Коля проснулся от ощущения, которое сначала показалось сном. Тёплое, влажное, нежное. Его сознание пробивалось сквозь сонную вату, и первым делом он почувствовал лёгкое движение под одеялом. Тихое, но настойчивое. Потом — шелковистое касание волос по его животу, мягкое дыхание на самом чувствительном месте.

Он приоткрыл глаза. В бараке ещё стоял предрассветный полумрак, но он уже мог различать очертания. Настя скользнула под одеяло, и теперь её голова была у него между ног. Он замер, сдерживая дыхание. Её пальцы осторожно обхватили основание его члена, который и без того уже начал наполняться кровью от этого сонного прикосновения. Она водила по нему губами, нежно целуя головку, потом провела кончиком языка по уздечке, заставив всё его тело непроизвольно дёрнуться.

Она решила побаловать, — пронеслось у него в голове, и сердце сжалось от какой-то щемящей нежности, смешанной с мгновенным, животным возбуждением. После всего, что было... она сама.

«Насть...» — прошептал он хрипло.

В ответ он почувствовал лишь тихое, смущённое хихиканье там, внизу, и тёплое дыхание на самой чувствительной коже. Потом её рот открылся, и она приняла его в себя. Медленно, сантиметр за сантиметром, поглощая его всю свою длину. Её губы плотно обхватили его, создавая идеальное, вакуумное тепло. Она замерла, давая ему привыкнуть к ощущению, а потом начала двигаться.

Это не было страстным или жадным минетом. Это было нечто другое. Медленное, почти медитативное служение. Каждое движение её головы было выверенным, каждое скольжение вниз по стволу — плавным и глубоким. Она использовала не только губы, но и язык, который скользил по нижней стороне члена, давил на ту самую чувствительную вену, рисовал круги вокруг головки, когда она отводила губы.

Коля запрокинул голову на тонкую подушку, стиснув зубы, чтобы не застонать. Его руки сжали края одеяла. Это было блаженство. Чистое, незамутнённое, их. Он чувствовал, как её пальцы ласкают его мошонку, нежно перебирая яички, потом скользят чуть дальше, к промежности, слегка надавливая. Волна наслаждения прокатилась от копчика до затылка.

Он рискнул опустить руку под одеяло, коснулся её головы, её длинных, рассыпавшихся по его бёдрам волос. Она мягко заурчала в ответ, и вибрация прошла прямо по его члену, заставив его выгнуться дугой. Её темп участился. Теперь она работала быстрее, глубже, её щёки втягивались, создавая ещё большее давление. Звуки были неприличными, влажными, чавкающими, но в этой полутьме, под прикрытием одеяла, они казались самым сладким грехом.

Коля чувствовал нарастание, неумолимое и стремительное. «Настя, я... я сейчас...» — выдавил он, пытаясь предупредить её.

Но она не отстранилась. Наоборот, её руки легли на его бёдра, будто прижимая его к койке, и она взяла его ещё глубже, до самого основания, так что головка упёрлась в мягкое нёбо. Её горло расслабилось, приняв его, и это последнее ощущение полного, безраздельного владения стало точкой невозврата.

Он кончил с тихим, сдавленным криком, вглубь её горла. Спазмы били его, выкачивая из него всё напряжение, всю накопившуюся за эти дни ярость и бессилие. Она не дёрнулась, не поперхнулась. Она оставалась на нём, глотая, её горло ритмично сжималось вокруг головки, выжимая из него последние капли. Только когда пульсация полностью стихла, она медленно, с невероятной нежностью, освободила его, всё ещё держа в руках, и выползла из-под одеяла.

Её лицо появилось в полумраке рядом с его лицом. Оно было слегка покрасневшим, губы — блестящими, припухшими. Она смущённо улыбнулась, и в этой улыбке была вся её наивная, солнечная душа. Она наклонилась и поцеловала его в губы. Он почувствовал свой же, едва уловимый, солоноватый вкус.

«Доброе утро, муженёк», — прошептала она, её зелёные глаза светились в темноте.

Он не мог говорить. Ком стоял в горле, а в глазах защипало от этой простой, всеобъемлющей любви. Он обнял её, прижал к своей груди, чувствуя, как её тонкое, гибкое тело приникает к нему.

Обняв, она прошептала ему прямо в ухо, горячим, влажным шёпотом: «Помни, я твоя и только твоя, что бы не пришлось пережить моему телу, я всегда буду любить только тебя. Главное что бы и ты любил меня.»

Слова пронзили его, как ледяная игла, и тут же согрели изнутри. В глазах защипало по-настоящему, в горле встал тот самый ком. Он сглотнул, заставляя себя говорить, и его голос прозвучал хрипло, но твёрдо: «Люблю больше жизни».

В этот момент надрывно завыла сирена побудки, грубо разрывая хрупкий мирок их уединения.

*

Весь день вокруг Коли витали намёки, смешки, подначки. Они стали ещё более грубыми, ещё более наглыми, словно мужчины, почувствовав какую-то незримую уступку, решили давить сильнее.

В столовой, когда он нёс котелок с баландой, Сергей ловко подставил ногу. Коля едва удержал равновесие, не расплескав горячее. «Осторожней, семьянин! — гаркнул бурильщик. — Энергию-то на работе береги, а не на жене! Хотя... смотрю, ты с утра уже свеженький. Она тебя, что ли, перед работой откачала как следует?»

Хохот прокатился по столу. Коля молча сел, уткнувшись в котелок. Утренние слова Насти, — думал он, и внутри, под слоем ярости и унижения, возникало то странное спокойствие, та уверенность, которую она ему подарила. «Я твоя». Что бы они ни говорили.

«А я слышал, — подал голос один из рабочих, татуированный, как зэк, — что наша медсестричка сегодня в медпункте дежурит не одна. К ней Семён Семёныч с персональным... гм... техосмотром зашёл. Надолго».

«Да ну? — притворно удивился Виктор, сидевший напротив Коли. Он не сводил с него глаз, наслаждаясь каждой его мимикой. — Ну, начальство должно быть уверено в здоровье персонала. Особенно женского. А то мало ли что. Может, у неё там... температура повышенная. Надо померить. Глубоко померить».

Смешки стали похабными. Коля продолжал есть, механически пережёвывая безвкусную кашу. Его лицо было каменной маской. Раньше такие разговоры заставляли кровь стучать в висках. Сейчас... сейчас он думал о её улыбке. О её словах. Она переживала это тело. А душа... душа была здесь, с ним. Это и было его якорем.

На площадке, пока он таскал тяжёлые бетонные блоки, к нему подошёл сам Семён Семёныч. Бригадир щурил свои маленькие глазки, смотря куда-то поверх него.

«Работаешь, Коль? Молодец. Только вот жена твоя... подвижная сегодня очень. В моём кабинете аж стол скрипел. Наверное, справку какую-то активно выписывала. Или получала». Он хмыкнул, плюнул под ноги и ушёл, оставив Колю с гудящими от напряжения руками, вцепившимися в ручки тачки.

Но Коля лишь глубже вдохнул ледяной воздух и покатил тачку дальше. Он не обращал внимания. Вернее, обращал, но пропускал мимо, будто сквозь сито. Всё это было про её тело. Про то, что приходилось переживать её телу. А она... она была его.

*

Едва начался рабочий день, в импровизированный медпункт, отгороженный тем же ситцевым занавесом, зашёл Семён Семёныч. Он вошёл без стука, плотно задернул занавес и повернулся к Насте.

Она стояла у стола с бинтами, чувствуя, как всё внутри у неё сжимается. Он не говорил ни слова. Просто смотрел на неё. Его взгляд был тяжёлым, выжидающим, полным немого, но совершенно понятного приказа. Он медленно, с наслаждением, провёл этим взглядом от её высокого пучка светлых волос, вниз по лицу, к шее, к груди, скрытой простым халатом, к бёдрам, к ногам.

Краснея, но ничего не сказав, Настя молча опустила глаза. Ещё вчерашние слова бригадира о «защите» висели в воздухе, но сейчас это была не защита, а право. Право первого доступа. Она знала, что отказ или промедление обернутся для Коли ночной сменой на промёрзлом ветру или «несчастным случаем».

Её пальцы дрожали, когда она развязала пояс халата. Ткань распахнулась. Потом она задрала подол своего простого платья, сняла с себя белые хлопковые трусики, сложила их аккуратно и положила на стол рядом с аптечкой. Действия были механическими, отстранёнными.

«К столу, — тихо сказал Семён Семёныч. — Рачком. И упрись покрепче».

Настя повернулась к столу, грубо смахнув на пол стопку бланков. Она наклонилась, уперлась ладонями в холодную фанеру столешницы, выгнула спину. Поза была унизительной, подставляющей, но она сделала её безропотно. Её длинные ноги напряглись, ягодицы слегка раздвинулись сами собой, будто уже ожидая вторжения.

Она услышала, как он расстёгивает ширинку, шуршит одеждой. Потом тяжёлые шаги. Он встал сзади. Его руки, толстые и волосатые, легли ей на бёдра, грубо раздвинули их ещё шире. Он не тратил времени на прелюдии. Член, уже твёрдый и толстый, упирался в её промежность. Он провёл им несколько раз по её щели, собирая скудную влагу, которая выступила там скорее от страха, чем от желания.

«Расслабься, — буркнул он. — А то будет больно».

Но расслабиться было невозможно. Он надавил, и тупая, разрывающая боль пронзила её, когда головка его члена раздвинула сухие, неподготовленные складки и вошла внутрь. Настя вскрикнула, впиваясь пальцами в стол. Он был огромен, и он входил медленно, с болезненной неумолимостью, заполняя её до самого предела. Когда он вошёл полностью, она чувствовала, как её внутренности смещаются под этим напором.

Он замер на секунду, наслаждаясь теснотой, потом начал двигаться. Короткие, резкие толчки, которые колотили её о край стола. Он не искал её удовольствия. Это было использование. Чистое и простое. Его живот шлёпался о её ягодицы с глухим, влажным звуком. Его дыхание стало тяжёлым, хриплым. Одной рукой он вцепился ей в бок, другой — в волосы, стаскивая резинку и распуская её высокий хвост, чтобы лучше контролировать её голову.

«Вот... вот так... начальственная дырка... — выдыхал он, ускоряясь. — Всё по графику... по наряду...»

Боль постепенно притуплялась, сменяясь странным, оглушающим онемением. Настя уткнулась лицом в холодный стол, её тело болталось, как тряпичная кукла, в такт его грубым тычкам. Она думала о Коле. О том, как он сейчас там, на холоде. «Что бы не пришлось пережить моему телу...» Это и переживало. Только тело.

Его движения стали хаотичными, рывками. Он глухо зарычал, вогнал в неё себя до упора и замер, его тело задрожало в серии мощных спазмов. Она почувствовала, как что-то горячее и жидкое заполняет её внутри. Он пробыл там ещё несколько секунд, потом резко вынул член. Что-то тёплое и липкое сразу же вытекло по её внутренней стороне бедра на пол.

Не сказав больше ни слова, лишь тяжело отдышавшись, он застегнул ширинку, поправил брюки и вышел, отодвинув занавес.

Настя так и осталась согнувшись, опираясь на стол, не в силах пошевелиться. Боль и ощущение грязной полноты внутри были всепоглощающими. Но долго приходить в себя ей не дали.

Буквально через минуту занавес снова отодвинулся. Вошёл Сергей. Молодой бурильщик уже был возбуждён, его рабочие штаны расстёгнуты, а из-под растянутой резинки кальсон торчал его толстый, прямой член, налившийся тёмно-багровым цветом. На его лице была нетерпеливая, хищная улыбка.

«Освободился бригадир? Отлично. Моя очередь на медосмотр».

Он даже не дал ей выпрямиться. Подошёл сзади, увидел сперму, вытекающую из её покрасневшей, приоткрытой щели, и хмыкнул. «Ну, я в грязную не лезу. Ротиком, красавица. Как вчера. Только сегодня ты сама».

Он подошёл к ней сбоку, взял за подбородок и повернул её лицо к своему животу. Запах кожи, пота, мужской силы ударил ей в нос. «Открывай. Широко».

Она покорно открыла рот. Он направил головку члена к её губам, потёр ею, размазывая каплю смазки, потом грубо протолкнул вперёд. Он был не так широк, как у Семёна Семёныча, но длиннее. Он глубоко вошёл ей в горло, заставив её снова подавиться. Сергей застонал от удовольствия.

«Да... вот так... помнишь, как в душе? — он начал двигать бёдрами, вводя и выводя член из её рта. — Ты тогда так славно сосала... аж до слёз. Ну-ка, покажи, как научилась».

Он взял её за волосы, собрав их в кулак, и начал направлять её голову в том ритме, который был удобен ему. Настя старалась расслабить горло, старалась дышать носом. Слюна текла по её подбородку, смачивая его руку. Звуки были неприличными, влажными, и она чувствовала, как нарастает тошнота, но она глотала её, сосредотачиваясь на дыхании.

Сергей был менее терпелив, чем бригадир. Он быстро вошёл в ритм, его бёдра хлопали по её лицу, головка члена билась о её нёбо. «О, да... ты становишься профессионалкой... — выдыхал он. — Глотай глубже... да, вот так...»

Его рука на её затылке прижала её сильнее, зафиксировав на самой глубине. Он сделал несколько коротких, резких толчков и закричал, кончая ей прямо в горло. Густая, горьковатая сперма хлынула ей в пищевод. Она сглотнула рефлекторно, давясь, но стараясь не выплюнуть. Он выдернул член, последние капли попали ей на губы и щёку.

«Молодец, — похлопал он её по щеке мокрым ещё членом. — Всё чисто проглотила. Уважаю».

Он ушёл, застёгиваясь на ходу.

Настя опустилась на колени, откашливаясь, вытирая рот тыльной стороной ладони. Она пыталась отдышаться. Но время не ждало.

Третьим был Виктор. Он вошёл, как хозяин, его взгляд был холодным и оценивающим. Он увидел её на полу, полураздетую, с вытекающей спермой, со следами слёз на лице, и удовлетворённо хмыкнул.

«Ну что, обслужена по первой категории? Теперь моя очередь. Но мне, милочка, твой ротик уже не интересен. И эту... — он ткнул пальцем в её киску, — уже загадили. У меня другое задание».

Он подошёл, взял её за руку и грубо поднял на ноги. Затем развернул и снова нагнул над столом, в ту же позу. «Анальный контроль, помнишь? Надо поддерживать дисциплину. А то расслабишься».

Он плюнул себе на пальцы, провёл ими между её ягодиц, нашёл всё ещё сжатый, но уже знакомый ему анус. Он плюнул прямо туда, потом начал втирать слюну пальцем. Настя застонала — это место всё ещё болело после вчерашнего.

«Молчи, — отрезал он. — Это полезно. Расширяет кругозор».

Он приставил к её анусу свой член. Он был огромным, тёмным, с толстыми венами. Напряжённым, как сталь. И он был абсолютно сухим. Он просто упёрся и начал давить. Боль была ослепительной, нечеловеческой. Настя закричала, но Виктор одной ладонью зажал ей рот.

«Терпи, шлюха. Терпи. Это тебе за то, что моего напарника в душе отвергла. Помнишь?»

Он навалился всем весом. Анус, противившийся, сжимавшийся в тугую, болезненную точку, начал нехотя поддаваться. Ощущение разрыва тканей было ужасающим. Казалось, он рвёт её пополам. Слёзы ручьём полились из её глаз. Он вошёл лишь на головку и замер, наслаждаясь её судорожными всхлипами.

«Ну что, тесно? Уютно? — прошипел он ей в ухо. — Здесь только я буду хозяйничать. Поняла? Это моя дырка. Только моя».

Потом он начал двигаться. Медленно, с садистской неторопливостью, вгоняя в неё себя по миллиметру. Каждый сантиметр давался с невероятной мукой. Но когда он, наконец, вошёл полностью, и его живот прижался к её ягодицам, боль сменилась чем-то другим. Чувством абсолютной, тотальной заполненности. Её тело, предательское тело, начало адаптироваться. Внутренние мышцы, помня вчерашнее, начали обхватывать его член, пытаясь приспособиться к чудовищным размерам.

Виктор это почувствовал. «Ага... привыкаешь... хорошая шлюха... — он начал двигаться уже увереннее. Его толчки были глубокими, меткими, он бил точно в какую-то точку внутри, от которой по всему её телу раскатывались странные, запретные искры. — Вот видишь... ты создана для этого. Чтобы тебя в жопу драли. И чтобы тебе это нравилось».

Его слова, как и вчера, стали якорем для её сознания. Да, ей больно. Унизительно. Но это происходит. И её тело... её тело откликается. В низу живота, под слоем боли, затеплился тот самый, ненавистный огонёк. Он нарастал с каждым толчком Виктора, который теперь двигался быстро, мощно, шлёпая её по ягодицам своей свободной рукой.

«Да... вот так... кончай, шлюха! Кончи от того, что тебя в задницу долбят!» — рычал он.

И она кончила. Тихий, сдавленный вопль вырвался у неё из-под его ладони. Спазмы прокатились по её животу, её внутренние мышцы дико задергались, сжимая его член. Это был короткий, острый, унизительный оргазм, вырванный болью и грубым насилием. Виктор, почувствовав её конвульсии, зарычал и кончил сам, вгоняя в неё свою сперму глубоко в кишечник. Он пробыл в ней ещё несколько мгновений, потом вынул член. Она чувствовала, как что-то густое и тёплое вытекает из её ануса.

Он шлёпнул её по окровавленной ягодице. «До следующего раза. Не забудь помыться».

Четвёртый и пятый были рабочими, которых она знала в лицо, но не по именам. Они вошли вместе, видимо, сговорившись. Один был старше, с сединой в бороде, другой — молодой, веснушчатый. Они увидели её состояние и, кажется, даже смутились на секунду. Но ненадолго.

«Ну что... по очереди или вместе?» — спросил старший.

«Давай вместе. Экономим время», — сказал молодой.

Они подняли её со стола, усадили на край. Старший встал перед ней. «На, пососи пока». Она безропотно взяла его член в рот. Он был средним, ничем не примечательным. Она работала губами и языком на автомате, её сознание уже плыло где-то далеко.

Молодой тем временем встал на колени между её ног. Он увидел следы спермы, крови, общее опустошение, и пробормовал: «Бедняжка...». Но это не остановило его. Он плюнул на свою руку, смазал свой член и осторожно вошёл в её киску. Она была размягчённой, влажной от её собственных выделений и чужой спермы. Ему было легко. Он начал двигаться, не спеша, почти бережно.

Так они и использовали её, меняясь местами, пока оба не кончили — один ей в рот, другой — внутрь. Потом молча вытерлись, кивнули ей и ушли.

Настя осталась сидеть на краю стола, голая, покрытая слоями спермы, слёз и пота. Она смотрела в одну точку, её тело ныло и гудело. Но в голове, как мантра, звучало: «Я только твоя, Коля. Только твоя. Это просто тело... просто тело...»

*

Вечером, перед помывкой, она встретилась с Колей у их закутка. Она успела кое-как отмыться, надеть чистое платье, но вид у неё был уставший до предела. И Коля выглядел не лучше — осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, с руками в свежих ссадинах.

«Денёк выдался тяжелым, да и ты выглядишь не лучше», — тихо сказала она, пытаясь улыбнуться, но улыбка получилась кривой, болезненной.

Он молча кивнул, его глаза с болью изучали её лицо, будто ища в нём ответы на вопросы, которые он боялся задать.

Смущаясь и краснея, она отвела взгляд и прошептала: «Коля... сегодня... пожалуйста, подожди меня здесь. В нашем уголке. Не ходи со мной в баню. Пожалуйста, мне так будет легче».

Он сжал кулаки, его челюсть напряглась. «Настя...»

«И знай, — перебила она его, подняв на него свои зелёные, полные какой-то новой, печальной решимости глаза. — Я только твоя. Что бы со мной не делали. Запомни это. Крепко-крепко».

Он хотел что-то сказать, протестовать, но увидел в её взгляде такую мольбу, такую усталую покорность, что слова застряли у него в горле. Он кивнул, беззвучно. Она встала на цыпочки, поцеловала его в щёку, запах дешёвого мыла от её кожи смешался с её собственным, едва уловимым ароматом. Потом она развернулась и пошла по направлению к бане, её стройная фигура в простом платье скрылась за углом барака.

Коля просидел на своей койке несколько минут, слушая, как вдали затихают её шаги. А потом в нём зашевелилось то самое, тёмное, пожирающее любопытство. И стыдное, липкое возбуждение. «Что бы со мной не делали...» А что именно? Как именно? Слова Сергея, Виктора, бригадира вертелись в голове, складываясь в откровенные, похабные картинки.

Он не выдержал. Тихо, как вор, выскользнул из закутка и, прячась в вечерних тенях, пополз вдоль барака к небольшому пристрою, где была баня. Он знал, что там, с задней стороны, почти у самой земли, есть маленькое, запотевшее окошко, через которое подают дрова. Окошко было высоко, но под ним сложили несколько старых, промёрзших шпал. Коля забрался на них, прижался лицом к холодному, мутному стеклу.

Пар застилал всё, но он смог разглядеть. Настя стояла в центре парной, уже голая. Вокруг неё было человек шесть-семь. Все те, кого он знал: Виктор, Сергей, Семён Семёныч, те двое рабочих с утра, ещё пара лиц. Но атмосфера была... странной. Никто не хватал её грубо, не кричал.

Сергей подошёл первым. Он взял её за руку, ласково погладил. «Мы сегодня, Настенька, по-хорошему. Обещаем. Вчера... вчера перегнули палку. Прости нас, дураков».

Виктор, стоявший рядом, кивнул, его обычно жестокое лицо было смягчено. «Да. Сила есть — ума не надо. Но ты... ты такая, что с ума сойти можно. Прости».

Семён Семёныч подошёл с другой стороны, его толстые руки легли на её плечи, нежно массируя их. «Ты у нас золото. Просто золото. Мы ценим. Правда».

Настя слушала их, и Коля видел, как напряжение постепенно уходит из её плеч. Она опустила голову, потом кивнула. И тогда они начали.

Это не было насилием. Это была медленная, почти ритуальная ласка. Они усадили её на разостланные на лавке простыни. Виктор опустился между её ног, но не сразу вошёл. Он целовал её внутреннюю сторону бёдер, ласкал языком её клитор, заставляя её выгибаться и тихо стонать. Сергей устроился у её головы, и она сама потянулась к его члену, взяла его в рот, но теперь её движения были не вынужденными, а... жаждущими. Она сосала его медленно, с наслаждением, её глаза были закрыты, на лице — выражение какого-то болезненного блаженства.

Один из рабочих сел рядом, взял её руку и положил себе на член. Она начала дрочить его, автоматически, не глядя. Другой начал целовать и покусывать её грудь, её соски, которые тут же набухли, стали твёрдыми, тёмно-розовыми.

Семён Семёныч устроился сзади, его толстые пальцы ласкали её ягодицы, потом раздвинули их, и он начал осторожно, смазав слюной, вводить в её анус сначала один палец, потом два, готовя её. И она не сопротивлялась. Наоборот, она выгнулась навстречу, тихо застонав.

Коля, стоя у окна, не мог оторвать глаз. Его дыхание стало частым, пар от него запотевал стекло ещё сильнее. Он видел, как её тело, её прекрасное, гибкое тело, откликается на эти ласки. Видел, как её бёдра двигаются в такт языку Виктора, как её щёки втягиваются, когда она сосёт Сергея. Видел, как Семён Семёныч, подготовив её, приставил к её анусу свой толстый член и медленно, с бесконечной нежностью, вошёл в неё сзади. Настя закричала, но крик этот был не от боли, а от переполняющего ощущения.

И тогда её, похоже, окончательно прорвало. Она оттолкнула Виктора от своей киски, перевернулась, оседлала его сверху, сама контролируя глубину. Она скакала на нём, её мокрые волосы летали вокруг лица, её грудь подпрыгивала. Потом она сменила его на Сергея, приняв его в себя сзади, в то время как Виктор снова взял её в рот. Они менялись местами, окружали её, ласкали со всех сторон, и она отдавалась им полностью, страстно, с каким-то отчаянным, жадным abandon.

Она наслаждается, — с ужасом и пожирающим возбуждением понял Коля. Она не терпит. Она... получает удовольствие. И это зрелище было самым порочным, самым возбуждающим, что он видел в жизни. Его рука сама потянулась вниз, расстегнула ширинку. Он вынул свой член, твёрдый, как камень, и начал яростно дрочить, прижавшись лбом к холодному стеклу, не сводя глаз с жены, которая, закинув голову, кричала от оргазма, в то время как в неё входили одновременно спереди и сзади.

Он был так поглощён процессом, так увлечён зрелищем её наслаждения, что не услышал шагов сзади. Грубый хохот прямо над ухом заставил его вздрогнуть и обернуться.

Над ним стояли двое рабочих, которых он не заметил — очевидно, караульные, которых оставили снаружи. Один из них, тот самый веснушчатый парень, который был у неё в медпункте, ухмылялся во весь рот.

«Ну-ну, Колян! Подсматриваешь за взрослыми дядями? А ещё муж! Нехорошо!»

Второй, постарше, уже хватал его за куртку. «И не просто подсматриваешь, а рукоблудничаешь! Это уже двойной грех!»

Коля попытался вырваться, но они были сильнее и сразу скрутили ему руки за спину. Его член, ещё влажный и полувозбуждённый, беспомошно болтался на виду. Его с позором сдернули со шпал и поволокли к входу в баню.

Дверь распахнулась, и их втолкнули внутрь, прямо в эпицентр оргии. Пар, запах пота, секса, мыла. Настя, вся в поту, с блестящими от возбуждения глазами, сидела на коленях у Виктора, его член всё ещё был у неё во рту. Она увидела Колю, скрученного, и её глаза расширились от ужаса. Она попыталась встать, но Виктор мягко, но твёрдо удержал её за плечи.

Все затихли, с интересом наблюдая за сценой.

Семён Семёныч, который только что кончил на её грудь, вытирался полотенцем. Его лицо стало суровым, начальственным. Он подошёл к Коле, заглянул ему в лицо.

«Так-так. Нарушение субординации. Нарушение правил совместного проживания. Подглядывание. И, что самое мерзкое, — он презрительно ткнул пальцем в сторону ещё не убранного члена Коли, — рукоблудие. На глазах у честных трудяг, которые культурно отдыхают».

Он обернулся к остальным. «Всё видели?»

«Видели!» — хором ответили из парилки.

«Ну что ж, — Семён Семёныч выждал паузу для драматизма. — За подсматривание за взрослыми дядями, наказываю десятью ударами ремнём по голой жопе. А за рукоблудие... — он ухмыльнулся, — за рукоблудие — клетку целомудрия. На складе осталась от одного... специфичного кадра. К исполнению приговора приступить немедленно».

Настя, побледневшая, стояла рядом, закутанная в одно короткое, банное полотенце, которое едва прикрывало её бёдра. Семён Семёныч обнял её одной рукой за плечи, демонстративно прижимая к себе. «Не волнуйся, красавица. Справедливость восторжествует. Муженька твоего проучим, чтобы неповадно было. А ты у нас молодец. Сегодня особенно».

421   122 24987  7   +5.5 [2]

очень горячо (и влажно))