить» трусики было, но совсем не то, которое должно быть у воспитанного мальчика. Сначала он просто смотрел. Долго. Жадно. Потом его пальцы осторожно, почти нежно коснулись тонкой ткани.

— Сейчас… поправлю… — пробормотал он, но вместо того, чтобы вернуть трусики на место, он медленно сдвинул их ещё дальше в сторону.

Теперь обе нежные пухлые губки были полностью голыми. Маленькая гладкая писька Маши открылась перед ним целиком — розоватая, беззащитная, с тонкой ложбинкой посередине. Трусики теперь лежали где-то сбоку, почти ничего не прикрывая.

Маша издала сдавленный стон сквозь ладошки. Стыд обжигал так сильно, что слёзы навернулись на глаза. Она слышала, как мимо проходят девочки из параллельного класса:

— Ой… Маша… ты что, специально?..

— Смотри, Петька всё увидел…

— Какая она сегодня бесстыжая…

Каждое слово било, как пощёчина. Маша стояла, плотно сжав бёдра, но это только сильнее подчёркивало её голенькие губки. Петька присел чуть ниже, чтобы рассмотреть получше, и его дыхание тепло коснулось самой чувствительной кожи.

— Машенька… какая ты сегодня… — прошептал он восхищённо. — Обе губки голенькие… и такие пухленькие…

Маша только тихо всхлипнула, не отнимая ладошек от лица. Она не убегала. Не сопротивлялась. Просто стояла посреди коридора с задранной юбкой и полностью открытой писькой, пока Петька вдоволь на неё насмотрелся, а девочки проходили мимо, перешёптываясь и краснея.

Внутри неё всё горело от нестерпимого, сладкого, невыносимого стыда. И где-то в самой глубине — крошечное, запретное удовольствие от того, что Петька увидел её именно такой… самой-самой голенькой и самой-самой стыдной.

Маша стояла посреди коридора, закрыв лицо ладошками так крепко, что пальцы побелели. Юбка всё ещё была задрана, а трусики полностью сдвинуты в сторону — обе нежные пухлые губки голые, розоватые, слегка дрожащие на виду у всех.

Вдруг рядом раздался громкий, возмущённый вздох:

— Что здесь происходит?!

Это была завуч — строгая тётя Ольга в очках и строгой блузке. Она замерла, увидев картину: Маша с закрытым лицом, полностью открытая писька и Петька, который всё ещё присел чуть ниже, чтобы лучше рассмотреть.

— Маша?! Петька! — ахнула завуч, голос сорвался от шока.

Маша только жалобно пропищала сквозь ладошки, не отнимая их от пылающего лица:

— П-петька… задрал юбку… и сдвинул трусики… я не хотела…

Голосок был тоненький, дрожащий, полный слёз стыда. Она стояла, не шевелясь, будто боялась, что любое движение сделает всё ещё хуже.

Завуч быстро шагнула вперёд. Её руки решительно, но аккуратно потянули тонкую голубую ткань трусиков обратно на место. Сначала прикрыла одну голую губку, потом другую — вернула всё как надо. Потом одёрнула юбочку вниз, тщательно расправив складки.

— Боже мой, Маша… — пробормотала она, краснея сама. — Иди в класс, успокойся.

Маша только всхлипнула и кивнула, всё ещё пряча лицо. Ножки дрожали, коленки подгибались. Теперь, когда всё было прикрыто, стыд не исчез — он стал ещё тяжелее. Все видели. Все знают. Она стояла с голой писькой перед Петькой и половиной коридора…

Завуч железной хваткой схватила Петьку за ухо и резко потянула вверх.

— А ты, мерзавец, марш к директору! Немедленно!

— Ай-ай-ай! — завопил Петька, кривляясь от боли, но с наглой улыбкой. — Это не я! Она сама! Честно! Я просто хотел поправить, а у неё трусики уже были сдвинуты! Сама сдвинула, я видел!

— Молчать! — рявкнула завуч и потащила его по коридору. Петька шёл, согнувшись, и продолжал оправдываться на весь этаж:

— Да правда! Она стояла и сама их в сторону отодвинула! Я только посмотрел! А потом она не стала юбку одёргивать! Сама виновата!

Девочки вокруг перешёптывались, кто-то хихикал, кто-то смотрел на Машу с круглыми глазами. Маша наконец отняла ладошки от лица — щёки были мокрые от слёз, глаза красные, губки дрожали. Она стояла, прижимая руки к груди, и чувствовала, как между ножек до сих пор горит то место, которое только что было полностью открыто.

Внутри всё сжималось от невыносимого стыда. «Теперь все будут думать, что я сама… что я шлюшка… что я специально…» — крутилось в голове.

Но одновременно с этим где-то глубоко-глубоко в животе теплилось странное, запретное тепло от воспоминания: как Петька смотрел на её полностью голенькую письку… как долго не мог отвести глаз… как его дыхание касалось нежной кожи.

Маша тихо шмыгнула носом, одёрнула юбочку ещё раз и быстрым шагом направилась в класс, чувствуя на себе десятки любопытных взглядов.

Сегодня она уже точно не сможет спокойно сидеть на следующем уроке.