Зал школьного спортзала пропах застарелой резиной матов, хлоркой от недавно вымытого пола и тем особым, липким холодным потом, который появляется только в марте, когда отопление ещё работает на полную, а окна не открывают. Воздух был тяжёлым, густым, как в старой бане. Сквозь высокие, давно не мытые окна косо падали лучи солнца, в которых медленно кружились миллионы пылинок, словно ленивые снежинки в забытом аквариуме.

Десятый «Б» девчоночьей половиной вяло «играл» волейбол. На самом деле это больше напоминало хаотичное перекидывание мяча, где каждая попытка выглядела как случайность. Мяч летал криво, медленно, будто сам стеснялся участвовать в этом позоре.

Лена, худенькая, с острыми локтями и вечно испуганными глазами, зажмурилась, когда мяч полетел прямо на неё. Она выставила вперёд руки-плети — мяч глухо шлёпнулся о её предплечья и отлетел в сторону, ударившись о шведскую стенку с жалобным звуком. С противоположной стороны сетки Катя даже не сделала шага — просто стояла, чуть приоткрыв рот, и лениво поправляла сползающую лямку белой майки, под которой уже заметно обозначились маленькие, но уже вполне сформировавшиеся груди.

Свисток Виктора Палыча разрезал воздух так резко, что у Оли, стоявшей на подаче, дрогнули коленки, а в животе неприятно сжалось.

Физрук медленно опустил свисток. Его лицо — загорелое, грубое, с глубокими морщинами от постоянного крика и ветра — выражало смесь усталости и брезгливого разочарования. Он был невысоким, но крепким, с широкими плечами и мощными ногами, которые всегда напоминали девчонкам, что этот мужчина когда-то серьёзно занимался спортом, а не просто отсиживал часы.

— Это не волейбол, — произнёс он тихо, но голос его гулко разнёсся по залу, отражаясь от кафельных стен и высокого потолка. — Это похороны спорта. Вы не команда. Вы — стадо вялых, ленивых телят, которые даже мяча боятся.

Девочки невольно сбились в тесную кучку у сетки, опустив глаза в пол. Кто-то нервно теребил край шорт, кто-то прятал руки за спину.

Виктор Палыч сложил мощные руки на груди. Старая синяя олимпийка натянулась на его груди, подчёркивая рельеф мышц.

— Значит так, красавицы. Мне надоело смотреть на это убожество. Объявляю новый стимул. Играем первый тайм — до пятнадцати очков. Та команда, которая проиграет… — он сделал долгую, тяжёлую паузу, обводя всех тяжёлым взглядом, — в перерыве снимает штаны. И второй тайм доигрывает в одних трусиках. Всё. Без обсуждений.

Зал на мгновение будто перестал дышать. А потом взорвался.

— Что?! — почти визгнула Стася, самая наглая и бойкая из класса. Она инстинктивно потянула вниз свои модные велюровые штаны, будто уже пыталась их защитить. — Вы серьёзно?! Это вообще незаконно! Мы пожалуемся директору! Это сексуальное домогательство!

— И непедагогично! — пискнула Ира-отличница, мгновенно залившись густым малиновым румянцем до самых ушей. Её руки сами собой скрестились на груди, хотя она была в майке и шортах.

Несколько девочек зашептались, кто-то нервно хихикнул, кто-то прикрыл рот ладошкой. Воздух в зале мгновенно стал жарче.

Виктор Палыч даже не моргнул. Он смотрел на них спокойно, почти равнодушно, как взрослый смотрит на капризных детей.

— Харассмент? — переспросил он с лёгкой усмешкой, в которой не было ни капли веселья. — Домогательство? Вы серьёзно, девки? Вы вышли на площадку в спортивной форме, а не в платьях на выпускной. Если вы так боитесь показать свои голые ноги и трусы, то, может, стоит наконец научиться играть, а не стоять столбом и ждать, пока мяч сам упадёт?

— Но это же унизительно! — почти пропищала Лена, краснея ещё сильнее. Её голос дрожал. — Мы же девочки…

Палыч резко шагнул вперёд. Стася невольно сделала полшага назад, хотя обычно она первой лезла в споры.

— Унизительно — это когда в десятом классе вы не можете нормально принять простую подачу, — жёстко отрезал он. — Унизительно — это когда мяч от вас отскакивает, как от дохлой рыбы. Унизительно — это ваша лень, ваша криворукость и то, что вы даже не пытаетесь. А ваши жопы и трусики… — он обвёл их всех тяжёлым взглядом, — за них пусть будет стыдно вашим родителям, которые вместо секции волейбола или хотя бы нормальной физкультуры отдали вас на танцы и телефоны. Стыдно должно быть за вашу игру, за то, что вы позорите сами себя на площадке. А не за то, что кто-то увидит обычные девчачьи трусы. Вы что, все в стрингах с кружевами ходите? Или боитесь, что у кого-то простые белые с уточками?

Он замолчал на секунду, давая словам осесть.

— Так что слушайте меня внимательно. Сейчас — первый тайм. Кто проиграет — снимает штаны. Доигрывает в трусах. И если после этого вы всё равно будете играть как сонные мухи, я найду способ сделать так, чтобы вам стало по-настоящему стыдно. На позиции! Красные — подача. И советую вам прыгать, бегать и орать, как будто от этого зависит ваша жизнь. Потому что параллельный класс через десять минут будет проходить мимо зала, и если вы будете стоять в одних трусиках и дальше мазать — они увидят всё. Марш!

Тишина в зале стала тяжёлой, густой, почти электрической. Девочки медленно разошлись по своим сторонам площадки. Щёки у многих горели, кто-то кусал губы, кто-то зло сопел. Но впервые за весь год в их глазах появилось настоящее, живое пламя — смесь злости, стыда и внезапного, дикого желания не проиграть.

Оля, стоявшая на подаче, сжала мяч так, что костяшки пальцев побелели. Она посмотрела на девчонок с противоположной стороны, потом на Палыча, и с какой-то яростной решимостью размахнулась.

Мяч взлетел высоко под потолок, а потом с громким, злым хлопком врезался точно в заднюю линию площадки противника.

Игра началась по-настоящему.

Игра внезапно ожила. Страх публичного позора сделал то, что не смогли сделать ни уговоры, ни крики физрука. Девочки метались по площадке, как будто от каждого мяча зависела их жизнь. Они падали на колени, обдирая кожу, вытягивали «мёртвые» мячи пальцами, сталкивались плечами и бёдрами, кричали друг на друга хриплыми, надорванными голосами. Пот лил градом, майки прилипали к спинам и маленьким грудям, дыхание стало тяжёлым и прерывистым.

Но удача в тот день была безжалостна. Последний мяч команды Стаси чиркнул по самому краю сетки, предательски скользнул и упал на сторону проигравших. Счёт застыл на 15:12.

В зале повисла тяжёлая, звенящая тишина. Слышно было только тяжёлое, загнанное дыхание двенадцати девчонок и далёкий гул голосов из коридора.

Виктор Палыч посмотрел на секундомер, потом медленно поднял глаза.

— Проигравшие — к скамейке, — сказал он спокойно, почти буднично. — Приказ остаётся в силе.

— Виктор Палыч… пожалуйста… — голос Иры, капитана проигравшей команды, дрожал. Она была белая как бумага. — Мы же реально старались… Вы же видели…

— Стараются в кровати, — жёстко оборвал он. — А здесь — результат. Снимайте штаны. Сейчас. Или я ставлю всей группе «неуд» за четверть и пишу рапорт о срыве урока. Пять секунд. Время пошло.

Девочки переглянулись. В глазах у всех стоял настоящий ужас. Руки дрожали так сильно, что первые попытки стянуть спортивные брюки получались неловкими и неуклюжими. Кто-то всхлипнул. Кто-то тихо выругался сквозь зубы.

Шорох ткани разнёсся по залу. Одна за другой они стягивали штаны, оставаясь в одних майках и трусиках. Зрелище вышло пёстрым, неловким и до дрожи интимным.

Ира, отличница, стянула свои серые спортивные брюки последней. Под ними оказались самые обычные, «бабушкины» хлопковые трусики белого цвета, высоко сидящие на талии. На боку скромно желтел маленький вышитый цветочек. Ткань была плотной, почти детской, плотно обтягивала её ещё совсем плоский животик и округлые, но по-детски мягкие ягодицы. Между ног ткань слегка вдавливалась, обрисовывая нежный, едва заметный бугорок.

Рядом с ней Лена, самая высокая и худющая в классе, дрожащими руками стянула штаны и тут же попыталась натянуть майку как можно ниже. На ней были серые трикотажные шортики-боксеры. Они плотно облегали её длинные, ещё не оформившиеся бёдра и худую попку, но ткань была такой тонкой, что под ней отчётливо проступали контуры маленьких половых губ и узкая полоска между ними. Лена стояла, плотно сжав ноги, и ладошками прикрывала низ живота, будто пыталась провалиться сквозь пол.

Катя, напротив, сняла штаны с каким-то отчаянным вызовом, хотя уши у неё пылали алым. Под штанами оказались яркие, кислотно-розовые стринги с тонким кружевным краем. Тонкая полоска ткани спереди едва прикрывала её уже довольно пухлый лобок, обтягивая выпуклость половых губ так плотно, что по центру проступала нежная ложбинка. Сзади стринги превращались в тонкую ниточку, полностью исчезавшую между округлых, уже по-женски соблазнительных ягодиц. Розовый цвет резко контрастировал с бледной кожей, делая её попку ещё более заметной и вызывающей.

У тихой Ани были простые чёрные слипы с растянутой резинкой — они слегка сползали с бёдер, открывая верхнюю часть гладкой попки. У бойкой, но сейчас растерянной Насти — светло-голубые трусики в мелкий белый горошек, с маленьким бантиком спереди. Ткань была тонкой, и когда она нервно переминалась с ноги на ногу, между ног отчётливо обозначалась мягкая, юная щёлочка.

Остальные тоже были разными: кто-то в белых хлопковых с рисунком единорога, кто-то в тёмно-синих с кружевной вставкой, явно купленных «на вырост». У всех без исключения кожа на бёдрах и попках покрылась мурашками от стыда и прохладного воздуха зала.

Девочки стояли в ряд у скамейки, пытаясь прикрыться руками: кто-то ладошкой зажимал низ живота, кто-то тянул майку вниз, кто-то просто сжимал бёдра, краснея так, что даже шея и грудь пошли пятнами. Некоторые невольно прикрывали попки руками сзади, отчего ткань трусиков ещё сильнее врезалась между ягодиц.

Виктор Палыч медленно прошёлся вдоль строя. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим, но без похоти — он смотрел на них именно как на проигравших, которых нужно было поставить на место.

— Вот теперь я вижу, что вам действительно стыдно, — произнёс он низким голосом. — Запомните это чувство. Это и есть цена поражения. А теперь — на площадку. Второй тайм. Играйте так, чтобы больше никогда не оказаться в таком виде перед всем залом. Пошли.

Девчонки, красные до корней волос, с горящими ушами и дрожащими ногами, едва переставляя босые ступни по холодному полу, побрели на свои позиции. Их голые попки в разноцветных трусиках покачивались при каждом шаге. С противоположной стороны площадки победительницы не сдерживали злорадных смешков и перешёптываний.

Воздух в зале теперь был совсем другим — густым от стыда, напряжения и странного, почти животного возбуждения, которое возникает, когда подростковая гордость сталкивается с настоящим унижением.

Мяч снова взлетел под потолок.

Но теперь каждая из проигравших готова была умереть на площадке, лишь бы не проиграть ещё раз.

Второй тайм превратился в настоящую отчаянную бойню.

Девочки, уже оставшиеся в одних трусиках, больше не думали о синяках, о пыли на коленях и о том, как они выглядят. Унижение первого тайма выжгло всю стеснительность и лень. Они носились по площадке как дикие, врезались друг в друга бёдрами и плечами, падали на жёсткие маты, обдирая кожу, и с яростными криками выбивали мячи даже кончиками пальцев. Пот лил ручьями, мокрые майки прилипали к маленьким грудям и спинам, обрисовывая соски. Дыхание стало хриплым, почти звериным.

Команда Стаси, которая только что злорадно хихикала над голыми попками соперниц, внезапно начала сыпать ошибками. Они расслабились слишком рано. И вот уже разрыв сократился, а потом и вовсе исчез.

Финальный удар сделала Ира — та самая тихая отличница в своих детских белых хлопковых трусиках. Она подпрыгнула, вложив в удар всю накопившуюся злость и стыд, и мяч с громким хлопком врезался точно в дальний угол площадки.

— Пятнадцать — тринадцать! — громко объявил Виктор Палыч, и его свисток разорвал зал, как выстрел. — Смена ролей! Победители первого тайма — одевайтесь. Проигравшие второго — к скамейке. Живо снимайте штаны!

Стася, ещё секунду назад торжествующе улыбавшаяся, замерла с открытым ртом. Её лицо мгновенно вспыхнуло.

— Но это был всего один тайм! Мы же в общем зачёте… Мы же не договаривались про два раза!

— Снимай, Стася, — спокойно, но жёстко перебил её Палыч, постукивая мячом о ладонь. — Ты больше всех орала про «харассмент» и «права». Вот и покажи, как ты умеешь проигрывать достойно. Стыдно должно быть не за трусы, а за вашу паршивую, расслабленную игру. Вы расслабились, решили, что уже победили — и получили по жопе. Буквально. Пять секунд. Кто не успеет — останется в трусах до конца урока и ещё получит «н/б».

Под тяжёлыми, теперь уже злорадными взглядами команды Иры вторая команда начала неохотно стягивать спортивные штаны. Шорох ткани снова заполнил зал, но теперь в нём было больше злости, чем страха.

Стася, лидер и заводила класса, стянула свои модные велюровые брюки с видимым усилием. Под ними оказались дорогие чёрные кружевные бразильяны. Тонкая, почти прозрачная сеточка туго обтягивала её крепкие, уже довольно округлые ягодицы, оставляя нижнюю половину полностью открытой. Спереди ткань была низко посажена, едва закрывая лобок, и чётко обрисовывала пухленькую, гладкую линию половых губ. Тонкая полоска кружева между ягодиц почти полностью исчезала в глубокой ложбинке. Она стояла, скрестив руки на груди, с горящими ушами и злым взглядом, но ноги невольно сжимались.

Рядом с ней Оля, её верная подруга, стянула штаны и осталась в крошечных леопардовых стрингах. Яркий хищный принт выглядел вызывающе на её бледной коже. Узкие веревочки глубоко врезались в бока и между ягодиц, полностью оголяя упругую попку. Спереди тонкий треугольник ткани едва прикрывал выпуклость лобка, а по центру отчётливо проступала нежная ложбинка между половыми губами. Оля попыталась отвернуться, но это только сильнее подчеркнуло, как глубоко стринги врезаются в её тело.

Вика, обычно весёлая и болтливая, оказалась в нежно-голубых атласных танга с маленьким бантиком сзади. Когда она наклонилась, чтобы стянуть штанины с лодыжек, бантик нелепо подпрыгнул на её круглой попке. Ткань спереди была такой тонкой и гладкой, что полностью повторяла форму её юной киски — две мягкие губки и небольшую щель посередине. Она стояла, красная как помидор, и пыталась натянуть майку как можно ниже, но та едва доходила до пупка.

Остальные тоже были очень разными. У одной — простые серые меланжевые слипы, которые слегка сползали с бёдер, открывая верхнюю часть гладкой попки. У другой — розовые хлопковые трусики в мелкое красное сердечко, выглядевшие совсем по-детски на фоне кружев и стрингов. У третьей — чёрные лаконичные бикини, но уже слегка растянутые и с выцветшей резинкой. У четвёртой — белые с маленькими бантиками по бокам, сквозь которые просвечивала нежная кожа.

Теперь почти весь класс стоял практически в одном нижнем белье. Двенадцать пар голых, слегка дрожащих ног. Двенадцать разных попок — от ещё совсем детских и плоских до уже округлых и соблазнительных. Двенадцать трусиков, плотно облегающих юные письки: где-то ткань глубоко вдавливалась между губ, где-то едва прикрывала, где-то полностью повторяла каждую складочку.

Девочки прикрывались как могли: кто-то ладошкой зажимал низ живота, кто-то сжимал бёдра, кто-то пытался натянуть майку на попу сзади. Многие стояли, слегка согнув колени, словно пытались стать меньше и незаметнее. Воздух в зале стал густым, тяжёлым от стыда, пота и странного напряжения.

Палыч прошёлся вдоль строя, оглядывая их всех тяжёлым, безжалостным взглядом.

— Вот теперь честно, — сказал он низким голосом. — Теперь вы все в одинаковых условиях. Без штанов, без права спрятаться. Стыдно должно быть не за трусы и не за голые жопы. Стыдно должно быть за то, что вы играете как сонные курицы. А теперь — на площадку. Решающий сет. До пяти очков. И я хочу видеть, кто из вас будет думать о том, как выглядит её попа в этих трусиках, а кто — куда летит мяч. Начали!

Мяч взлетел под потолок.

И теперь уже никто не поправлял майки и не пытался прикрыться. Стыд был пройден. Осталась только голая, жгучая злость и желание любой ценой не проиграть снова.

Решающий сет пролетел в настоящей лихорадке. Пять очков — это слишком мало, чтобы успеть подумать или испугаться. Девочки носились по площадке как одержимые: голые бёдра шлёпали друг о друга при столкновениях, мокрые майки прилипали к телам, соски проступали сквозь тонкую ткань. Они падали на жёсткий паркет, обдирая колени и бёдра, вскакивали и снова бросались за мячом. Пот тек по спинам, по ложбинкам между ягодиц, по животикам.

Последний удар Стасиной команды ушёл в аут — мяч предательски скользнул по пальцам и улетел далеко за линию.

— Всё, — жёстко обрубил Виктор Палыч. Его свисток прозвучал как финальный приговор. — Пять — три. Команда Стаси — полные проигравшие.

В зале повисла тяжёлая, липкая тишина. Только тяжёлое дыхание и гул ламп под потолком. Проигравшие стояли, тяжело дыша, кожа блестела от пота, а оставшиеся на них трусики после бешеной игры глубоко впились в кожу, обрисовывая всё, что только можно.

Стася первой попыталась взять себя в руки. Голос её дрожал, но она всё ещё пыталась дерзить:

— Ну что… теперь нам футболки снимать? Давайте уже, заканчивайте этот цирк.

Она уже потянула край мокрой майки вверх, собираясь стянуть её через голову, но Палыч медленно покачал головой. Его лицо стало каменным, глаза сузились.

— Нет, — тихо, но очень отчётливо сказал он. — Футболки оставьте. Снимайте трусы. Полностью.

Шок ударил так сильно, что даже на стороне победительниц Ира громко охнула и закрыла рот ладонью. Стася замерла с поднятой рукой, глаза её округлились до невозможности.

— Вы… вы серьёзно?! Это же… это уже всё! Это вообще нельзя! Мы же голые будем!

— Можно, — спокойно ответил Палыч и сделал шаг вперёд. — Вы так и не поняли урок. Вы дрожали над своими красивыми трусиками больше, чем над игрой. Раз не умеете защищать честь команды — будете стоять без всякой чести. Совсем.

— Нет! — почти завизжала Оля в своих леопардовых стрингах, отступая назад и закрываясь руками. — Я не буду! Ни за что!

Но Виктор Палыч больше не собирался уговаривать. Он рванулся вперёд с неожиданной для его крепкой фигуры скоростью. «Поршень» полностью оправдал прозвище. Резким, грубым движением он схватил Олю за тонкую боковую лямку её крошечных стрингов. Треск рвущейся синтетики разнёсся по залу, как выстрел. Лямки лопнули, яркий леопардовый лоскуток остался в его большой ладони, а Оля с громким вскриком присела, инстинктивно зажимая обеими руками свою голую киску.

Теперь все увидели её полностью: гладкую, слегка припухлую юную письку с нежными, ещё почти детскими половыми губками, чуть приоткрытыми от напряжения, и маленьким, аккуратным клитором, который проступал между пальцами. Попка у неё была круглой, упругой, с чёткой ложбинкой между ягодиц, кожа покрылась мелкой гусиной кожей.

— Сами снимайте, — рявкнул Палыч на остальных, поднимая руку с разорванными стрингами. — Или я помогу каждой по очереди. Быстро!

Дрожащими руками, всхлипывая и краснея до самых ключиц, девочки начали стягивать с себя последнее, что на них оставалось.

Стася, давясь слезами ярости и унижения, зацепила пальцами края своих чёрных кружевных бразильян и медленно потянула их вниз. Ткань с трудом отлепилась от вспотевшей кожи. Когда трусики спустились до колен, все увидели её голую киску: аккуратную, с гладко выбритым лобком (она явно уже начала следить за собой), слегка припухлыми внешними губами и нежной розовой щёлочкой между ними. Попка была крепкой, загорелой, с чёткими линиями от купальника — белая полоска кожи резко контрастировала с остальным телом. Она выпрямилась, но сразу же плотно сжала бёдра и прижала обе ладошки к паху, пытаясь спрятать свою письку.

Вика в голубых танга стянула их дрожащими пальцами. Её киска оказалась совсем другой — пухленькой, с заметными, слегка раскрытыми губками и маленьким пучком светлых волосиков сверху, который она не успела или не захотела сбрить. Попка была мягкой, круглой, с ямочками по бокам. Когда она наклонилась, чтобы снять трусики с лодыжек, её ягодицы раздвинулись, и на секунду все увидели розовый, сморщенный анус.

Остальные девочки тоже обнажились. У кого-то письки были совсем гладкими и маленькими, почти детскими, у кого-то — уже с лёгким пушком или аккуратной стрижкой. Попки разные: от узких и плоских до уже женственно округлых и упругих. Все они стояли теперь совершенно голые ниже пояса, майки едва прикрывали верхнюю часть бёдер, но ничего не скрывали.

Девочки инстинктивно прикрывались руками: кто-то зажимал ладошкой всю киску, прижимая пальцы к губам, кто-то пытался одной рукой закрыть спереди, а второй — попку сзади. Оля всё ещё плакала навзрыд, стоя в полуприседе, её нежные половые губки слегка выглядывали между дрожащих пальцев. Стася, несмотря на слёзы, смотрела на физрука с горящей смесью стыда, злости и какого-то странного, тёмного оцепенения. Её пальцы сильно впивались в мягкую плоть, но всё равно не могли полностью спрятать розовую щель.

Палыч медленно прошёлся вдоль них, разглядывая открывшееся зрелище тяжёлым, безжалостным взглядом.

— Вот теперь смотрите друг на друга, — сказал он тихо, почти вкрадчиво. — Теперь вам нечего прятать. Никаких трусиков, никаких кружев, никаких отговорок. Только ваши голые попки и письки. И пусть этот холод на коже и этот стыд вы запомните лучше любых правил волейбола. Стыдно должно быть не за то, что вы сейчас прячете руками, а за пустоту внутри, за то, что вы проиграли сами себе.

Он сделал паузу, обводя их всех взглядом.

— А теперь — на площадку. Последний сет. Играйте так, чтобы больше никогда не оказаться в таком виде.

Девчонки, дрожа всем телом, с пылающими лицами и мокрыми от слёз глазами, едва переставляя ноги, побрели обратно на свои позиции. Их голые попки покачивались при каждом шаге, а ладошки так и остались прижатыми к паху, пытаясь хоть как-то прикрыть свою самую сокровенную наготу.

Зал теперь был наполнен не просто стыдом — он был пропитан им до самого потолка.

Зал наполнился тяжёлым, почти первобытным напряжением. Воздух стал густым, вязким, пропитанным запахом пота, разгорячённых тел и чего-то ещё — того самого, что возникает, когда стыд перегорает и превращается в странную, животную свободу. Команда, которая ещё оставалась в трусиках, стояла как вкопанная, не в силах отвести глаз от своих совершенно голых ниже пояса подруг. Пять пар обнажённых бёдер, пять разных юных кисок и попок, блестящих от пота, были выставлены напоказ всему залу.

Но Палыч не позволил паузе затянуться.

— Чего замерли, как статуи?! — его голос хлестнул по залу, как кнут. — Мяч в игре! Ира, подача! Или ты тоже хочешь остаться без трусов прямо сейчас, на глазах у всех?

Ира вздрогнула так сильно, что мяч едва не выскользнул из её рук. Пальцы дрожали. Она подбросила мяч и ударила — слабо, неуверенно. Мяч перевалился через сетку и полетел прямо на Стасю.

Стасе было тяжелее всех. Ещё секунду назад она стояла, судорожно сжимая обе ладошки между бёдер, пытаясь спрятать свою гладко бритую киску. Но когда мяч пошёл на неё, в голове что-то щёлкнуло. Унижение достигло той критической точки, за которой остаётся только ярость. Она резко оторвала руки от паха.

Её белые, слегка дрожащие бёдра мелькнули в воздухе. Теперь все увидели её полностью: аккуратную, тщательно выбритую письку с нежными, плотно сомкнутыми внешними губками и едва заметной розовой щёлочкой между ними. Крепкие, округлые ягодицы напряглись, когда она сделала широкий выпад вперёд. Стася приняла мяч на предплечья и мощно вытолкнула его вверх. В этот момент её попка полностью раскрылась — гладкая ложбинка между ягодиц, напряжённые мышцы, всё было на виду.

Следом в игру включилась Оля. Она всё ещё всхлипывала, но уже забыла прикрываться. В высоком прыжке её тело вытянулось, как струна. Нежная, розовая плоть между ног полностью открылась: маленькие, слегка припухшие половые губки разошлись от движения, показав влажную, блестящую щель и крошечный клитор, который заметно выделялся. Её круглая попка задралась вверх, ягодицы раздвинулись, обнажив всё до последнего миллиметра.

Они носились по площадке, как одержимые. Пять совершенно голых снизу девочек против пятерых, ещё остававшихся в трусиках. Шлепки босых и кедовых ног по паркету смешивались с тяжёлым дыханием и редкими вскриками. Каждый прыжок, каждый наклон, каждый выпад обнажал их максимально откровенно: розовые складки кисок, блестящие от пота, нежные ложбинки между губ, напряжённые, дрожащие ягодицы. При каждом широком шаге или приседании письки на мгновение раскрывались, показывая внутреннюю нежную розовую кожу.

Стыд перегорел. Осталась только чистая, голая злость и желание выиграть любой ценой.

И они начали выигрывать.

Команда в трусиках, ошарашенная видом голых подруг, начала мазать один за другим. Глаза невольно скользили по обнажённым телам, по качающимся попкам, по открытым кискам.

— Счёт четыре — четыре! — громко крикнул Палыч. Его глаза лихорадочно блестели. — Решающий мяч! Кто проигрывает — долой трусы! Все до одной!

Стася подала. Мяч полетел как пуля — резко, злобно. Ира попыталась принять его, но ноги у неё подкосились: она слишком заворожённо смотрела, как широко Стася расставляет ноги при подаче, полностью открывая свою гладкую письку. Мяч ударился о пол и отскочил в сторону.

— Всё! — торжествующе объявил физрук. — Победили «голые»! Вторая команда — марш на линию. Снимайте всё лишнее. Быстро!

Теперь уже Ира, Катя и остальные осознали неизбежность. С пылающими лицами, дрожащими руками они начали стягивать последние трусики. Белые хлопковые с цветочком Иры сползли вниз, открыв её совсем детскую, гладкую киску с маленькими, плотно сомкнутыми губками и едва заметной щёлочкой. Катя стянула свои неоново-розовые стринги — и её уже довольно развитая, пухлая киска с заметными внешними губами и лёгкой тёмной полоской волосиков сверху полностью обнажилась. Голубые танга Вики упали последними, открыв мягкую, слегка раскрытую письку с маленьким бантиком кожи сверху.

Через минуту весь класс — все двенадцать девчонок — стоял на площадке в одних только коротких мокрых футболках. Футболки едва-едва доходили до верхней линии лобков, оставляя полностью открытыми гладкие попки, тонкие талии и беззащитные, юные письки. Кто-то ещё инстинктивно пытался свести колени, кто-то прикрывал пах одной ладошкой, но Палыч резко скомандовал:

— Ноги на ширине плеч! Руки за спину! Смирно!

Они встали в два неровных ряда. Двенадцать пар голых ног. Двенадцать обнажённых попок разной формы и степени зрелости — от узких, почти мальчишеских до уже округлых, женственных. Двенадцать юных кисок, открытых взглядам: гладкие и брито, с лёгким пушком, с аккуратными стрижками, с нежными розовыми складками, некоторые уже слегка влажные от пота и странного, непривычного возбуждения. Воздух в зале стал тяжёлым, густым от запаха разгорячённых девичьих тел, пота и лёгкого, едва уловимого аромата возбуждённой плоти.

— Вот теперь вы настоящая команда, — тихо, почти ласково произнёс Палыч, медленно проходя вдоль строя и задерживая тяжёлый взгляд на каждой открытой киске, на каждой гладкой попке. — Теперь вам нечего прятать друг от друга. Вы все равны. Голые, потные, одинаковые перед игрой. И теперь… — он хищно улыбнулся уголком рта, — мы начнём настоящий урок.

Он отложил мяч в сторону.

— Мячи в сторону. Будем отрабатывать прыжки. Все вместе. И я хочу видеть, как вы работаете ногами по-настоящему. Шире! Выше! Без всякого стеснения!

Он свистнул.

Двенадцать голых поп одновременно взметнулись вверх в первом синхронном прыжке. Юные письки на мгновение полностью раскрылись в воздухе — розовые, влажные, дрожащие. Футболки задрались, обнажив животики и нижнюю часть грудей. Когда они приземлились, шлепок двенадцати пар босых ног по паркету прозвучал как один мощный удар.

Палыч смотрел на них с удовлетворением.

— Ещё раз! Выше! И не думайте о том, как вы выглядите. Думайте только о прыжке!

Второй прыжок. Третий. Четвёртый…

Зал наполнился шлепками голой кожи, тяжёлым дыханием и тихими, невольными стонами от напряжения. Двенадцать юных, полностью обнажённых ниже пояса тел работали в едином ритме, и стыд наконец уступил место чему-то новому — дикой, горячей, почти первобытной энергии.

Зал наполнился глухими, ритмичными шлепками босых ступней по паркету и тяжёлым, прерывистым дыханием двенадцати разгорячённых девчоночьих тел.

С каждым прыжком короткие мокрые футболки безжалостно задирались вверх, полностью оголяя всё, что ещё секунду назад хоть как-то прикрывалось. Это было непрерывное, хаотичное мелькание юных писек: розовые, нежные складки, которые то сжимались, то слегка раскрывались в воздухе, гладкие холмики лобков, блестящие от пота, и беззащитные, подрагивающие ягодицы, которые расходились при каждом приземлении, показывая всё до последней ложбинки.

Виктор Палыч удобно устроился на стопке матов, широко расставив мощные ноги и положив тяжёлые ладони на колени. С этой низкой точки обзора ему открывалась полная, неприкрытая картина. Его взгляд стал тяжёлым, маслянистым, почти хищным. Он не просто наблюдал за уроком — он жадно впитывал каждую деталь: как при прыжке у Стаси её гладко бритая киска полностью раскрывается, показывая нежную розовую щель и маленький набухший клитор; как у Иры при приземлении её аккуратные, почти детские губки плотно сжимаются, а между ними на мгновение появляется влажный блеск; как у Кати пухлые внешние губы слегка расходятся, обнажая более тёмную, влажную внутреннюю плоть. Пот стекал по их бёдрам, капал с гладких попок, собирался в ложбинках между ягодиц.

Он наслаждался. Наслаждался их стыдом, их беспомощностью, тем, как они пытаются сохранять хоть каплю достоинства, прыгая с голыми кисками напоказ.

— Выше! — командовал он низким, вибрирующим от скрытого удовольствия голосом. — Стася, не халтурь! Я почти не вижу работы ягодиц. Ира, ноги шире при приземлении! Ты не в пансионе для благородных девиц, раздвигай бёдра, как следует! Катя, попу не расслабляй — я хочу видеть, как мышцы работают!

Девочки прыгали до дрожи в ногах. Без трусиков ощущение было дико непривычным: прохладный воздух зала постоянно касался самых чувствительных мест, обдувал влажные письки, заставляя их невольно сжиматься и снова раскрываться. Каждая из них чувствовала эту пустоту между ног, это лёгкое, щекочущее дуновение, которое жгло сильнее любого физического удара. При каждом прыжке они ощущали, как их голые попки и киски полностью открываются взгляду физрука — и от этого по телу пробегали волны жгучего стыда, смешанного с чем-то странным, горячим и запретным.

— Мы… мы уже можем одеться? — пропыхтела Катя, на секунду остановившись и пытаясь обеими руками натянуть край футболки вниз, чтобы хоть немного прикрыть свою пухлую, уже заметно влажную киску. — Мы же доиграли… пожалуйста…

Палыч медленно перевёл на неё тяжёлый взгляд и усмехнулся — медленно, почти ласково, но в этой усмешке не было ни капли жалости.

— Одеться? — переспросил он, поднимаясь с матов. — Нет, девочки. Вы ещё не заслужили одежду. Одежда — это привилегия тех, кто умеет играть по-настоящему, кто держит дисциплину и показывает результат. А вы пока — просто кучка голых, потных, неумелых дилетанток, которые думают больше о своих письках, чем о мяче.

Он неторопливо прошёлся вдоль строя, останавливаясь за спинами девочек. Теперь он видел их сзади: как пот стекает по ложбинкам между ягодиц, как дрожат напряжённые бёдра, как при каждом движении попки слегка расходятся, открывая всё самое сокровенное.

— Посмотрите на себя, — сказал он, обводя рукой зал. — Вы сейчас выглядите именно так, как играете: голо, нескладно, жалко и беспомощно. Пока я не увижу в ваших движениях настоящей силы, пока вы не перестанете думать о том, как выглядит ваша голая киска, и не начнёте думать только о прыжке и о победе — будете оставаться точно в таком виде. Без трусов. Без штанов. С голыми письками и попками напоказ.

Он остановился прямо перед Стасей. Та тяжело дышала, грудь под мокрой майкой вздымалась, а футболка едва прикрывала верхнюю часть её гладкого лобка, оставляя всю бритую киску полностью открытой. Стася смотрела ему прямо в глаза — с жгучей ненавистью, смешанной со слезами унижения.

— Стыдно, Стася? — тихо, почти интимно спросил он, наклоняясь чуть ближе. — Хорошо. Стыд — это отличный учитель. Он выбивает дурь из головы быстрее любой нотации. Пусть он жжёт тебя между ног, пока ты не научишься прыгать так, как надо.

Палыч резко выпрямился и вскинул свисток.

— Ещё три подхода по двадцать прыжков каждый! Руки за голову! Живо! И не дай бог я увижу, что кто-то пытается прикрыть свою киску или попу. Ноги шире! Прыжок — выше!

Двенадцать пар рук послушно поднялись за голову, полностью открывая животы, гладкие лобки и беззащитные письки под ярким светом ламп. Футболки задрались ещё выше, почти до самых маленьких грудей. Мелькание голых кисек возобновилось с новой, ещё более откровенной силой: при каждом прыжке розовые складки раскрывались, влажная плоть блестела, ягодицы расходились, показывая тугие, сморщенные розовые колечки анусов.

Виктор Палыч вернулся на своё место на матах, широко расставил ноги и продолжил наблюдать. Его взгляд медленно, с явным наслаждением скользил по мелькающим обнажённым телам, по стекающим каплям пота, по дрожащим бёдрам и раскрывающимся юным писькам.

— Выше! Шире! Работайте! — командовал он, и в его голосе теперь явно звучало глубокое, тёмное удовлетворение. — Пока не научитесь прыгать как следует — останетесь голыми. И я буду наслаждаться этим зрелищем столько, сколько понадобится.

Девочки прыгали, всхлипывая от усталости и стыда, а их голые письки продолжали мелькать перед его глазами — розовые, влажные, беззащитные, полностью отданные на его суд.

Зал уже был пропитан тяжёлым запахом пота и разгорячённых девичьих тел. Ритмичные прыжки сменились новой, ещё более жестокой пыткой.

Виктор Палыч указал на высокий стальной турник и шведскую стенку в углу зала.

— Подтягивания, — коротко бросил он. — По пять раз каждая. Кто не может — висит, пока руки не отвалятся. Начинайте.

Двенадцать девочек, едва переводя дыхание, с дрожащими ногами побрели к снарядам. Пот градом катился по их лицам, по шеям, по спинам и уже давно стёк ниже — влажными дорожками по бёдрам, по ягодицам и даже между ними. Футболки прилипли к телам, некоторые задрались так высоко, что едва прикрывали нижнюю часть маленьких грудей.

Ира подошла первой. Её тонкие руки ухватились за холодный металл. Она дёрнулась раз, второй — мышцы спины и рук предательски отказывались работать. Тело, совершенно голое от талии и ниже, беспомощно закачалось в воздухе. Футболка задралась до самых сосков, полностью открывая Палычу её бледный, гладкий пах и тонкие, дрожащие ноги. Её маленькая, почти детская киска судорожно сжималась от напряжения, розовые губки слегка разошлись.

— Силёнок нет? — вкрадчиво спросил физрук, подходя вплотную сзади. — Ничего, помогу.

Он встал прямо за ней, прижавшись широкой грудью к её спине. Его большие, грубые, мозолистые ладони легли прямо на её голые ягодицы. Ира громко вскрикнула от неожиданности и стыда, но пальцы учителя уже крепко впились в мягкую, потную плоть, сильно подталкивая её вверх.

— Работай, Ира, работай… — низко шептал он ей на ухо, пока она пыталась подтянуться. Его руки медленно, но уверенно скользили ниже — от округлых щёчек попы к самому основанию бёдер. Когда она в очередной раз обессилела и начала сползать вниз, он подставил широкую ладонь лодочкой прямо ей под промежность. Жёсткие пальцы плотно прижались к её нежной, горячей киске, полностью накрыв гладкие губки и клитор. Ира зажмурилась, вспыхнула до корней волос и тихо застонала, но страх сорваться и упасть заставил её терпеть это грубое, интимное прикосновение. Пальцы слегка шевелились, «поддерживая», то прижимаясь сильнее к её щёлочке, то скользя по влажным складкам.

Затем настала очередь Стаси. Она пыталась справиться сама — сцепив зубы, демонстрируя всем свою упругую, уже довольно развитую попку. Мышцы напряглись, ягодицы сжались, гладкая бритая киска открылась взглядам при каждом рывке вверх. Но на третьем подтягивании силы закончились.

Палыч не заставил себя ждать. На этот раз его «помощь» была ещё более бесцеремонной. Он обхватил её крепкие бёдра обеими руками, прижимая девушку к себе, и его толстые пальцы «невзначай» прошлись прямо по самым интимным складкам. При каждом её усилии ладонь плотно прижималась к её горячей, уже заметно влажной киске, пальцы раздвигали нежные губы и скользили по чувствительной плоти, якобы создавая опору. Стася зарычала сквозь зубы от унижения, но продолжала дёргаться вверх, чувствуя, как грубая мужская рука нагло трётся о её детскую письку, прижимается к клитору и даже слегка проникает между складок.

— Стыдно должно быть за слабость, — повторял Палыч громко, чтобы слышали все, наслаждаясь тем, как девчонки вздрагивают и краснеют под его прикосновениями. — Видите, как полезно быть полностью голыми? Я сразу вижу, где у вас мышцы не работают, где киска расслаблена, а где попка зажата. Работайте!

Оля, Катя, Лена, Вика — одна за другой они подходили к турнику и проходили через его «помощь».

У Оли, когда она совсем обвисла, Палыч подхватил её под попку, а потом ладонь уверенно скользнула вперёд, полностью накрыв нежную розовую плоть. Его средний палец лёг точно вдоль её щёлочки, слегка раздвигая губки и прижимаясь к мокрому входу. Оля всхлипывала и дёргалась, чувствуя, как грубая кожа его пальца трется о её самый чувствительный бугорок.

Катя, с её пухлой киской, получила особенно «тщательную» поддержку: Палыч обхватил её снизу всей ладонью, пальцы глубоко утонули между мягких губ, слегка сжимая и массируя горячую плоть при каждом рывке.

Лена, самая высокая и худенькая, висела почти неподвижно, когда его рука прошлась между её длинных ног, грубо раздвигая тонкие бёдра и прижимаясь к её почти полностью гладкой, нежной киске.

Зал теперь был наполнен не только тяжёлым дыханием и стонами усталости, но и странным, постыдным оцепенением. Тихие вскрики, сдавленные всхлипы, прерывистое дыхание. Физрук переходил от одной к другой, его большие руки постоянно находились в движении — то крепко сжимая ягодицы, то скользя по бёдрам, то нагло ложась прямо под промежность, «помогая» и одновременно бесстыдно исследуя каждую голую киску и попку.

Девчонки висели на турниках и шведской стенке, их голые тела раскачивались, футболки задраны до груди, ноги дрожат, а Палыч по-хозяйски распоряжался их наготой, грубо трогая, поддерживая и одновременно унижая.

— Ещё по два раза, — скомандовал он, когда последняя из них закончила свой подход. — И не вздумайте просить пощады. Пока не научитесь подтягиваться сами — будете висеть голыми и чувствовать мою руку там, где раньше были ваши трусики. Это и есть настоящий урок.

Он улыбнулся, глядя, как двенадцать юных, потных, обнажённых ниже пояса тел снова тянутся к турнику, а их письки и попки полностью открыты для его взгляда и прикосновений.

Шум воды в старой школьной душевой стоял плотной, почти осязаемой стеной. Горячие струи били по кафелю, заполняя тесное помещение густым паром, в котором силуэты двенадцати совершенно голых девчонок превращались в размытые, дрожащие тени. Вода смывала пот, грязь и следы от пальцев Палыча, но она была бессильна смыть то странное, жгучее, липкое чувство, которое теперь сидело глубоко внутри каждой из них.

Они стояли под душем плечом к плечу, голые, мокрые, ещё не до конца пришедшие в себя. Руки невольно скользили по собственным телам — по маленьким грудям, по животикам, по бёдрам и ниже, где кожа всё ещё горела от недавних прикосновений.

— Это было… это просто за гранью, — тихо проговорила Ира, подставляя лицо под горячую воду. Её белые бёдра до сих пор хранили розоватые отпечатки широких мужских ладоней. — Он… он трогал нас там. Прямо рукой под киской. Я думала, провалюсь сквозь землю.

Стася резко повернулась, откидывая мокрые волосы назад. Её соски стояли твёрдыми от перепада температуры, а гладко бритая киска блестела под струями воды, розовая и припухшая.

— А мне кажется, он был прав, — сказала она чуть громче, чем нужно. — Мы реально играли как сонные коровы. Когда он начал нас «помогать»… я впервые почувствовала, что у меня вообще есть мышцы в ногах и в попе. Да, стыдно до смерти. Но вы видели, как мы после этого полетали по залу? Я никогда так не прыгала.

Оля всхлипнула, размазывая остатки туши по щекам.

— Ты серьёзно? Он нас практически догола раздел и ещё руками… там… Я до сих пор чувствую его пальцы. Всё горит. И страшно, и… я не знаю, как это назвать.

— И возбуждает? — закончила за неё Катя с вызовом. Она медленно намыливала свои округлые ягодицы, проводя ладонью между ними. — Давайте уже честно. Когда он заставил нас прыгать и подтягиваться голыми, никто из вас не убежал. Мы все смотрели. И друг на друга, и на него. У меня до сих пор живот тянет и между ног… мокро не только от душа. Признайтесь уже.

В душевой повисло тяжёлое молчание, прерываемое только шумом воды и редкими вздохами. Каждая из них чувствовала эту дикую, запретную смесь: жгучий стыд от того, что их выставили напоказ, как товар, унижение от грубых мужских рук на самых интимных местах — и одновременно странный, пугающий прилив возбуждения. Соски стояли торчком, животы подрагивали, а между ног у многих было заметно теплее и влажнее, чем могло объяснить просто горячая вода.

Лена, кутаясь в тонкое школьное полотенце, которое едва прикрывало её костлявые плечи и верхнюю часть бёдер, тихо сказала:

— Он велел после душа выходить на маты… на спортивный массаж. Мы что, реально пойдём туда… совсем голыми?

Стася выключила воду и решительно тряхнула мокрыми волосами.

— Он сказал — без формы. И я пойду. Я хочу понять, что будет дальше. Помните его слова? Стыдно должно быть за плохую игру, а не за голые жопы и письки. Сегодня мы проиграли все. Так что пошли. Кто боится — может остаться здесь и дрожать дальше.

Через десять минут они начали возвращаться в зал одна за другой. Полотенца остались висеть в раздевалке — никто не посмел их взять. Двенадцать совершенно голых девчонок, ещё мокрых после душа, с каплями воды, стекающими по коже, по грудям, по животикам и по гладким попкам, вышли в полумрак спортзала.

В центре зала на расстеленных матах их уже ждал Виктор Палыч. Он сидел на низкой скамье, спокойно перебирая в руках большой флакон с массажным маслом. Его взгляд медленно прошёлся по их обнажённым телам — по мокрым волосам, по маленьким грудям с торчащими сосками, по дрожащим бёдрам и открытым, всё ещё слегка припухшим кискам.

— В ряд, животами вниз, — скомандовал он спокойно, даже не поднимая головы. — Ложитесь. Будем снимать мышечные зажимы. Если сейчас не расслабить всё как следует, завтра вы не сможете даже руку поднять, не то что мяч кинуть.

Двенадцать голых, мокрых тел послушно опустились на холодные маты. Они легли животами вниз, выстроившись в длинный ряд. Двенадцать изгибающихся спин, двенадцать выставленных вверх беззащитных попок разной формы и спелости. Кто-то сжимал бёдра, пытаясь хоть немного спрятать киску, кто-то, наоборот, слегка раздвинул ноги, будто уже смирившись. Мокрые волосы разметались по матам, лица уткнулись в скрещённые руки.

Зал был почти тёмным, только несколько ламп под потолком освещали их обнажённые тела. Кожа блестела от воды и пота. Попки слегка подрагивали от нервного напряжения, а между слегка раздвинутых бёдер у многих уже заметно поблёскивала не только вода — возбуждение никуда не делось.

Палыч медленно поднялся, открыл флакон и налил себе на ладони густое, ароматное масло. Он подошёл к краю ряда, глядя сверху вниз на двенадцать голых, ждущих его прикосновений девчоночьих тел.

— Руки вдоль тела. Ноги чуть шире. Расслабьтесь, — произнёс он низким голосом. — Сейчас я буду работать с каждой. И помните: стыд остался в душе. Здесь только мышцы и моё масло.

Он сделал шаг вперёд и опустился на колени рядом с первой девочкой. Тяжёлые, тёплые, уже масляные ладони легли на её голую попку…

Девочки лежали, затаив дыхание, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а между ног становится всё жарче и мокрее от смеси стыда, страха и странного, запретного предвкушения.

Зал утонул в густом полумраке. Только две дежурные лампы под потолком давали тусклый, тёплый свет, в котором блестели лужицы массажного масла на виниловых матах. Запах был тяжёлым — аптечным, терпким, с лёгкой сладковатой ноткой. Виктор Палыч стоял над лежащими девочками, медленно растирая густое масло между большими ладонями.

Он начал с Иры.

Она лежала, сжавшись в комок, лопатки торчали, как крылья испуганной птицы, а бледные, почти прозрачные ягодицы мелко дрожали. Палыч опустился на колени рядом с ней.

— Расслабься, — пророкотал он низко, почти ласково. — Дыши.

Его тяжёлые, скользкие от масла руки легли ей на поясницу и медленно поехали вверх по позвоночнику. Ира невольно выгнулась, когда сильные пальцы начали глубоко разминать мышцы спины. Масло сделало её кожу зеркально-гладкой — ладони скользили легко, властно, заставляя тело отзываться против воли. Он прошёлся по плечам, по бокам, по пояснице, каждый раз спускаясь всё ниже, пока его пальцы не легли на верхнюю часть её ягодиц.

Общий массаж шёл методично вдоль всего ряда. Двенадцать голых, блестящих от масла тел выгибались под его руками. Девчонки тихо постанывали, когда он находил зажатые узлы, вминал их, разглаживал. Стыд никуда не исчез — он просто превратился в томительное, жаркое ожидание: куда его ладони двинутся дальше.

Затем он перешёл к ногам.

Он брал каждую ногу за лодыжку, поднимал её вверх и начинал разминать икры, заднюю поверхность бедра. Пальцы работали жёстко, профессионально, но чем выше они поднимались, тем медленнее и глубже становились движения. Когда он доходил до внутренней стороны бёдер, девочки начинали дышать чаще. Его большие пальцы скользили совсем близко к самым интимным местам, едва не касаясь половых губ.

— Тут застой, — спокойно приговаривал он. — И здесь. Вы зажимаетесь, потому и бегаете как курицы. Расслабь ноги шире.

Когда очередь дошла до ягодиц, воздух в зале стал совсем густым.

Палыч уже не церемонился. Он щедро плеснул масла прямо на попки девочек и вмял ладони в мягкую плоть. Разводил ягодицы в стороны, полностью открывая всё, что пряталось между ними. У Стаси он задержался особенно долго. Её загорелая, упругая попа ходила ходуном под его сильными руками. Большие пальцы глубоко вминались в мышцы, расходились, открывая тугую розовую дырочку ануса и гладкую, уже заметно влажную киску. Стася уткнулась лицом в мат, кусая собственный кулак, чтобы не застонать в голос, когда его пальцы начали круговыми движениями разминать область прямо у основания копчика, почти касаясь её половых губ.

— А теперь самое важное, — тихо сказал он, и по всему ряду тел пробежала заметная дрожь. — Центр тяжести. Если здесь нет нормального кровотока — не будет ни прыжка, ни скорости, ни силы.

Он резко скомандовал:

— Перевернулись. На спины. Ноги в стороны.

Двенадцать голых, блестящих от масла тел послушно перевернулись. Теперь они лежали перед ним полностью раскрытые — груди вздымались от частого дыхания, соски стояли твёрдыми, животы подрагивали. Ноги были широко раздвинуты, и все их юные письки оказались полностью на виду: гладкие, с лёгким пушком, припухшие, уже мокрые не только от масла.

Палыч опустился на колени между ног Оли первой.

Его пальцы, густо смазанные тёплым маслом, медленно коснулись её нежных половых губ. Это не было лаской — это было продолжение жёсткой «терапии». Он раздвинул внешние губы двумя пальцами, втирая масло в тонкую, сверхчувствительную кожу. Средний палец медленно прошёлся вдоль всей ложбинки — от клитора до самого входа, тщательно массируя каждую складочку. Оля резко вскинула бёдра вверх и тихо, протяжно застонала, когда его палец начал медленно кружить прямо по клитору, заставляя нежную плоть набухать и краснеть.

— Стыдно? — спокойно спросил он, переходя к следующей — Ире. — Стыдно должно быть только за то, что ваше тело вас не слушается. А это — просто мышцы и сосуды. Расслабься.

Его руки работали ритмично и безжалостно. Он переходил от одной девочки к другой: Катя, Стася, Лена, Вика… Каждой он тщательно массировал половые губы — раздвигал их, втирал масло внутрь складок, проходился по клитору круговыми движениями, иногда слегка надавливая на вход во влагалище, проверяя, насколько мышцы способны расслабиться. Нежная плоть у всех быстро розовела, набухала, становилась скользкой уже не только от масла. Некоторые девочки уже не сдерживали стоны — тихие, прерывистые, полные стыда и возбуждения.

Стася лежала, широко раздвинув ноги, и тяжело дышала, когда его толстый палец медленно водил по её гладкой киске, то прижимаясь к клитору, то скользя вниз и слегка раздвигая вход. Её бёдра дрожали, а пальцы судорожно сжимали край мата.

Катя, самая пухленькая, не смогла сдержать громкий стон, когда он двумя пальцами обхватил её набухшие губы и начал мягко, но настойчиво массировать их, заставляя клитор выпирать наружу.

Оля уже тихо плакала от переизбытка ощущений — стыда, возбуждения и странного, почти болезненного удовольствия.

Когда Палыч закончил с последней девочкой, все двенадцать лежали на матах обмякшие, тяжело дышащие, с широко раздвинутыми ногами. Их письки были ярко-розовыми, сильно набухшими, блестящими от масла и собственной влаги. По внутренним сторонам бёдер у многих стекали тонкие прозрачные дорожки.

Палыч медленно поднялся, вытер руки ветошью и посмотрел на них сверху вниз.

— Вот теперь вы готовы, — сказал он тихо, но веско. — Теперь вы знаете настоящее цену своего тела. И в следующий раз на площадке вы будете помнить этот массаж. Будете помнить, как лежали здесь голые, с раздвинутыми ногами, пока я работал с вашими кисками. И будете играть так, чтобы больше никогда не оказаться здесь в таком виде… или, наоборот, чтобы оказаться здесь снова. Всё зависит от вас.

Он повернулся и пошёл к выходу из зала, оставив двенадцать голых, блестящих от масла, измождённых и окончательно сломленных его волей девчонок лежать на матах в полумраке.

Они лежали долго, не в силах пошевелиться, чувствуя, как между ног пульсирует жаркое, мокрое, стыдное возбуждение, а в головах всё окончательно перемешалось.

Раздевалка встретила их влажной, тяжёлой прохладой и тишиной, которая казалась почти оглушительной после всего, что произошло в зале. Воздух был густым от запаха массажного масла, дешёвого геля для душа и чего-то ещё — того самого, солоновато-сладкого аромата возбуждённых юных тел. Девочки двигались медленно, будто в полусне: голые, блестящие от остатков масла, с покрасневшей кожей и всё ещё дрожащими ногами.

Стася рухнула на узкую деревянную скамью первой. Она села широко, бесстыдно расставив ноги, даже не думая прикрыться. Её гладко бритая киска всё ещё была заметно припухшей и блестела — не только от масла. Она тяжело дышала, глядя в одну точку перед собой.

— Блядь… — выдохнула она низко, почти стоном. — Я так хотела, чтобы он не остановился. Чтобы он просто выебал меня прямо там, на этих гребаных матах… перед всеми вами. Когда он втирал масло мне между губ и прижимал палец к клитору, я уже была готова раздвинуть ноги ещё шире и умолять его засунуть в меня свой толстый член. У меня до сих пор всё внутри пульсирует и горит, как будто он меня уже трахнул.

Она прижала ладони к раскрасневшемуся лицу, и её плечи мелко задрожали. Оля, сидевшая рядом, замерла с полотенцем в руках, глядя на подругу с испуганным, но понимающим выражением.

Стася резко отняла руки и посмотрела на девчонок лихорадочным, почти безумным взглядом.

— Вы видели его глаза? Он смотрел на наши голые письки так, будто хотел сожрать. Когда он раздвигал мне губы и массировал клитор круговыми движениями, я чувствовала, как у меня течёт прямо по мату. Мне было уже похуй на стыд. Мне хотелось, чтобы он бросил этот «массаж», поставил меня раком и выебал по-настоящему, чтобы все слышали, как я кричу.

Ира, которая в это время спокойно натягивала свои простые белые хлопковые трусики, остановилась. Она застегнула их и посмотрела на Стасю спокойно, почти по-учительски.

— Стася, приди в себя, — тихо, но очень твёрдо сказала она. — Он профессионал. Ты разве не поняла?

Стася зло и нервно усмехнулась:

— Профессионал? Ира, он нас догола раздел, заставил прыгать с голыми кисками, а потом полчаса лапал нас за письки и раздвигал губы пальцами! Какой, нахуй, профессионализм?!

— Именно такой, — Ира подошла ближе и села напротив. Её голос оставался ровным. — Он не допустил ничего лишнего. Ни разу не полез к нам по-настоящему. Ни поцелуев, ни своего члена, ничего такого. Он видел нас полностью голыми, трогал наши самые сокровенные места, втирал масло прямо в клиторы и вход во влагалище, но делал это так, будто мы — спортивный инвентарь, который нужно правильно настроить перед соревнованиями. Он не насиловал нас. Он выжигал из нас лень, стыд и этот дурацкий девичий страх перед собственным телом.

Ира поправила мокрые волосы перед мутным зеркалом и продолжила:

— Всё, что он делал сегодня — только для нашей победы. Чтобы мы перестали дрожать над своими трусиками и начали чувствовать свою силу. Ты сама сказала: после того, как мы остались без штанов и трусов, мы наконец-то начали летать по площадке. Он выбил из нас стыд, чтобы освободить ярость и злость. И если для этого ему пришлось раздвинуть нам ноги и тщательно размять каждую складочку между ними — он это сделал. Как врач. Как тренер. Как дрессировщик, который знает, что иногда нужно довести до предела, чтобы сломать старые барьеры.

В раздевалке снова стало тихо. Только где-то в душевой продолжала капать вода.

Оля тихо спросила:

— Значит, завтра на тренировке…

— Завтра на тренировке мы будем играть так, как никогда в жизни, — уверенно отрезала Ира. — Потому что теперь мы знаем: у него нет запретных зон. Если мы снова проиграем — он придумает что-то ещё жёстче. И самое страшное… что мы этого уже почти не боимся. Более того — где-то внутри даже ждём.

Стася медленно потянулась к своим чёрным кружевным бразильянам, лежавшим на скамье. Она подержала их в руках, потом криво улыбнулась:

— Пожалуй, ты права, Ира. Он — чертов гений. Но я всё равно завтра надену самое тонкое и прозрачное бельё… или вообще не надену ничего под спортивки. Просто на случай, если мы снова плохо сыграем. Вдруг ему снова захочется «настроить» нас как следует…

Она провела пальцами по своей всё ещё чувствительной киске и тихо, почти мечтательно добавила:

— И если честно… я не против, если в следующий раз он не остановится на массаже.

Девочки переглянулись. В раздевалке повисло тяжёлое, напряжённое молчание, полное невысказанных мыслей, стыда, возбуждения и странного, нового предвкушения.

Завтрашняя тренировка уже казалась совсем другой.