Утренняя побудка прозвучала особенно резко. Металлический лом, которым Семён Семёныч бил по висящей балке, отозвался в Колиной голове тупой, ноющей болью. Он и не спал, в общем-то. Всю ночь лежал рядом, слушая ровное дыхание Насти, прижатой к груди спящего бригадира, и тихий храп последнего. Его собственное тело ныло от унижения и странного, липкого возбуждения, которое он ненавидел, но искоренить не мог.

Все мужчины собрались в центре барака, потные, не выспавшиеся, но насторожённые. Семён Семёныч, уже одетый в засаленную телогрейку, окинул их довольным взглядом хищника.

«Ну что, орлы, послушайте сюда», — его голос, хриплый от утренней сигареты, нёсся по бараку. — «Настенька у нас одна. Красавица. Комсомолка, давалка...» Он растягивал слова, наслаждаясь моментом. Вокруг засмеялись, кто-то одобрительно крякнул. Коля стоял, сжав кулаки, глядя в пол. — «Таких беречь надо, холить и лелеять. А вы — толпой. Непорядок. Но и простаивать ей нельзя — грех это тяжкий перед нами, мужиками. Рукаблуд...» Он многозначительно посмотрел на Колю, и новый взрыв смеха прокатился по рядам. Коля почувствовал, как его щёки горят. — «...пока наказан. Так что нам же и выручать Настеньку. Но и у нас тут не бардак, порядок должен быть. Потому вот что: лучшая смена за день будет помогать Настеньке мыться по вечерам. Ну, и я, конечно, буду приглядывать, чтоб всё чинно-благородно. А лучший работник недели...» Он сделал драматическую паузу, выжимая из ситуации весь сок. — «...станет для Насти мужем на день. Всё воскресенье Настя будет его и только его. Это, кстати, завтра. Так что всё в ваших руках, орлы. Может быть, даже рукоблудных».

Он закончил, и наступила тишина, густая от алчных мыслей. Потом все заговорили разом, обсуждая, споря, уже меряясь друг с другом силами. Коля стоял как вкопанный. Мысль молотом била в виски: «Завтра. Лучший работник. Я должен. Я должен стать лучшим. Хотя бы на один день... один день она будет в безопасности. Со мной».

Новый день обрушился на него водопадом унижений. Они начались сразу, как только бригадир ушёл.

«Эй, Рукаблуд! Подсоби тут, у тебя ж руки свободные теперь!» — крикнул Сергей, указывая на груду кирпичей. Коля молча подошёл и начал грузить. Сергей стоял рядом, уперев руки в боки. «А Настенька-то наша как? Отдыхает? Правильно, пусть отдыхает, завтра ей трудиться — лучшего работника ублажать». Он похабно хихикнул. «Жаль, это не ты. Хотя... кто знает. Может, если очень постараешься, она тебе потом расскажет, как это было — с настоящим мужиком».

Коля стиснул зубы до хруста. Каждый кирпич казался ему камнем, который он закладывал в стену собственного терпения.

На обеде Виктор, проходя мимо, «случайно» задел его плечом, так что миска с баландой выскользнула из рук и опрокинулась на грязный пол. «Ой, неловко вышло, Коль», — без тени сожаления сказал тот, его татуированная грудь колыхнулась от смеха. — «Бери мою, я не голодный. После вчерашнего... сыт надолго». И он ушёл, оставив Колю на коленях собирать липкую кашу тряпкой. Смешки и шёпот окружали его со всех сторон. «Смотри-ка, ползает», «Хорошо его приструнили», «Теперь знает своё место».

Каждое слово, каждый взгляд был иглой. Но Коля впитывал их, превращая в топливо для своей одержимости. Он работал как одержимый. Таскал тяжести, с которыми едва справлялись вдвоём. Рыл землю, пока лопата не врезалась в вечную мерзлоту, и тогда он брал лом. Пот лился с него ручьями, смешиваясь с грязью, мышцы горели огнём, спина онемела. Но он не останавливался. «Лучший работник. Лучший работник. Лучший работник». Это был его мантрой, щитом от насмешек. Он видел, как другие мужики, сначала подтрунивавшие над его рвением, начали поглядывать с опаской, а потом и с раздражением. Он портил им «норму», выкладываясь на все двести. Пусть ненавидят. Лишь бы завтра Настя была с ним.

А Настя в это время спала. Семён Семёныч, заглянув утром в медпункт и увидев её, сбившуюся в комочек на узкой кушетке, с разметавшимися по подушке светлыми волосами и синяками под глазами, лишь покачал головой. Он прикрыл дверь и, обернувшись к паре рабочих, желавших получить йод, буркнул: «Не шумите. Пусть спит. Отсыпается». Перед тем как уйти, он приоткрыл дверь ещё раз, его маленькие глазки скользнули по хрупкой фигурке. «Так и быть, спи, девонька», — прошептал он неожиданно мягко, почти по-отечески. — «Набирайся сил... завтра тебе ещё потрудиться». И строго добавил, уже обращаясь к окружающим: «Будить её запрещаю. Кто разбудит — тот с сегодняшней бани намыливаться будет в одиночку, в ледяной проруби».

Поэтому Настя проспала почти до самого вечера, укрытая тяжёлым, пахнущим лекарствами одеялом, в тишине полутемного пункта. Её сон был без сновидений, тяжёлым, как свинец, тело медленно восстанавливалось после вчерашнего марафона.

Вечерняя баня встретила её густым, обжигающим паром, в котором плавали лучики от единственной лампочки под потолком. Сегодня здесь было не так людно — только Семён Семёныч, Виктор, Сергей и ещё двое его приближённых, коренастый плотник Миша и вечно молчаливый экскаваторщич по кличке Рысь. Они уже мылись, их натруженные тела краснели на полках.

Дверь скрипнула. Все обернулись.

Настя стояла на пороге, закутанная в своё простое платьице. Её щёки, и без того розовые от пара, вспыхнули ярким румянцем. Она опустила глаза, но уголки её губ дрогнули в робкой, смущённой улыбке. А в приподнятых, будто вопрошающих зелёных глазах, несмотря на усталость, плясали те самые «чертята» — озорные, вызывающие искорки, которые она уже не могла или не хотела скрывать.

Она сделала шаг вперёд, в центр парной, где на полу лежали деревянные решётки. Пар обволок её фигуру. Мужчины замерли, процесс мытья остановился. Дыхание у всех словно перехватило.

И тогда Настя, не глядя ни на кого, подняла руки. Пальцы нашли пуговицу на плече, затем вторую. Платье, влажное от пара, соскользнуло с её гладких плеч, зацепилось за упругие бугорки груди и упало на пол бесформенной тряпицей. Она стояла в центре, обнажённая, в сиянии пара и тусклого света, её кожа фарфорово-белая, с розовыми отметинами прошлых ласк на бёдрах и груди. Длинные русые волосы, собранные в высокий хвост, лежали тяжёлой косой на спине.

Она медленно, грациозно, как гимнастка на помосте, повернулась вокруг своей оси, позволяя каждому оценить изящный изгиб спины, узкую талию, покатые, идеальной формы ягодицы, длинные стройные ноги. Движение было настолько естественным и в то же время откровенно соблазнительным, что в парной воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь шипением воды на камнях.

Затем, соблазнительно покачивая бёдрами, едва заметно, будто в такт какому-то внутреннему ритму, она направилась к верхней полке, где восседал, развалясь, Семён Семёныч. Его маленькие глазки стали совсем щелочками. Настя опустилась перед ним на колени на влажные доски. Пар окутывал её, капли конденсата стекали по ключицам, между грудей. Она подняла на него лицо, сделала умилительную, детскую, немного дурашливую рожицу, поджав губки бантиком, и звонко, на всю парную, спросила:

«Будешь на сегодня моим папочкой?»

Это было как спичка, брошенная в бочку с порохом. Семён Семёныч хрипло рявкнул, не то от смеха, не то от захлестнувшего его желания, и мощной рукой втянул её на полку к себе. «Буду, дочка, буду! Папочка тебя сейчас...»

Но закончить ему не дали. Мужчины, как с цепи сорванные, двинулись к ним. Порядок, иерархия — всё смешалось в одном котле похоти.

Первая сцена: Семён Семёныч.

Он прижал Настю к горячей деревянной стене, его грузное, волосатое тело придавило её лёгкость. Рот был грубым, жадным, он целовал её, вернее, покусывал и облизывал, как голодный пёс. Его руки сжали её ягодицы, пальцы впились в нежную плоть. «Вот так, дочка, вот так... папочка тебя любит», — бормотал он, слюнявя её шею. Он был возбуждён, его толстый, короткий член упирался ей в живот. Он не стал долго ждать. Раздвинул её ноги своей мощной голенью, плюнул в ладонь, смазал себя и её, и с силой, одним резким толчком, вошёл в неё сзади. Настя вскрикнула — не от боли (она была уже влажной, её тело, предательски, отозвалось на эту грубость), а от неожиданности и силы напора. Он начал двигаться, короткими, частыми, глубокими толчками, каждый раз вгоняя её грудью в шершавую стену. Его живот шлёпал о её ягодицы гулким, влажным звуком. Он хватал её за косу, оттягивая голову назад, и при этом не переставал двигаться, тяжко дыша ей в ухо. Настя закрыла глаза, её тело раскачивалось в такт этим грубым толчкам, и внутри, в самой глубине, несмотря на всё, начинало разгораться знакомое, стыдное тепло. Она упиралась ладонями в стену, её пальцы скользили по мокрому дереву. Оргазм нахлынул на неё быстро, неожиданно — судорожная волна, вырвавшая из груди сдавленный стон. Семён Семёныч почувствовал, как её внутренности сжались вокруг него, и это довело его до конца. Он проткнул её ещё несколько раз, глухо зарычал и излился внутрь, горячими, пульсирующими потоками. Настя почувствовала, как это тепло разливается у неё внутри. Он вынул член, шлёпнул им по её покрасневшей попке и откатился на полку, тяжело дыша. «Ну что, дочка, папочка хорошо?»

Вторая сцена: Сергей.

Его очередь настала почти сразу. Пока бригадир приходил в себя, молодой бурильщик, уже наглый и готовый, подхватил Настю под руки. Она была вся мокрая, изнурённая, сперма бригадира вытекала у неё по бедру. Сергей усадил её на край полки, сам став перед ней на колени. Его глаза, дерзкие и голодные, сверкали. «Теперь моя очередь, Настенька. Помнишь, как ты мне в первый раз ротик обрадовала? Давай повторим, только лучше». Он взял её за подбородок. Его член, толстый и с ярко выраженной головкой, стоял колом в паре сантиметров от её лица. Настя, почти без сознания от нахлынувших ощущений, послушно открыла рот. Он не стал церемониться. Взял её за голову обеими руками и начал вводить себя, медленно, но неумолимо, растягивая её губы, заполняя рот. Она поперхнулась, но он не останавливался, пока не упёрся головкой в её нёбо. «Вот... вот так... глотай, красавица». Он начал двигать бёдрами, неглубоко, но ритмично, трахая её рот. Настя пыталась дышать носом, слёзы катились из её глаз, смешиваясь с потом и слюной, стекавшей по её подбородку. Но вместе с паникой и рвотным рефлексом приходило и другое — чувство полной подчинённости, унижения, которое щекотало что-то глубоко в её мозгу. Она расслабила горло, позволив ему проникать глубже. Сергей застонал от удовольствия. «О, да... ты учишься, шлюха...» Он ускорился, его яйца шлёпались о её подбородок. Он смотрел в её затуманенные, полные слёз глаза, и это зрелище довело его до предела. С хриплым криком он вогнал себя в неё до самого корня и кончил, мощными толчками, прямо в её горло. Настя сглотнула, давясь, но проглотила всё. Он вынул свой мягкеющий член, блестящий от слюны и спермы, и похлопал им по её щеке. «Молодец. На отлично».

Третья сцена: Виктор.

Он ждал своего часа, как паук. Когда Сергей отошёл, Виктор подошёл сзади. Его огромные, покрытые татуировками руки обхватили Настю с двух сторон, подмышки, и легко, как перышко, подняли её. Он прижал её спиной к своей волосатой, массивной груди. Его огромный, каменной твёрдости член упирался ей между ягодиц. «Ну что, моя девочка, — прошептал он ей в ухо густым, как мазут, голосом. — Папочка поиграл, братик в ротик кончил... А теперь дядя Витя покажет тебе, где твоё настоящее место».

Он знал, чего хотел. Одной рукой он продолжал держать её на весу, а другой нащупал её анальное отверстие, уже растянутое прошлыми вторжениями, но всё ещё туговатое. Он плюнул на пальцы, грубо размазал слюну, потом плюнул на свой член. Настя замерла, предчувствуя. «Нет... Витя, пожалуйста...» — слабо вырвалось у неё.

«Тихо», — приказал он, и его тон не допускал возражений. Он нацелился и, без всякой дополнительной подготовки, мощным, решительным толчком вогнал в неё свою массивную головку.

Настя взвыла. Боль была острой, разрывающей. Она зависла на нём, её тело изогнулось дугой. Виктор не двигался секунду, давая ей привыкнуть к невероятной полноте, к чувству, будто её разрывают изнутри. Потом он начал двигаться. Медленно, с чудовищной силой, вытаскивая почти полностью и снова вгоняя до самого основания. Каждый толчок заставлял её всхлипывать. Но постепенно, сквозь боль, стало пробиваться что-то ещё. Глубокое, животное заполнение, чувство абсолютной власти над ней. Он трахал её в зад, как вещь, и её тело, предательски, начало отвечать. Сжатиями, жаром. Он чувствовал это и ускорился, его живот с силой бился о её ягодицы. Он отпустил её, и Настя, почти безвольная, насаженная на него, могла только держаться руками за его мощные бёдра. Он орал ей на ухо похабности, называл самой грязными словами, и каждое слово било по её сознанию, но странным образом подстёгивало тело. Её собственный оргазм, извращённый и мощный, накатил на неё от этого — от боли, от унижения, от чувства полной беспомощности. Она закричала, её внутренности сжались судорожно вокруг его члена. Это свело с ума и его. Он зарычал, вдавил её ещё сильнее на себя и выплеснул в её прямую кишку огромный,,

горячий заряд. Казалось, он никогда не кончит. Когда он наконец вынул свой член, Настя без сил сползла по его телу на мокрый пол, чувствуя, как из её растянутого ануса вытекает густая сперма.

Четвёртая сцена: Миша и Рысь.

Она лежала на полу, едва дыша, вся в поте, сперме, её тело трясло мелкой дрожью. К ней подошли двое оставшихся. Миша, коренастый и молчаливый, просто развернул её на спину. Рысь, гибкий и быстрый, пристроился у её головы. Они не говорили ни слова. Миша раздвинул её дрожащие ноги, плюнул на свою руку и на свой не самый крупный, но твёрдый член, и вошёл в её размягчённую, залитую спермой предыдущих мужчин вагину. Движения его были ровными, работящими, как будто он забивал сваю. В это же время Рысь, улучив момент, вставил свой член ей в рот. Настя уже почти не сопротивлялась. Она механически обхватила губами член Рыся, позволяя ему двигаться в её рту, в то время как Миша методично долбил её снизу. Это был странный, почти механический танец двух тел над одним, полностью отданным на их волю. Они кончили почти одновременно: Миша — внутрь неё, добавив новую порцию семени в и так переполненную матку, Рысь — ей на лицо и грудь, заляпав её белыми полосами. Они отступили, вытерлись и пошли мыться, как будто только что выполнили какую-то обыденную работу.

Пятая сцена: Все вместе.

Казалось, всё кончено. Настя лежала неподвижно, её глаза были закрыты, грудь едва вздымалась. Но Семён Семёныч, отдохнувший и снова возбуждённый зрелищем, спустился с полки. «Ну что, выдохлась наша работница? Ничё, ща мы её взбодрим». Он кивнул Виктору и Сергею. Те подошли.

Они перевернули Настю на живот. Семён Семёныч устроился у её головы, сунув свой вновь оживший член ей в рот. Виктор снова занял место сзади, легко войдя в её растянутый, но всё ещё упругий анус. Сергей, проявив неожиданную изобретательность, пристроился сверху, между её ног, но так, чтобы его член терся о её клитор, а яйца давили на её влагалище, из которого вытекала сперма.

И они начали двигаться. Не в унисон, а каждый в своём ритме. Семён Семёныч мелко и часто трахал её рот. Виктор — мощно и глубоко её зад. Сергей — терся о неё, стимулируя клитор. Настя оказалась в центре живого, дышащего, стонущего механизма похоти. Её тело болталось между ними, как тряпичная кукла. Она не могла дышать, не могла кричать, не могла думать. Её сознание сузилось до потока невероятных, перегружающих ощущений: заполненный рот, разрывающийся зад, жгучее трение у самого чувствительного места. И её тело, это предательское, выносливое тело гимнастки, ответило на это безумие самым мощным, множественным оргазмом в её жизни. Конвульсии прокатились по ней волнами, заставив сжаться все три отверстия одновременно. Это свело с ума мужчин. Они кончили один за другим: Семён Семёныч — ей в горло, Виктор — глубоко в кишку, Сергей — ей на спину и ягодицы.

Тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием и шипением камней, длилась несколько минут. Потом мужчины, один за другим, стали отползать, мыться под душем, хрипло переговариваясь.

Настя не двигалась. Она лежала лицом вниз в луже пота, спермы и воды, её сознание уплывало в тёмную, тёплую пустоту. Последнее, что она почувствовала, — это чьи-то сильные руки, подхватившие её на руки. Сквозь туман она узнала запах дешёвого табака и пота — Семён Семёныч. Он нёс её, как ребёнка, завернув в грубое, но сухое банное полотенце.

В бараке было тихо. Мужики, уставшие и довольные, уже расходились по своим койкам. Семён Семёныч, неся Настю, подошёл к их закутку. Коля лежал на своей койке, отвернувшись к стене, но он не спал. Он слышал каждый звук, видел, как бригадир осторожно, почти бережно, уложил бесчувственную Настю на их общую кровать, на то место, где обычно спал сам Коля. Потом Семён Семёныч разулся, скинул телогрейку и улёгся рядом с ней, снаружи, прижав её к себе спиной. Он накрыл их обоих одеялом.

Коля лежал в сантиметрах от них, на соседней койке, подаренной ему утром «в виде исключения». Он видел профиль Насти в полумраке — бледный, умиротворённый, с влажными прядями на лбу. Видел тяжёлую руку бригадира, лежащую на её талии поверх одеяла.

«А теперь — спать», — тихо, но чётко приказал Семён Семёныч в темноту, будто обращаясь ко всему бараку. И через мгновение его дыхание стало ровным и громким.

Коля лежал и смотрел в потолок, где играли тени от горевшей на улице лампы. В его ушах стоял гул. Тело ныло от непосильной работы, а в паху, под металлической клеткой, тупо пульсировала неудовлетворённая, извращённая боль. Он думал о завтрашнем дне. О том, что должен выиграть. Должен.

Он закрыл глаза, пытаясь дышать в такт храпу бригадира, и понемногу, против воли, сознание начало уплывать. Последней мыслью перед сном было: «Хотя бы на один день...»

И он заснул следом, под аккомпанемент чужих дыханий и под тяжёлую руку, лежащую на его жене.