Дверь закрылась с глухим стуком, отрезав горницу от остального мира. Татьяна стояла спиной к Вернеру, слыша, как её собственное дыхание становится слишком громким в этой тишине. Лампа на столе дрожала — она видела, как пляшет тень на стене, её собственная тень, высокая и сломленная.

Он не спешил. Она слышала, как он ставит бутылку на стол — стекло звякнуло о дерево. Потом шаги. Тяжелые, размеренные, сапоги скрипят по половицам. Он обходил её, как зверь обходит добычу, и она стояла не дыша, вцепившись пальцами в подол темно-синего платья.

— Повернись, — сказал он. Голос низкий, ровный, без эмоций.

Она повернулась. Медленно, словно каждое движение давалось ей через силу. Свет лампы ударил ей в лицо, и она увидела его — он стоял в двух шагах, расстегнув верхнюю пуговицу кителя, и смотрел на неё тем самым взглядом, от которого внутри всё сжималось. Холодные голубые глаза скользнули по её лицу, по шее, ниже, туда, где темно-синяя ткань обтягивала грудь.

— Хорошо, — сказал он. — Ты пришла. Я знал, что придешь.

Она молчала. Смотрела куда-то мимо его плеча, в стену, где висела вышитая рушник — Колина мать вышивала, давно, ещё до войны. Узор — красные петухи на белом льне. Домашнее. Родное. То, что он сейчас отнимал у неё каждым своим словом.

Вернер шагнул ближе. И тогда она почувствовала его запах — кожа, табак, чужой пот, смешанный с одеколоном. Запах, который уже въелся в её дом, в её постель, в её жизнь. У неё перехватило дыхание, и она сделала шаг назад, упершись спиной в дверной косяк.

Он не остановился. Он подошёл вплотную, так близко, что она чувствовала тепло его тела сквозь ткань платья. И медленно, не отводя взгляда, поднял руку к её голове.

Она замерла.

Его пальцы коснулись её косы — тяжёлой, золотой, уложенной короной вокруг головы. Она заплетала её сегодня особенно тщательно, словно эта корона была последней крепостью, последней стеной между ней и тем, что должно было случиться. Шпильки держали туго, каждый виток лежал ровно, как она учила Варю когда-то: «Коса — это гордость женщины, дочка. Пока коса цела — ты цела».

Он дёрнул.

Резко. Без предупреждения. Шпильки брызнули в стороны, застучали по полу, покатились под стол, под лавку. Тяжёлая волна волос упала ей на плечи, и она услышала свой собственный вдох — испуганный, детский, тот самый вдох, который вырывается, когда падаешь во сне.

Волосы рассыпались по спине, золотые, длинные, ниже лопаток. Она чувствовала их тяжесть, их тепло — и его взгляд, который стал другим. Тяжёлым. Голодным.

Он провёл пальцами по её волосам — от корней до самых кончиков, медленно, смакуя каждое движение. Она стояла не дыша, чувствуя, как по спине бегут мурашки, как кожа покрывается гусиной кожей, как между ног становится влажно от страха и стыда. Тело предавало её — оно помнило тепло мужских рук, помнило ласку, помнило, как это бывает, когда тебя касаются нежно. Но это было не нежно. Это было собственнически. Властно.

— Красивая, — сказал он, и его акцент сделал слово грубым, почти неприличным. — Муж давно не трогал?

Она молчала. Смотрела в стену, на красных петухов, которые расплывались перед глазами. Она не хотела, чтобы он видел её слёзы, не хотела давать ему эту власть.

— Я спрашиваю, — его голос стал тише, но в нём появилась сталь, — когда муж в последний раз трогал тебя?

Она сглотнула. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. Но тело помнило — месяц назад, два, вечность назад, когда руки мужа были тёплыми, мозолистыми, своими. Когда он обнимал её на крыльце, утыкаясь носом в макушку, и шептал: «Хорошо-то как, Тать. Живем».

— Давно, — выдохнула она. Голос сел, сорвался. — Очень давно.

Вернер усмехнулся. Коротко, без веселья. Его пальцы всё ещё перебирали её волосы, накручивали прядь на палец, и она чувствовала, как натягивается кожа на затылке.

— Я знаю, — сказал он. — Я вижу. Женщина, которую не трогали долго, пахнет иначе. Голодом.

Она закрыла глаза. Слёзы всё-таки потекли — горячие, солёные, одна за другой. Она не всхлипывала, не дрожала, просто стояла и плакала молча, пока он гладил её волосы.

— Не плачь, — сказал он, и в его голосе появилось что-то похожее на нежность. Фальшивую, страшную. — Я не буду грубым. Если ты не будешь сопротивляться.

Он убрал руку от её волос и шагнул к столу. Она услышала, как плеснулась жидкость в стакан, как он подвинул его по дереву.

— Выпей, — сказал он. — Легче будет.

Она открыла глаза. Стакан стоял на краю стола, мутная жидкость плескалась о стенки. Самогон. Коля гнал, до войны. Она посмотрела на стакан, потом на Вернера. Он стоял, прислонившись к столу, сложив руки на груди, и смотрел на неё с терпеливым ожиданием.

— Я не хочу, — сказала она. Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.

— Я не спрашиваю, хочешь ли ты, — он наклонил голову, и свет лампы скользнул по его светлым волосам. — Я говорю: выпей. Или я позову солдат и прикажу привести твою дочь. Она будет стоять здесь и смотреть, как я беру тебя. Ты этого хочешь?

У неё внутри всё оборвалось. Она представила Варю — её испуганные карие глаза, её тонкие пальцы, сжимающиеся в кулаки, её голос, который сорвётся на крик. Нет. Только не это. Только не при ней.

Она шагнула к столу. Рука дрожала, когда она брала стакан. Стекло было холодным, самогон пах хлебом и сивухой. Она поднесла стакан к губам и сделала глоток. Жидкость обожгла горло, ударила в нос, разлилась теплом в груди. Она закашлялась, вытерла губы тыльной стороной ладони.

— Всю, — сказал Вернер. — До дна.

Она посмотрела на него. В его глазах не было жалости. Только терпение. Только власть. Она закрыла глаза и выпила всё залпом, чувствуя, как самогон разливается по телу горячей волной, как теплеют щёки, как отпускает напряжение в плечах.

— Хорошо, — сказал он, забирая пустой стакан из её руки. — Умница.

Он поставил стакан на стол и снова шагнул к ней. Теперь она стояла, прислонившись к стене, и не могла отвести взгляд от его рук — широких, с короткими светлыми волосками на пальцах. Рук, которые будут к ней прикасаться.

Он взял её за подбородок. Пальцы были твёрдыми, холодными, и она почувствовала, как под ними напрягается кожа. Он повернул её лицо к свету, рассматривая, словно вещь, которую купил.

— Ты красивая женщина, Татьяна, — сказал он тихо. — Я таких люблю. Сильных. Которые ломаются долго.

Она сглотнула. Комок стоял в горле, не давая дышать.

— Я не сломаюсь, — сказала она. Голос дрогнул, и она возненавидела себя за эту дрожь.

— Все ломаются, — он улыбнулся, и от этой улыбки у неё похолодело внутри. — Просто некоторым нужно больше времени. У меня есть время.

Он отпустил её подбородок и провёл пальцем по её ключице — медленно, от плеча к ямочке на шее. Она вздрогнула, и он улыбнулся шире.

— Чувствуешь? — спросил он. — Твоё тело знает, чего хочет. Даже когда голова говорит «нет».

— Моё тело хочет, чтобы ты ушёл, — сказала она, но голос предательски сел, и он рассмеялся — коротко, каркающе.

— Врёшь, — сказал он. — Я вижу. У тебя соски твёрдые. Ты дрожишь. Ты мокрая?

Она дёрнулась, попыталась отстраниться, но он схватил её за запястье — больно, до хруста.

— Отвечай, — сказал он, и улыбка исчезла с его лица. — Я задал вопрос.

Она молчала. Смотрела в сторону, на красных петухов, которые теперь казались кровавыми пятнами на белом.

— Я проверю, — сказал он спокойно. — Если соврёшь — накажу.

Его рука скользнула вниз, по её животу, к подолу платья. Она замерла, не дыша, чувствуя, как его пальцы задирают ткань, как холодный воздух касается голых бёдер. Он не спешил. Он смотрел ей в глаза, пока его рука поднималась выше, к самому сокровенному, к тому, что принадлежало только мужу.

— Не надо, — выдохнула она. — Пожалуйста.

— Пожалуйста? — он остановился. — Хорошо. Скажи мне правду. Ты мокрая?

Она закрыла глаза. Слёзы снова потекли по щекам. Она ненавидела себя за эту слабость, за то, что не может соврать, за то, что тело предаёт её, за то, что между ног действительно влажно — от страха, от стыда, от того, что его прикосновения будят то, что спало месяцами.

— Да, — прошептала она. Едва слышно. Словно это слово могло убить её.

Он убрал руку. И улыбнулся — довольно, сыто.

— Хорошая девочка, — сказал он. — За правду я не наказываю.

Он отошёл к столу, налил себе самогона, выпил залпом. Она стояла, прислонившись к стене, и смотрела, как он пьёт, как двигается его кадык, как блестят его глаза в свете лампы.

— Раздевайся, — сказал он, ставя стакан.

У неё оборвалось сердце.

— Что?

— Ты слышала, — он повернулся к ней. — Раздевайся. Медленно. Я хочу посмотреть.

Она стояла, не в силах пошевелиться. Руки висели вдоль тела, пальцы дрожали. Она смотрела на него и видела не человека — видела форму, видела врага, видела того, кто держит в руках жизнь её дочери.

— Если ты не разденешься сама, — сказал он, и голос его стал ледяным, — я разорву это платье. И тогда ты будешь стоять голая передо мной, но уже без выбора.

Она медленно подняла руки к вороту платья. Ткань была тёмно-синей, шершавой на ощупь, с маленькими пуговицами, которые она застёгивала сегодня утром, думая о том, что этот день будет последним днём её прежней жизни. Первая пуговица поддалась легко. Вторая — пальцы скользнули, пришлось расстёгивать дважды. Третья — она закрыла глаза, чтобы не видеть его взгляд.

— Смотри на меня, — сказал он. — Я хочу видеть твои глаза.

Она открыла глаза. Посмотрела на него. И продолжала расстёгивать пуговицы — одну за другой, пока ворот не распахнулся, открывая ключицы, верх груди, кружево белья, которое она надела сегодня — лучшее, единственное, которое берегла для мужа.

Вернер смотрел. Молча. Не двигаясь. Только взгляд его стал тяжелее, темнее, и она видела, как он сжимает край стола пальцами, побелевшими от напряжения.

— Дальше, — сказал он хрипло.

Она стянула платье с плеч. Ткань скользнула вниз, по груди, по животу, упала к ногам тёмной лужей. Она стояла перед ним в одном белье — кружевном, белом, которое так не вязалось с этой грязной избой, с этим чужим человеком, с этой войной.

Он медленно обошёл её. Она слышала его шаги, чувствовала его взгляд на спине, на пояснице, на ногах. Он остановился сзади, и она почувствовала его дыхание на своей шее — горячее, с запахом самогона.

— Красивая, — сказал он. — Очень красивая. Муж дурак, что оставил такую женщину одну.

Он провёл пальцем по её позвоночнику — от шеи до поясницы, медленно, почти невесомо. Она вздрогнула, по коже побежали мурашки, и она ненавидела себя за то, что её тело отвечает на его прикосновения.

— Ложись на кровать, — сказал он. — Лицом вниз.

Она замерла.

— Зачем?

— Я сказал, ложись, — его голос стал жёстким. — Не заставляй меня повторять.

Она шагнула к кровати. Ноги дрожали, колени подгибались. Она опустилась на край, потом легла, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла ею — её волосами, её домом. Подушка была влажной от слёз, но она всё равно зарылась в неё лицом, чтобы не видеть, чтобы не слышать, чтобы провалиться сквозь землю.

Она услышала, как он расстёгивает ремень. Как падают на пол сапоги. Как скрипят половицы под его шагами.

Кровать прогнулась под его весом.

Он лёг рядом. Она чувствовала его тепло спиной, чувствовала, как он приподнимается на локте, как его дыхание касается её плеча.

— Ты дрожишь, — сказал он. — Не бойся. Я обещал, что не буду грубым.

Его рука легла ей на талию. Пальцы скользнули под резинку белья, погладили кожу, и она закусила губу, чтобы не закричать.

— Ты пахнешь домом, — сказал он тихо. — Хлебом. Травами. Женщиной.

Он прижался к ней всем телом, и она почувствовала его возбуждение — твёрдое, горячее, упирающееся в её ягодицы. Она зажмурилась, вцепилась пальцами в подушку, молясь, чтобы это закончилось быстрее.

— Расслабься, — прошептал он ей в ухо, и его рука скользнула ниже, между её ног. — Будет легче, если ты расслабишься.

Она не могла. Тело было каменным, дыхание — рваным, сердце колотилось где-то в горле. Но когда его пальцы коснулись её самого сокровенного места, она всё равно почувствовала — влажно, горячо, готово. И возненавидела себя за это.

— Видишь? — его голос был довольным, почти ласковым. — Твоё тело знает, что ему нужно. Даже когда ты врёшь себе.

Он целовал её плечо, шею, лопатку — медленно, смакуя каждое прикосновение. Его пальцы двигались между её ног, дразняще, не спеша, и она чувствовала, как внутри нарастает волна — запретная, постыдная, от которой хотелось провалиться сквозь землю.

— Пожалуйста, — выдохнула она. — Не надо.

— Не надо чего? — он убрал руку, и она выдохнула — но облегчение длилось секунду. — Не надо этого?

Он перевернул её на спину. Она лежала, глядя в потолок, чувствуя, как слёзы текут по вискам в волосы. Он нависал над ней — широкоплечий, чужой, с холодными голубыми глазами, в которых не было ни капли жалости.

— Ты хочешь, чтобы я остановился? — спросил он тихо. — Скажи «да», и я уйду. Но тогда завтра я приду за твоей дочерью.

Она смотрела на него. И понимала, что выбора нет. Что он дал ей иллюзию выбора, чтобы сломать окончательно. Чтобы она сама согласилась. Чтобы он мог сказать себе, что она хотела этого.

— Нет, — прошептала она. — Не уходи.

Он улыбнулся. И поцеловал её — в губы, глубоко, нагло, проникая языком, и у неё не было сил оттолкнуть его. Она лежала, позволяя ему делать то, что он хочет, чувствуя, как его руки стягивают с неё бельё, как его тело прижимается к ней, горячее и тяжёлое.

Он оторвался от её губ и посмотрел в глаза.

— Скажи это, — сказал он. — Скажи, что ты хочешь меня.

Она молчала. Смотрела в потолок, на трещину в штукатурке, похожую на карту — карту страны, которую он сейчас завоёвывал, дом за домом, женщина за женщиной.

— Скажи, — повторил он, и в голосе появилась угроза. — Или я пойду за Варей.

Она закрыла глаза. И сказала:

— Я хочу тебя.

Слова были солёными на вкус — как слёзы, которые она глотала.

Он усмехнулся. Раздвинул её ноги коленом. Она почувствовала, как он пристраивается, как головка его члена упирается в неё, влажная и горячая.

— Смотри на меня, — сказал он.

Она открыла глаза. И увидела его лицо — сосредоточенное, напряжённое, с расширенными зрачками. Он медленно вошёл в неё — на дюйм, на два, заполняя её, растягивая, и она закусила губу до крови, чтобы не закричать.

Он остановился. Дал ей привыкнуть. И начал двигаться — медленно, глубоко, размеренно, словно занимался этим каждый день, словно она была его женой, а не женщиной, которую он принуждает.

Она лежала, глядя в потолок, считая трещины в штукатурке. Одна. Две. Три. Четыре. Его дыхание становилось тяжелее, его движения — быстрее, и она чувствовала, как внутри нарастает то самое чувство, которое она ненавидела — тепло, пульсация, приближение разрядки.

— Не смей, — прошептала она. — Не смей получать удовольствие.

Но тело не слушалось. Оно отвечало на его ритм, на его тепло, на его запах. Оно предавало её с каждым движением, с каждым вздохом, с каждой волной, которая поднималась внутри.

Он почувствовал это. Ускорился. Задышал чаще.

— Да, — выдохнул он. — Да, кончи для меня.

Она закусила губу до крови, пытаясь сдержаться, пытаясь не дать ему этого, но тело было сильнее. Волна накрыла её — горячая, острая, запретная. Она выгнулась, застонала сквозь стиснутые зубы, и он кончил следом — глубоко внутри неё, с хриплым выдохом, от которого у неё по спине побежали мурашки.

Он лежал на ней, тяжёлый, потный, и его сердце колотилось где-то у её груди. Она смотрела в потолок и чувствовала, как его семя вытекает из неё, тёплое и липкое.

Он поднял голову, посмотрел на неё. В его глазах не было торжества. Только удовлетворение человека, который получил то, что хотел.

— Ты хорошая женщина, Татьяна, — сказал он. — Мы будем хорошо ладить.

Он перекатился на спину, лёг рядом, закрыл глаза. Через минуту его дыхание стало ровным — он засыпал.

Она лежала, глядя в потолок, чувствуя, как слёзы текут по вискам в волосы. За стеной спала Варя. В соседнем доме спала Елена с Колей. Где-то там, на фронте, может быть, спал её муж — если он был ещё жив.

А она лежала голая рядом с чужим человеком, и её тело всё ещё помнило его прикосновения. Лежала, неоткрывая глаз, чувствуя, как его дыхание становится ровным и глубоким. Тяжелая рука на ее животе, влажное тепло между ног, липкая дорожка на бедре — следы того, что произошло. За стеной тишина. Варя спит, не зная, что мать только что продала себя за ее безопасность.

— Du weinst, — его голос из темноты, низкий, с хрипотцой. — Плачешь.

Она замерла. Думала, он уснул.

Он приподнялся на локте, и кровать скрипнула под его весом. В свете луны, пробивающемся сквозь занавеску, его лицо казалось высеченным из камня — скулы, тяжелая челюсть, глаза, в которых мерцал холодный голубой огонь.

— Warum weinst du, Татьяна? — он провел пальцем по ее щеке, стирая слезу. — Я сделал тебе больно?

Она молчала. Смотрела в потолок, в ту самую трещину, похожую на карту.

Он взял ее за подбородок, повернул к себе. Сильно. Пальцы впились в кожу.

— Я спросил тебя.

— Нет, — выдавила она. Голос сел, сорвался. — Ты не сделал мне больно.

— Тогда почему ты плачешь? — он говорил медленно, смакуя каждое слово, словно объяснял урок ребенку. — Я дал тебе удовольствие. Ты кончила. Я чувствовал. Твое тело — es hat mich belogen? — оно врало?

Она закрыла глаза. Слезы текли по вискам в волосы.

— Открой глаза, — приказал он. — Sieh mich an.

Она открыла. Его лицо было близко — слишком близко. Пахло табаком и спиртным, и еще чем-то чужим, неуловимым — запахом мужчины, который не спрашивает разрешения.

— Ты красивая женщина, — сказал он, и в голосе не было комплимента — только констатация факта. — У тебя красивое тело. Groe Brste. Тонкая талия. Муж должен был дорожить тобой.

Он провел рукой по ее груди, сжал, и она вздрогнула — не от боли, от отвращения к себе, потому что тело снова откликнулось, сосок затвердел под его пальцами.

— Er hat dich nicht geliebt? — он наклонился, провел языком по ее соску, и она закусила губу, чтобы не застонать. — Твой муж? Он не любил тебя? Как он мог оставить такую женщину одну?

— Он на фронте, — прошептала она. — Он не оставил. Он ушел защищать...

— Родину? — he поднял голову, усмехнулся. — Seine Heimat? Его родина теперь — моя. Его дом — мой дом. Его жена...

Он замолчал, провел пальцем по ее губам.

— Seine Frau ist jetzt mein Bett.

Она дернулась, попыталась отвести лицо, но он держал крепко.

— Тебе не нравится, что я говорю правду? — он улыбнулся, и от этой улыбки у нее похолодело внутри. — Ты лежишь голая в моей постели. Во мне — mein Sperma — вытекает из тебя. Твой муж, может быть, уже мертв. А ты кончила под немцем.

Каждое слово было плетью. Она слышала их — и не могла закрыться, не могла перестать слышать, потому что это была правда.

— Sag es, — он наклонился к самому уху, и его горячее дыхание обожгло кожу. — Скажи это. Скажи, что ты — моя шлюха.

Она молчала. Смотрела в стену. Считала доски.

Он взял ее за волосы — за самые корни, там, где кожа нежная и тонкая, и потянул. Не сильно. Ровно настолько, чтобы она зашипела от боли.

— Скажи, — повторил он. Его голос был спокойным, почти ласковым. — Или я пойду к Варе. Она спит? Она, наверное, не знает, что мама — braves Mdchen — послушная девочка. Я расскажу ей. Я покажу ей, как мама кончала под немцем.

— Нет, — выдохнула она. — Пожалуйста. Не надо.

— Тогда скажи.

Она закрыла глаза. И сказала. Голос был чужим, мертвым, словно говорил кто-то другой:

— Я... твоя шлюха.

Он отпустил волосы. Погладил по голове, как собаку.

— Gutes Mdchen. Хорошая девочка. — он поцеловал ее в лоб. — А теперь встань.

Она не двигалась.

— Ich sagte, steh auf. — его голос стал жестче. — Встань, Татьяна. Я хочу посмотреть на тебя.

Она поднялась. Медленно, чувствуя, как его семя стекает по внутренней стороне бедра, липкое и теплое. В комнате было прохладно — печь почти догорела, и по коже побежали мурашки. Она стояла перед ним голая, руки вдоль тела, голова опущена, и чувствовала себя скотиной на базаре — которую осматривают, оценивают, решают, сколько она стоит.

Он сел на кровати, опершись спиной о стену, и смотрел на нее. Не торопясь. Внимательно. От макушки до пальцев ног — и обратно.

— Повернись, — сказал он.

Она повернулась. Ее волосы рассыпались по спине, закрывая лопатки, и она слышала, как он вздохнул — удовлетворенно, словно рассматривал дорогую вещь, которую наконец-то купил.

— У тебя красивая спина. И попа — gut, упругая. Муж любил тебя сзади?

Она молчала. Смотрела в стену.

— Я спросил, — его голос стал холодным.

— Да, — выдавила она. — Иногда.

— А ты любила?

Она сглотнула. Горло сжалось.

— Не заставляй меня...

— Ты любила? — перебил он. — Когда он брал тебя сзади, как собаку, тебе нравилось?

Слезы текли по щекам. Она ненавидела его. Ненавидела себя за то, что стоит здесь, голая, и отвечает на эти вопросы. За то, что не может ударить его, вцепиться в лицо, закричать. За то, что думает о Варе, спящей за стеной, и молчит.

— Да, — прошептала она. — Мне нравилось.

— Тогда подойди сюда, — он похлопал по кровати рядом с собой. — Komm her.

Она подошла. Ноги дрожали. Она остановилась в шаге от него, не решаясь сесть, не зная, что он хочет сделать.

Он протянул руку и взял ее за запястье, притянул к себе. Она упала на колени перед кроватью, и он засмеялся — тихо, довольно.

— Так даже лучше, — сказал он. Он провел рукой по ее волосам, собрал их в кулак, намотал на пальцы. — Знаешь, что я люблю больше всего, Татьяна?

Она молчала, глядя на его колени, на темные волосы на ногах, на шрам на левом бедре, похожий на звезду.

— Я люблю, когда женщина благодарит. — он потянул за волосы, заставляя ее поднять голову. — Ты сегодня получила удовольствие. Я дал тебе это. Скажи спасибо.

Она смотрела на него. В темноте его глаза казались черными, бездонными.

— Спасибо, — прошептала она.

— Недостаточно, — он покачал головой. — Danke schn, Herr Hauptmann. Скажи это. По-немецки.

Она сглотнула. Язык не слушался.

— D-danke schn, Herr Hauptmann, — выдавила она, и слова были горькими, как полынь.

— Bitte sehr, — он улыбнулся и отпустил ее волосы. — А теперь иди умойся. Ты пахнешь сексом. Если твоя дочь проснется, она поймет, что мама была хорошей девочкой.

Она поднялась, пошатываясь. В углу стоял таз с водой — холодной, оставшейся с вечера. Она подошла, намочила тряпку, и начала стирать с себя его следы — липкую дорожку на бедрах, засохшие пятна на животе. Вода была ледяной, но она не чувствовала холода. Она чувствовала только пустоту.

Он смотрел на нее из кровати. Лежал на подушке, заложив руки за голову, и наблюдал — как за представлением.

— Du hast einen schnen Krper, Татьяна, — сказал он, почти задумчиво. — Даже когда моешься. Даже когда плачешь. — он помолчал. — Завтра я хочу, чтобы ты пришла ко мне днем. В медпункт. Скажешь, что мне нужен осмотр.

Она замерла. Тряпка застыла в руке.

— Зачем?

— Weil ich dich sehen will, — он улыбнулся в темноте. — Потому что я хочу теб видеть. Я хочу, чтобы ты знала: ты теперь моя. Не на одну ночь. Не на одну неделю. — он помолчал. — На всю войну, Татьяна. Пока мы здесь — ты моя.

Она стояла, глядя в темную воду в тазу. В ней отражалась луна — и ее собственное лицо, бледное, с красными глазами, с распухшими губами.

— А Варя? — спросила она тихо. — Ты обещал, что не тронешь ее.

— Я обещал, что не трону ее, если ты будешь послушной, — поправил он. — Sei brav, und deine Tochter ist sicher. Будешь хорошей — дочь будет в безопасности. А если нет...

Он не закончил. Не нужно было.

Она выжала тряпку, повесила на край таза. Повернулась к нему. В темноте, среди сбитых простыней, он лежал, сытый и удовлетворенный, и смотрел на нее, как хозяин смотрит на собаку, которую только что погладил.

— Можно я лягу? — спросила она. Голос был пустым, как выбитое окно.

— Можно, — он похлопал по кровати рядом с собой. — Komm ins Bett. Я хочу, чтобы ты спала рядом.

Она подошла. Легла на самый край, спиной к нему, свернувшись калачиком. Он придвинулся, обнял ее за талию, притянул к себе. Его грудь прижалась к ее спине, горячая, волосатая. Он поцеловал ее в плечо.

— Gute Nacht, Татьяна, — прошептал он ей в ухо. — Спи спокойно. Завтра будет трудный день.

Она лежала, чувствуя его дыхание на своей шее, его руку на своем животе, его член, упирающийся ей в ягодицы — уже снова твердый, снова готовый.

За стеной спала Варя. В соседнем доме спала Елена, не зная, что завтра лейтенант Штайнер постучит в ее дверь. Где-то на фронте ее муж — жив ли он, мертв ли — не знал, что его жена лежит в объятиях врага, считая минуты до рассвета.

Она закрыла глаза. Слезы текли по щекам, беззвучно, в подушку, чтобы он не услышал.

— Ich mag dich, Татьяна, — прошептал он, уже засыпая. — Du wirst eine gute Hure sein. Ты будешь хорошей шлюхой.

Она не ответила. Она просто лежала, глядя в темноту, и ждала утра — которое было страшнее ночи, потому что утром ей нужно было смотреть в глаза дочери.

Она проснулась от света. Не от солнца — от лампы, которую он зажег, стоя у кровати и застегивая ремень. За окном было серое, предрассветное небо, и петухи еще не пели.

— Вставай, — сказал он, не оборачиваясь. — Мне нужно, чтобы ты приготовила завтрак. Я голоден.

Она села, натянув простыню до подбородка. Тело ломило — между ног саднило, спина затекла от неудобной позы, в которой она провела ночь, свернувшись на краю кровати. Он обернулся, посмотрел на нее, и на его губах появилась та самая улыбка — тонкая, холодная.

— Не прячься, — сказал он. — Я уже все видел. Всю ночь. — Он подошел, взялся за край простыни и дернул. Ткань соскользнула, обнажив ее грудь, живот, бедра. Она замерла, не дыша. — Красивое тело, Татьяна. Жалко, что муж не ценил.

— Он ценил, — сказала она тихо.

— Правда? — Вернер наклонил голову, разглядывая ее, как лошадь на ярмарке. — Тогда почему ты так легко открылась мне? Почему твое тело так быстро забыло его руки?

Она молчала. В горле стоял ком.

— Я думаю, — он провел пальцем по ее ключице, вниз, к груди, — я думаю, ты давно хотела, чтобы кто-то взял тебя силой. Чтобы не нужно было выбирать. Чтобы просто подчиниться. — Он коснулся соска, и она дернулась, но не отодвинулась. — Ты не первая такая. Не последняя.

Он отошел к столу, где лежала его полевая сумка, достал пачку сигарет и закурил, глядя на нее сквозь дым.

— Одевайся. Но не в это темное платье. У тебя есть что-то светлое? Что-то, что подчеркивает грудь?

Она подняла на него глаза.

— Зачем?

— Затем, что сегодня придет лейтенант Штайнер. Мы будем завтракать вместе. Я хочу, чтобы ты выглядела... достойно. — он выпустил дым к потолку. — Как хозяйка дома, которая рада гостям.

Она медленно встала, прикрываясь руками, прошла к шкафу. Внутри висели ее платья — скромные, ситцевые, выцветшие от стирки. Она достала одно, светло-серое, с белым воротничком. Он покачал головой.

— Нет. То, что ниже. С цветами.

Она вытащила платье, которое носила в прошлом году на Троицу — легкое, с мелкими васильками по подолу, с вырезом, который она всегда считала слишком глубоким. Купила его, чтобы порадовать мужа, но так и не надела — застеснялась.

— Вот, — он кивнул. — Надевай. И волосы распусти. Не заплетай.

Она надела платье, чувствуя, как ткань ложится на плечи, как вырез открывает шею и верх груди. Он подошел сзади, взял ее за плечи, повернул к зеркалу — мутному, в трещине, которое висело на стене.

— Смотри, — сказал он ей в ухо. — Ты красивая. Ты всегда была красивой, но прятала это. Зачем? — Он провел руками по ее бокам, вниз, к талии. — Такая женщина должна быть на виду. Должна радовать глаз.

Она смотрела на свое отражение — бледное лицо, красные глаза, распухшие губы. И платье, которое делало ее моложе, почти девичьей.

— Варя не должна видеть меня в этом платье, — сказала она тихо.

— Варя уже видит, — он кивнул на дверь. — Она стоит за дверью и слушает. С тех пор, как проснулась.

У Татьяны оборвалось сердце. Она рванулась к двери, распахнула ее. Варя стояла в коридоре — босая, в длинной ночной рубашке, с растрепанными короткими волосами. Глаза у нее были красные, но сухие.

— Мам, — сказала она. Голос дрогнул. — Я... я слышала.

Татьяна шагнула к ней, обняла, прижала к себе. Варя была напряжена, как струна, и не обнимала в ответ — просто стояла, позволяя себя держать.

— Варя, — прошептала Татьяна ей в волосы. — Прости. Прости меня.

— За что? — Варя отстранилась, посмотрела ей в глаза. Взгляд был взрослый, тяжелый. — Ты делаешь это для меня. Я знаю. — Она перевела взгляд на Вернера, который стоял в дверях спальни, куря сигарету и наблюдая за ними с любопытством. — Ты обещал, что не тронешь ее, если мама будет слушаться.

— Обещал, — кивнул Вернер. — И сдержу слово. Если мама будет хорошо себя вести.

— Она будет, — сказала Варя. Голос ее был твердым, почти злым. — Она будет делать все, что ты скажешь. Потому что если ты тронешь ее — я тебя убью.

Вернер улыбнулся — широко, искренне, впервые за все время.

— У тебя характер, девочка. — Он потушил сигарету о стену. — Мне это нравится. Но не угрожай мне, — он шагнул вперед, и Варя не отступила, хотя Татьяна почувствовала, как дочь напряглась. — Я старше. Я сильнее. И я здесь главный. Если ты будешь умной девочкой, ничего плохого не случится. Ни с тобой, ни с мамой. — Он посмотрел на Татьяну. — Завтрак. Жду через полчаса.

Он ушел в горницу, оставив их вдвоем в полутемном коридоре. Варя смотрела на мать — на платье, на распущенные волосы, на синяк на плече, который проступал сквозь ткань.

— Мам, — сказала она тихо. — У тебя кровь. На ноге.

Татьяна опустила глаза. По внутренней стороне бедра тянулась тонкая красная дорожка — засохшая, но visible. Она прикрыла ее рукой.

— Это ничего. Я сейчас умоюсь.

— Мам, — Варя взяла ее за руку. — Ты не обязана. Мы можем убежать. Ночью. Через лес.

— Куда? — Татьяна покачала головой. — Кругом немцы. В лесу — партизаны, которые нас не знают и примут за шпионок. А если поймают — расстреляют. — Она погладила дочь по щеке. — Я не могу рисковать тобой, Варя. Ты — все, что у меня осталось.

— А папа?

Татьяна закрыла глаза. Больше всего на свете ей хотелось сказать: «Он жив. Он вернется. Он нас спасет». Но она не могла. Она не знала.

— Папа... — она запнулась. — Папа бы хотел, чтобы мы выжили. Любой ценой.

Варя отвернулась. Плечи ее дрогнули, но она не заплакала — только шмыгнула носом и вытерла глаза рукавом.

— Я помогу с завтраком, — сказала она. — Не оставляй меня с ним одну. Пожалуйста.

— Не оставлю, — пообещала Татьяна, хотя обещание это было пустым, и обе знали это.

— Guten Morgen, meine Damen, — раздалось из горницы. — Я жду.

Они вошли вместе. Вернер сидел за столом, развернув карту. Перед ним стояла бутылка — не самогон, а настоящий коньяк, из тех, что он привез с собой. Он налил себе в стакан, поднял его, посмотрел на них сквозь янтарную жидкость.

— Садитесь. Ешьте. — Он указал на тарелку с хлебом и салом, которые Варя успела приготовить до того, как все началось. — Сегодня у нас будет гость. Лейтенант Штайнер. Он поселится у вашей соседки, Елены. Вы знаете ее?

— Знаем, — сказала Варя, садясь напротив него. — Она хорошая женщина. Не трогайте ее.

Вернер усмехнулся.

— Я не трогаю женщин, которые не хотят, чтобы их трогали. Штайнер — другое дело. Он молодой, горячий. Ему нужна женщина. — Он отпил коньяк. — Ваша соседка красивая. Он будет вежлив. Если она будет вежлива в ответ — все будет хорошо.

— А если нет? — спросила Татьяна тихо.

Вернер посмотрел на нее. Взгляд его был спокойным, почти ласковым.

— Тогда я не смогу его контролировать. Он сделает то, что сделает. И я не буду его наказывать, потому что он хороший офицер, а хорошие офицеры нужны рейху. — Он отрезал кусок хлеба, намазал салом. — Ты предупредишь ее, Татьяна. Сегодня. Скажешь, чтобы была умной девочкой. Как ты.

— Я не умная девочка, — сказала Татьяна, глядя в стол. — Я просто мать, которая хочет защитить своего ребенка.

— Это одно и то же, — он пожал плечами. — Умная мать — живая мать. Живая мать — живая дочь. — Он откусил хлеб, прожевал, запил коньяком. — После завтрака я пойду в штаб. Ты останешься дома. Будешь стирать, убирать, готовить обед. К обеду придет Штайнер. Вы познакомитесь. Он будет с тобой вежлив, потому что ты — моя. А вечером... — он улыбнулся. — Вечером я вернусь, и мы продолжим.

Варя сжала кулаки под столом. Татьяна положила руку ей на колено — незаметно, но твердо.

— Я поняла, — сказала Татьяна.

— Gut. — Он встал, застегнул китель, надел фуражку. — Я вернусь к обеду. Веди себя хорошо, Татьяна. И ты, kleine Varya, — он посмотрел на Варю. — Не делай глупостей. Твоя мать уже заплатила за твою безопасность. Не обесценивай ее жертву.

Он вышел, хлопнув дверью. С минуту в горнице было тихо — только тикали часы на стене да потрескивали дрова в печи.

Потом Варя разрыдалась. Не красиво, не тихо — навзрыд, уткнувшись лицом в ладони, содрогаясь всем телом. Татьяна обняла ее, прижала к себе, гладила по голове, по коротким вихрам, и сама плакала — беззвучно, в ее волосы.

— Прости, — шептала она. — Прости, родная. Прости.

— За что ты просишь прощения? — всхлипнула Варя. — Ты не виновата. Ты делаешь это для меня. Это я виновата. Если бы я не родилась... если бы меня не было... ты бы могла убежать. Спрятаться. Ты бы не была привязана ко мне.

— Не смей так говорить, — Татьяна отстранилась, взяла ее лицо в ладони, заставила смотреть в глаза. — Ты — моя жизнь. Ты — единственное, что у меня есть. Если бы не ты, я бы давно сдалась. Я бы лежала и ждала смерти. Но ты есть. И ради тебя я буду жить. Ради тебя я буду терпеть. Ради тебя я буду делать все, что он скажет. — Она вытерла слезы с щек дочери. — Ты поняла? Ты — моя сила. Не моя слабость.

Варя кивнула, шмыгнула носом, вытерла лицо рукавом.

— Я пойду к Елене, — сказала она. — Предупрежу ее. Скажу, что к ней придет офицер. Чтобы она была готова.

— Нет, — Татьяна покачала головой. — Я сама. Он сказал, что я должна предупредить ее. Если он узнает, что ты ходила вместо меня... — она не закончила. — Останься здесь. Приберись. Поставь тесто на хлеб. Делай вид, что ничего не случилось. Что мы живем обычной жизнью.

— Обычной жизнью, — горько повторила Варя. — С немцем в доме. С матерью, которая... — она осеклась.

— Которая делает то, что должна, — закончила Татьяна. — Чтобы мы обе увидели, как этот кошмар закончится. — Она встала, поправила платье, провела рукой по волосам. — Я скоро вернусь. А ты... ты будь сильной. Для меня.

Она вышла на крыльцо. Утро было серым, тяжелым, пахло дымом и сырой землей. На улице было тихо — немцы еще не начали дневную суету, местные сидели по домам, боясь высунуть нос. Она пересекла двор, толкнула калитку, ведущую к дому Елены, и постучала.

Дверь открылась не сразу. Сначала щелкнул засов, потом скрипнула петля, и в щели показалось лицо Елены — бледное, с темными кругами под глазами, словно она не спала всю ночь.

— Татьяна? — Елена оглянулась, выглянула на улицу, потом впустила ее внутрь. — Заходи быстрее.

В доме у Елены было чисто, прибрано, но чувствовалось напряжение — как перед грозой. На столе стояла нетронутая еда, на лавке лежала раскрытая Библия.

— Ты знаешь? — спросила Татьяна.

— Знаю, — Елена кивнула. — Коля рассказал. Он видел... — она запнулась. — Он видел, как ты мылась ночью. И как этот немец... — она не договорила. — Татьяна, прости меня. Я не знала. Я не могла помочь.

— Ты ничем не могла помочь, — Татьяна покачала головой. — Никто не мог. — Она взяла Елену за руки. — Слушай меня. К вам подселят лейтенанта. Штайнера. Он молодой, горячий. Капитан сказал, что он будет вежлив, если ты будешь вежлива. Но если нет...

— Я поняла, — Елена сглотнула. — Я буду вежлива. Я буду делать все, что он скажет. У меня нет выбора.

— Выбор есть всегда, — тихо сказала Татьяна. — Но иногда цена выбора — жизнь. Твоя. Колина. — Она помолчала. — Я заплатила свою цену сегодня ночью. И буду платить каждую ночь, пока они здесь. Но Варя жива. И она будет жива. Это то, что держит меня на ногах.

Елена посмотрела на нее — на платье с васильками, на распущенные волосы, на синяк, который уже начал проступать на шее.

— Ты красивая, — сказала она вдруг. — Я всегда завидовала твоей красоте. Но сейчас... сейчас я молюсь, чтобы я не была красивой. Чтобы он прошел мимо. Чтобы выбрал кого-то другого.

— Он уже выбрал, — сказала Татьяна. — Капитан сказал, что Штайнер положил на тебя глаз. Когда они въезжали, он видел тебя у колодца.

Елена закрыла глаза. Губы ее задрожали.

— Господи, — прошептала она. — За что? За что нам это?

— Не знаю, — Татьяна обняла ее. — Но мы выживем. Мы должны выжить. Ради них. — Она кивнула в сторону комнаты, где спал Коля. — Ради наших детей.

С улицы донеслись голоса — немецкая речь, смех. Татьяна выглянула в окно. По дороге шли двое солдат с винтовками, толкая перед собой мужчину в рваной одежде — местного, которого они, видимо, задержали за комендантский час. Он шел, понурив голову, не сопротивляясь.

— Мне пора, — сказала Татьяна. — Капитан вернется к обеду. Мне нужно быть дома. — Она сжала руку Елены. — Держись. Если что — я рядом. Мы рядом.

— Спасибо, — Елена кивнула. — Ты хорошая подруга, Татьяна. Я не забуду.

Татьяна вышла, пересекла двор, вернулась в свой дом. Варя уже поставила тесто, мыла посуду, напевая что-то под нос — фальшиво, через силу, но напевая. Делала вид, что все нормально.

— Мам, — сказала она, не оборачиваясь. — А что, если папа вернется? И узнает?

Татьяна замерла. Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как мокрое белье.

— Если папа вернется, — сказала она медленно, — я расскажу ему правду. И он поймет. Потому что он любит нас. И он знает, что такое война.

— А если не поймет?

Татьяна подошла к дочери, обняла ее со спины, положила подбородок ей на плечо.

— Тогда мы будем жить с этим. Вместе. Как всегда.

Варя отставила тарелку, повернулась, уткнулась лицом в материнскую грудь. Татьяна гладила ее по голове, чувствуя, как дрожит ее тело, и думала о том, что будет дальше. О том, сколько еще ночей ей придется провести в объятиях чужого мужчины. О том, сколько раз ей придется смотреть в глаза дочери и лгать, что все будет хорошо.

За окном застучали сапоги. Кто-то шел к дому — тяжело, уверенно. Татьяна выглянула: по улице шел лейтенант Штайнер, с сумкой через плечо, насвистывая какой-то мотив. Он остановился у калитки Елены, постучал.

Татьяна закрыла глаза и начала молиться — впервые за много лет.

Вернер вернулся к обеду, когда солнце уже перевалило за полдень и тени стали короткими и резкими. Он вошел без стука, сбросил фуражку на лавку, расстегнул ворот кителя. В горнице пахло щами — Варя варила, стараясь не смотреть на мать, которая сидела у окна, сжав руки на коленях.

— Gut, — сказал он, заглянув в кастрюлю. — Еда горячая. Хорошая жена.

Он сел за стол, не дожидаясь приглашения. Татьяна поднялась, поставила перед ним тарелку, налила щей. Руки дрожали — она не могла это контролировать, ложка звякнула о край миски.

— Руки трясутся, — заметил он, не поднимая глаз. — Боишься?

— Нет, — сказала она, но голос сел, и слово вышло хриплым.

— Врешь, — он усмехнулся, подул на ложку. — Но это хорошо. Страх делает женщину послушной. Ты была послушной сегодня ночью. Я доволен.

Варя стояла у печи, вцепившись в полотенце, побелевшими пальцами. Она смотрела на него — на его широкую спину, на светлый затылок, на то, как он жует, чавкая, не стесняясь. Немец. Чужой. В их доме. За их столом.

— Девочка, — сказал он, не оборачиваясь. — Иди в свою комнату. Мне нужно поговорить с матерью.

Варя посмотрела на Татьяну. Татьяна кивнула — едва заметно, одними ресницами. Варя вышла, но дверь закрыла не до конца, оставила щель. Вернер видел. Он все видел.

— Закрой, — сказал он, не повышая голоса. — Или я закрою сам. И тогда она не выйдет до утра.

Татьяна встала, подошла к двери, закрыла плотно. Вернулась к столу. Села напротив него, сложив руки перед собой, как примерная ученица.

— Ты хорошо выглядишь сегодня, — сказал он, отодвигая пустую тарелку. — Платье красивое. Волосы распустила. Для меня?

— Для себя, — сказала она.

Он засмеялся — коротко, без веселья.

— Упрямая. Это мне нравится. Скучных баб я не люблю. — Он встал, обошел стол, остановился у нее за спиной. Она чувствовала его запах — кожа, табак, чужой пот, железо. — Встань.

Она встала. Он положил руки ей на плечи, тяжелые, горячие даже через ткань платья. Пальцы сжались, массируя, нащупывая мышцы, и она замерла, боясь дышать.

— Хорошие плечи, — сказал он. — Сильные. Ты работаешь руками. Врач, да? — Он развернул ее к себе. — Смотри на меня, когда я говорю.

Она подняла глаза. Его лицо было близко — грубое, с тяжелой челюстью, с глазами, в которых не было ни капли тепла. Только холодное любопытство хозяина, рассматривающего новую вещь.

— Сегодня вечером придет Штайнер. Будет ужинать с нами. Ты наденешь это же платье. И будешь улыбаться. — Он взял ее за подбородок, сжал, заставляя смотреть прямо в глаза. — Ты поняла?

— Да, — сказала она, и слово прозвучало как плевок.

— Хорошо. — Он отпустил ее, повернулся, взял фуражку. — Я вернусь через час. Приготовь что-нибудь. И чтобы девочка не выходила из комнаты. Штайнер молодой, горячий. Ему не нужны лишние соблазны.

Он вышел, хлопнув дверью. Татьяна стояла посреди горницы, чувствуя, как дрожат колени. Вошла Варя — белая, с расширенными глазами.

— Мам, — сказала она. — Я слышала. Он хочет, чтобы ты...

— Я знаю, что он хочет, — перебила Татьяна. — Иди помоги мне с ужином. У нас будут гости.

Она сказала это с такой горечью, что Варя вздрогнула.

— Мам, — повторила она. — Мы не можем просто...

— Можем, — Татьяна повернулась к ней, и в глазах ее стояли слезы, которые она не давала пролиться. — Мы можем. И мы будем. Потому что другого выбора нет. Ты хочешь, чтобы он увел тебя в поле? Чтобы солдаты... — Она осеклась, закрыла рот рукой. — Не надо, Варя. Не надо. Просто помоги мне.

Они готовили молча. Варя резала картошку, Татьяна месила тесто для лепешек. За окном слышались немецкие голоса, смех, лязг металла — солдаты обустраивали лагерь. Кто-то запел песню, тягучую, незнакомую, чужую.

— Was ist das? — раздалось за окном. — Wer kocht da?

Татьяна выглянула. Двое солдат стояли у забора, смотрели на дом, курили. Один из них, молодой, с рыжими волосами, улыбнулся ей, показав желтые зубы.

— Guten Appetit, Frau Doktor, — сказал он, и они засмеялись.

Татьяна отвернулась, задернула занавеску. Руки дрожали, когда она ставила сковороду на огонь.

— Они смотрят, — прошептала Варя. — Все время смотрят.

— Пусть смотрят, — сказала Татьяна, не оборачиваясь. — Глазами не трахнут.

Варя замерла. Мать никогда не говорила таких слов. Никогда. Татьяна почувствовала ее взгляд и медленно повернулась.

— Прости, — сказала она тихо. — Прости, дочка. Я не должна была...

— Ничего, — Варя сглотнула. — Ты права. Пусть смотрят. Это не страшно.

— Страшно, — Татьяна покачала головой. — Страшно, когда трогают. Когда берут. — Она провела рукой по лицу, устало, словно смывая что-то невидимое. — Но я справлюсь. Я справлюсь, Варя. Ради тебя.

К вечеру пришел Вернер. С ним — лейтенант Штайнер, молодой, с лисьим лицом и быстрыми зелеными глазами, которые сразу нашли Татьяну и прошлись по ней — от лица до груди, до бедер, медленно, смакуя.

— Abend, Frau Doktor, — сказал он, щелкнув каблуками. — Вы прекрасно выглядите. Капитан не преувеличивал.

— Спасибо, — сказала Татьяна сухо. — Садитесь. Ужин готов.

Они сели за стол. Вернер — во главе, Штайнер — напротив Татьяны. Варя осталась в комнате, как было велено, но Татьяна слышала, как она ходит за дверью, прислушивается.

— Хороший хлеб, — сказал Штайнер, отламывая кусок. — Домашний. У нас в Германии такого нет. — Он посмотрел на Татьяну, улыбнулся. — У вас золотые руки, Frau Doktor.

Вернер налил водки — себе, Штайнеру, Татьяне. Она смотрела на стакан, чувствуя, как внутри поднимается тошнота.

— Пей, — сказал Вернер. — За знакомство.

— Я не пью, — сказала она.

— Теперь пьешь. — Он пододвинул стакан ближе. — Пей. Это приказ.

Она взяла стакан, поднесла к губам. Водка обожгла горло, ударила в голову, разлилась теплом в груди. Она закашлялась, вытерла губы тыльной стороной ладони.

— Gut, — сказал Вернер. — Еще.

— Нет, — сказала она. — Я не могу.

— Можешь. — Он налил снова. — Ты будешь пить, пока я не скажу остановиться. И ты будешь улыбаться. Ты поняла?

Она посмотрела на него. В его глазах не было злости — только ледяное спокойствие человека, который привык, что ему подчиняются. Она взяла стакан. Выпила. Поставила на стол.

— Умница, — сказал Штайнер. — Красивая и послушная. Редкое сочетание. — Он повернулся к Вернеру, перешел на немецкий: — Wo hast du sie gefunden? Sie ist ein Schatz.

— Im Haus, — ответил Вернер, усмехнувшись. — Sie hatte keine Wahl. Der Mann ist an der Front. Die Tochter ist jung. — Он кивнул в сторону комнаты Вари. — Aber die Tochter ist tabu. Fr dich. Fr alle.

— Schade, — Штайнер пожал плечами. — Sie sieht hbsch aus. Aber die Mutter ist besser. Reif. Erfahren.

Они говорили о них. О ней и Варе. Как о вещах. Татьяна сидела, сжимая край стола, чувствуя, как водка размывает реальность, делает ее мягкой, податливой.

— Was sagst du, Frau Doktor? — Штайнер переключился на русский, коверкая слова: — Ты нравишься мне. Очень. Может быть, капитан поделится?

— Нет, — сказал Вернер, не повышая голоса. — Она моя. Ищи свою. У соседки. Елена. Я видел ее сегодня. Хорошая баба. Строгая. Таких ломать приятно.

Штайнер засмеялся — звонко, молодо, страшно.

— Ломать, — повторил он, смакуя слово. — Хорошее слово. Я запомню.

Они ели, пили, говорили по-немецки, иногда переходя на ломаный русский, чтобы Татьяна понимала — или чтобы она не понимала, но догадывалась. Она сидела, как кукла, с пустым лицом, и смотрела в стену, где висела вышивка, которую она сделала десять лет назад — "Дом — моя крепость".

После ужина Штайнер ушел, насвистывая, и Вернер закрыл за ним дверь. Повернулся к Татьяне. Сел рядом. Положил руку ей на колено — тяжелую, горячую.

— Ты хоршо держалась, — сказал он. — Я доволен.

— Я устала, — сказала она. — Можно я пойду спать?

— Можно. — Он сжал колено, пальцы впились в ткань платья. — Но сначала ты пойдешь со мной. В спальню. И сделаешь то, что должна.

Она закрыла глаза. Водка шумела в голове, делала мысли вязкими, тяжелыми. Она встала, пошла за ним, как собака на поводке.

В спальне горела свеча. Вернер расстегнул китель, бросил на стул. Сел на кровать, глядя на нее.

— Раздевайся, — сказал он. — Медленно. Я хочу смотреть.

Она стояла, не двигаясь. Руки висели вдоль тела, пальцы дрожали. Она смотрела на него — на его грубое лицо, на светлые волосы, на тонкие губы, которые уже кривились в предвкушении.

— Я сказал — раздевайся. — Голос стал ниже, тверже. — Или я помогу. Но тогда будет больно.

Она подняла руки, расстегнула пуговицы на платье — одну, вторую, третью. Ткань скользнула с плеч, упала к ногам. Она осталась в нижней рубашке, тонкой, почти прозрачной, сквозь которую просвечивало тело — высокая грудь, темные соски, треугольник волос внизу живота.

— Дальше, — сказал он.

Она стянула рубашку через голову. Стояла перед ним голая, чувствуя, как воздух холодит кожу, как соски твердеют от страха, а не от желания. Он смотрел — долго, не спеша, как смотрят на картину или на кусок мяса.

— Подойди, — сказал он.

Она подошла. Он взял ее за бедра, притянул к себе, уткнулся лицом в живот. Она чувствовала его дыхание — горячее, влажное — на своей коже, и внутри все сжалось от отвращения.

— Хорошо пахнешь, — сказал он, проводя носом по ее коже, вверх, к груди. — Чисто. Женщина. — Он лизнул ее сосок — коротко, влажно, и она дернулась, отшатнулась, но он держал крепко. — Не дергайся. Стой смирно.

Он взял ее грудь в ладонь — тяжелую, полную, сжал, разминая, как тесто. Она смотрела в стену, считая трещины в штукатурке, стараясь не чувствовать, как его пальцы мнут ее плоть, как большой палец проводит по соску, заставляя его твердеть.

— Большая, — сказал он. — Мягкая. Муж любил их? — Он сжал сильнее, и она вскрикнула. — Я спросил — муж любил их?

— Да, — выдохнула она.

— Хорошо. Я тоже буду любить. — Он наклонился, взял сосок в рот, соснул, прикусил — не больно, но достаточно, чтобы она почувствовала. Она закусила губу, чтобы не застонать, но тело предавало — соски набухли, между ног стало влажно, и она ненавидела себя за это.

Он отпустил грудь, провел рукой вниз, по животу, к лобку. Пальцы скользнули между ног, нащупали влажность, и он усмехнулся — довольно, самодовольно.

— Мокрая, — сказал он. — Я знал. Все вы одинаковые. Говорите "нет", а сами течете. — Он ввел палец внутрь, медленно, и она сжалась, пытаясь вытолкнуть его, но он был сильнее. — Тихо. Стой. Дыши.

Она стояла, чувствуя, как его палец двигается внутри нее — чужой, холодный, методичный. Он нащупал что-то, нажал, и по телу пробежала дрожь, которую она не могла контролировать. Она ненавидела это. Ненавидела себя за то, что тело отзывалось. Что там, внизу, становилось жарко и мокро, что дыхание сбивалось, что колени подгибались.

— Нравится, — сказал он, не спрашивая. — Я знаю. Я умею с женщинами. Ты будешь моей. Каждую ночь. Пока я здесь. — Он убрал палец, поднес к губам, облизал. — Вкусно. Соленая. Хорошая баба.

Он встал, расстегнул штаны. Член выскочил наружу — твердый, красный, с блестящей головкой. Она смотрела на него, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

— На колени, — сказал он.

Она не двинулась. Он толкнул ее в плечо, и она упала на колени, ударившись о дощатый пол. Боль пронзила колени, но она не вскрикнула — только сжала зубы.

— Открой рот, — сказал он.

Она помотала головой. Он схватил ее за волосы, дернул назад, заставляя запрокинуть голову.

— Открой. Рот. Или я выбью тебе зубы.

Она разжала губы. Он вошел — резко, глубоко, до горла. Она задохнулась, попыталась отстраниться, но он держал ее за волосы, не давая двинуться, двигаясь сам — грубо, ритмично, глубоко.

— Соси, — сказал он. — Как хорошая шлюха. Соси, или я пойду к твоей дочери.

Она сжала губы, втянула щеки, стараясь не думать, не чувствовать, не существовать. Слезы текли по щекам, смешиваясь со слюной, капали на пол. Он двигался быстрее, дыхание становилось тяжелее, и она знала, что сейчас будет — знала и ждала, молясь, чтобы это кончилось быстрее.

Он кончил ей в рот — с хриплым стоном, содрогаясь, заливая ее горло горячей, соленой жидкостью. Она закашлялась, поперхнулась, но он держал ее, пока не закончил, и только потом отпустил.

Она упала на пол, вытирая рот рукой, кашляя, задыхаясь. Он стоял над ней, застегивая штаны, с равнодушным лицом.

— Встань, — сказал он. — Умойся. И ложись в постель. Сегодня ты будешь спать со мной. Каждую ночь. Привыкай.

Она поднялась на дрожащих ногах, вышла в сени, плеснула в лицо холодной водой из ведра. Стояла, опираясь руками на край умывальника, смотрела на свое отражение в мутном зеркале — опухшие губы, красные глаза, синяк на шее, который уже начал проступать.

Из комнаты донесся голос Вари — тихий, дрожащий:

— Мам?

Татьяна выпрямилась, вытерла лицо подолом рубашки. Повернулась к двери. В темноте стояла Варя — в ночной рубашке, босая, с белым лицом.

— Я слышала, — сказала она. — Все слышала.

— Ничего не слышала, — сказала Татьяна, и голос ее был твердым, как камень. — Иди спать. Все хорошо.

— Мам...

— Спать, Варя. — Татьяна подошла, обняла ее, чувствуя, как дрожит худенькое тело. — Все хорошо. Я здесь. Я с тобой. Иди.

Варя ушла, закрыв дверь. Татьяна постояла еще минуту, глядя в темноту, а потом вернулась в спальню, где на кровати уже лежал Вернер — голый, с руками за головой, и смотрел на нее.

— Иди сюда, — сказал он. — Грей меня.

Она легла рядом, чувствуя жар его тела, запах пота и спермы. Он обнял ее, прижал к себе, и она замерла, не дыша, глядя в потолок, пока он не заснул.

За окном кричал петух. Где-то далеко, в поле, рвали душу немецкие песни. А в доме, где еще два месяца назад пахло хлебом и смехом, теперь пахло чужим потом и страхом.

Дверь закрылась с глухим стуком, отрезая их от мира — от горницы, где пахло травами, от улицы, где догорал закат, от всего, что было «до». Татьяна стояла, прижавшись спиной к двери, и смотрела, как Вернер проходит в центр комнаты, оглядываясь, словно оценивая новое приобретение.

— Хороший дом, — сказал он, проводя пальцем по стене, сбивая пыльцу с засушенного зверобоя, что висел пучком у потолка. — Чисто. Пахнет женщиной.

Он повернулся к ней. В свете масляной лампы его лицо казалось вырезанным из камня — скулы, челюсть, тонкая линия губ. Глаза скользнули по ней, от мокрых волос до босых ног, и она почувствовала себя голой под этим взглядом, хотя платье было на месте.

— Подойди, — сказал он.

Она не двинулась. Он ждал. Тишина тянулась, как резина, и в этой тишине она слышала, как стучит сердце — глухо, тяжело, где-то в горле.

— Я сказал: подойди.

Голос остался ровным, но в нем появилась сталь. Она шагнула. Один шаг. Второй. Остановилась в двух метрах от него, глядя в пол, на его сапоги — начищенные, блестящие, чужие на ее половиках.

— Ближе.

Она подошла. Он взял ее за подбородок, заставил поднять голову. Пальцы были холодными и твердыми, и она почувствовала, как под ними дрожит кожа.

— Ты боишься, — сказал он. Не спросил. Утвердил. — Это хорошо. Страх делает женщину послушной.

Он отпустил подбородок и провел рукой по ее волосам — мокрым, тяжелым, распущенным по плечам. Взял прядь, потер между пальцами, словно оценивая ткань.

— Волосы красивые. Длинные. У моей жены были короткие. Она остригла, когда началась война. Дура. — Он дернул за прядь, не больно, но достаточно, чтобы она качнулась вперед. — Ты не стриги. Я люблю длинные.

Он обошел ее — медленно, со вкусом, как покупатель на базаре. Она стояла, не двигаясь, чувствуя, как его взгляд ползет по спине, по пояснице, по бедрам. Где-то за стеной скрипнула половица — Варя не спала. Варя слушала.

— Раздевайся, — сказал он, останавливаясь у нее за спиной.

Она закрыла глаза. Руки сами потянулись к вороту платья. Пальцы не слушались, пуговицы скользили, и она возилась с ними целую вечность, чувствуя, как горят щеки.

— Быстрее, — сказал он. — У меня нет всего вечера.

Она рванула ворот, и пуговица отлетела, покатившись по полу. Платье соскользнуло с плеч, упало к ногам. Она стояла в одной нижней рубашке — тонкой, выцветшей, просвечивающей в свете лампы.

— Дальше, — сказал он.

Она стянула рубашку через голову. Ткань зацепилась за мокрые волосы, пришлось дернуть, и на секунду она ослепла, а когда открыла глаза — он стоял перед ней, в полуметре, и смотрел на ее грудь.

— Groe, — сказал он по-немецки, и слово прозвучало как оценка. — Большие. Тяжелые. Хорошо.

Он протянул руку и взял ее грудь в ладонь — взвесил, сжал, провел большим пальцем по соску. Она замерла, стараясь не дышать. Кожа горела под его пальцами, и она ненавидела это тепло, ненавидела то, как сосок твердеет от прикосновения, как тело предает ее, отзываясь на чужую руку.

— Соски светлые, — сказал он, будто записывал в невидимый блокнот. — У русских часто темные. А у тебя — розовые. Красиво.

Он наклонился и лизнул сосок — быстро, сухим языком. Она дернулась, и он схватил ее за затылок, фиксируя голову.

— Стой смирно, — сказал он в грудь. — Я сказал — стой.

Он взял сосок в рот, соснул, прикусил — не больно, но достаточно, чтобы она почувствовала. По телу пробежала дрожь, и она закусила губу, чтобы не застонать. Он сосал медленно, со вкусом, и она слышала влажные звуки, чувствовала, как его язык обводит сосок, как слюна течет по груди.

— Вкусно, — сказал он, отрываясь. — Пахнешь хлебом и молоком. Домашняя баба.

Он перешел ко второй груди, и она стояла, глядя в потолок, считая трещины в штукатурке. Одна. Две. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Потолок был старым, с желтыми разводами от протечек, и она вдруг подумала, что надо бы замазать их к зиме, но зимы уже не будет, или будет, но она ее не увидит, или увидит, но уже не в этом доме, не с этими руками на своей груди.

Он отпустил грудь и провел рукой вниз — по животу, по лобку, между ног. Пальцы скользнули по влажным складкам, и он усмехнулся — довольно, самодовольно.

— Мокрая, — сказал он. — Я знал. Все вы одинаковые. Говорите «нет», а сами течете. — Он ввел палец внутрь, медленно, и она сжалась, пытаясь вытолкнуть его, но он был сильнее. — Тихо. Стой. Дыши.

Она стояла, чувствуя, как его палец двигается внутри нее — чужой, холодный, методичный. Он нащупал что-то, нажал, и по телу пробежала дрожь, которую она не могла контролировать. Она ненавидела это. Ненавидела себя за то, что тело отзывалось. Что там, внизу, становилось жарко и мокро, что дыхание сбивалось, что колени подгибались.

— Нравится, — сказал он, не спрашивая. — Я знаю. Я умею с женщинами. Ты будешь моей. Каждую ночь. Пока я здесь. — Он убрал палец, поднес к губам, облизал. — Вкусно. Соленая. Хорошая баба.

Он встал, расстегнул штаны. Член выскочил наружу — твердый, красный, с блестящей головкой. Она смотрела на него, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

— На колени, — сказал он.

Она не двинулась. Он толкнул ее в плечо, и она упала на колени, ударившись о дощатый пол. Боль пронзила колени, но она не вскрикнула — только сжала зубы.

— Открой рот, — сказал он.

Она помотала головой. Он схватил ее за волосы, дернул назад, заставляя запрокинуть голову.

— Открой. Рот. Или я выбью тебе зубы.

Она разжала губы. Он вошел — резко, глубоко, до горла. Она задохнулась, попыталась отстраниться, но он держал ее за волосы, не давая двинуться, двигаясь сам — грубо, ритмично, глубоко.

— Соси, — сказал он. — Как хорошая шлюха. Соси, или я пойду к твоей дочери.

Она сжала губы, втянула щеки, стараясь не думать, не чувствовать, не существовать. Слезы текли по щекам, смешиваясь со слюной, капали на пол. Он двигался быстрее, дыхание становилось тяжелее, и она знала, что сейчас будет — знала и ждала, молясь, чтобы это кончилось быстрее.

Он кончил ей в рот — с хриплым стоном, содрогаясь, заливая ее горло горячей, соленой жидкостью. Она закашлялась, поперхнулась, но он держал ее, пока не закончил, и только потом отпустил.

Она упала на пол, вытирая рот рукой, кашляя, задыхаясь. Он стоял над ней, застегивая штаны, с равнодушным лицом.

— Встань, — сказал он. — Умойся. И ложись в постель. Сегодня ты будешь спать со мной. Каждую ночь. Привыкай.

Она поднялась на дрожащих ногах, вышла в сени, плеснула в лицо холодной водой из ведра. Стояла, опираясь руками на край умывальника, смотрела на свое отражение в мутном зеркале — опухшие губы, красные глаза, синяк на шее, который уже начал проступать.

Из комнаты донесся голос Вари — тихий, дрожащий:

— Мам?

Татьяна выпрямилась, вытерла лицо подолом рубашки. Повернулась к двери. В темноте стояла Варя — в ночной рубашке, босая, с белым лицом.

— Я слышала, — сказала она. — Все слышала.

— Ничего не слышала, — сказала Татьяна, и голос ее был твердым, как камень. — Иди спать. Все хорошо.

— Мам...

— Спать, Варя. — Татьяна подошла, обняла ее, чувствуя, как дрожит худенькое тело. — Все хорошо. Я здесь. Я с тобой. Иди.

Варя ушла, закрыв дверь. Татьяна постояла еще минуту, глядя в темноту, а потом вернулась в спальню, где на кровати уже лежал Вернер — голый, с руками за головой, и смотрел на нее.

Она лежала на кровати, чувствуя, как матрас прогибается под его весом. Вернер повернулся к ней, и в темноте блеснули его глаза — холодные, оценивающие, как у кота, который уже наигрался с мышью, но не наелся.

— Подойди, — сказал он по-немецки. — Komm her.

Она не поняла слов, но жест — похлопывание по кровати рядом с собой — был понятен без перевода. Она подошла, села на край, спиной к нему, глядя в стену, где трещина в штукатурке напоминала карту — изгиб реки, очертания леса, границу, за которой начиналась другая жизнь.

Он сел, придвинулся вплотную, и она почувствовала его дыхание на шее — горячее, влажное, с запахом самогона. Его рука легла ей на плечо, скользнула вниз по ключице, остановилась на груди. Пальцы сжали ткань платья, потянули вниз, обнажая плечо.

— Ты красивая, — сказал он, и в его голосе не было восхищения — только констатация факта, как будто он пересчитывал трофеи. — Schne Frau. Жаль, что муж не ценил.

— Ценил, — сказала она, не оборачиваясь. Голос прозвучал глухо, как из бочки.

— Ценил? — он усмехнулся. — Тогда почему ты одна? Почему он ушел на войну, а не остался с тобой? — его пальцы сжали сосок через ткань, и она дернулась. — Настоящий мужик не бросает такую бабу.

Он расстегнул пуговицы на платье — одну за другой, медленно, не торопясь. Ткань расползлась, открывая грудь, и он откинулся назад, рассматривая ее, как картину в музее.

— Groe Brste, — сказал он, обращаясь скорее к себе, чем к ней. — Большие. Тяжелые. Настоящие. Не то что у наших городских шлюх — силикон, обман.

Он провел ладонью по груди, сжал, прикидывая вес, и она закрыла глаза, стараясь не думать, не чувствовать, не быть. В голове замелькали цифры — пульс, давление, дозировки лекарств — она считала, как учил ее старый профессор в институте: "Когда больно, считай. Дыши и считай. Это помогает".

— Ты дрожишь, — сказал он. — Боишься?

— Нет, — соврала она.

— Врешь. — он наклонился и лизнул сосок — влажно, медленно, обводя языком по кругу. — Но это пройдт. Ты привыкнешь. Все привыкают.

Он взял ее руку и положил себе на пах. Член под тканью штанов был твердым, горячим, и она почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.

— Потрогай, — сказал он. — Fhl mal. Не бойся. Он тебя не укусит.

Она не двигалась. Он сжал ее пальцы, заставляя ощутить форму, размер, пульсацию под тканью.

— Такой большой, — сказал он, и в голосе появилась гордость. — Тебе понравится. Все бабы от такого балдеют.

Он расстегнул штаны, выпустил член наружу — напряженный, с блестящей головкой, набухший. В полумраке он казался темным, почти черным, и она смотрела на него, чувствуя, как внутри все сжимается от отвращения и страха.

— На, — он поднес ее руку к члену, заставил сжать. — Подержи. Почувствуй. Это теперь твое. Каждую ночь. Пока я здесь.

Она сжала пальцы, ощущая горячую, бархатистую кожу, пульсацию крови под ней, и в голове всплыла мысль — не ее, чужая, холодная: "Считай. Дыши. Считай. Дыши".

— Хорошо, — сказал он, откидываясь на подушку, закрывая глаза. — Теперь работай. Langsam. Медленно. Как ты умеешь.

Она двигала рукой — вверх-вниз, механически, как поршень, стараясь не думать, чей это член, кто этот человек, почему она это делает. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Кожа скользила по коже, влажно, с тихим хлюпающим звуком, и она слышала, как его дыхание становится глубже, как он постанывает, как говорит что-то по-немецки — гортанно, отрывисто, слова, которых она не понимала, но смысл угадывала.

— Ja, — выдохнул он. — Genau so. Так. Хорошо.

Он открыл глаза, посмотрел на нее, и в его взгляде мелькнуло что-то — не тепло, нет, но удовлетворение, собственническое, хищное.

— Ты умеешь, — сказал он. — Я знал. У тебя руки знают. Врачебные руки. Нежные. — он взял ее за запястье, поднес к губам, поцеловал. — Такие руки должны делать приятно. А не бинты мотать.

Она молчала, глядя в стену, продолжая двигать рукой, и вдруг почувствовала, как его бедра приподнимаются, как член дергается в ее ладони, и он хрипит:

— Быстрее. Schneller. Еще.

Она ускорилась, сжимая пальцы, чувствуя, как под кожей набухают вены, как головка становится скользкой от выступившей смазки. Он застонал, выгнулся, и через секунду горячая струя ударила ей в ладонь — густая, липкая, с запахом хлорки и соли.

Он лежал, тяжело дыша, с закрытыми глазами, а она смотрела на свою руку — белую сперму, капающую между пальцев, — и чувствовала, как мир сужается до этой точки, до этого момента, до этой липкой жидкости на коже.

— Утрись, — сказал он, не открывая глаз. — И ложись. Завтра трудный день.

Она встала, вышла в сени, плеснула водой на руки, терла их, терла, пока кожа не покраснела, но запах остался — чужой, кислый, мужской. Она стояла, опираясь руками на край умывальника, глядя в темноту за окном, и думала: "Сколько это будет длиться? День? Неделя? Месяц? Пока они не уйдут? Пока не придут наши? Пока я не умру?"

Из комнаты донесся голос Вернера:

— Tanya. Komm. Спать.

Она вернулась, легла на самый край кровати, спиной к нему, стараясь занимать как можно меньше места. Он повернулся, придвинулся, обнял ее за талию, прижался к спине, и она почувствовала его дыхание на затылке — ровное, спокойное, сонное.

— Gute Nacht, — сказал он. — Schn, dass du da bist.

Она не поняла слов, но интонация была ясна — он был доволен. Он получил то, что хотел. И она знала: это только начало.

За стеной, в своей комнате, Варя лежала с открытыми глазами, сжимая в руке отцовскую фотографию, и считала минуты до рассвета.

Свет пробивался сквозь щели в ставнях, тонкими полосами ложился на половицы. Татьяна открыла глаза и сразу зажмурилась — не от света, от памяти. Тело ныло, между ног саднило, и она чувствовала чужую руку на своей талии — тяжелую, собственническую.

Вернер дышал ровно, сонно, уткнувшись лицом ей в затылок. Она лежала не двигаясь, считая удары сердца — его и своего. Он был теплым, слишком теплым, и от него пахло потом и спиртным — вчерашним, застоявшимся.

— Ты не спишь, — сказал он вдруг, не открывая глаз. Голос хриплый, утренний, но в нем уже была команда.

Она не ответила.

Он сжал пальцы на ее талии, притянул ближе, прижался членом к ее ягодицам — твердым, требовательным. Она почувствовала, как внутри все сжалось, но не дернулась, не отстранилась.

— Guten Morgen, — сказал он, и в голосе появилась улыбка. — Доброе утро, Татьяна. Хорошо спала?

— Да, — соврала она.

— Врешь. — он провел ладонью по ее животу, вверх, к груди, сжал — грубо, без нежности. — Но это ничего. Сегодня ты научишься говорить правду.

Он перевернул ее на спину, навис сверху, и она смотрела в его холодные голубые глаза, чувствуя, как его пальцы сжимают ее грудь, мнут, перекатывают сосок.

— Сегодня я покажу тебя деревне, — сказал он. — Пусть все видят, чья ты теперь. — он наклонился, лизнул сосок, прикусил — она вздрогнула. — Ты будешь ходить со мной. Будешь улыбаться. Будешь делать вид, что тебе хорошо. Verstanden?

— Поняла, — выдавила она.

— Хорошо. — он поцеловал ее в губы — жестко, требовательно, проталкивая язык, и она почувствовала вкус его утра — кислый, табачный, чужой. — А теперь оденься. Красиво оденься. Чтобы все мужики смотрели и завидовали.

Он встал, натянул штаны, застегнул ремень, и вышел в сени, насвистывая какой-то марш. Татьяна осталась лежать, глядя в потолок, считая трещины в штукатурке. Потом медленно села, спустила ноги на пол. В комнате пахло ими — потом, спермой, чужим телом.

Она надела то же темно-синее платье — другого не было. Волосы распустила, оставила распущенными — заплетать не было сил. Вышла в горницу.

Варя стояла у печи, помешивая что-то в чугунке. Увидела мать — и отвела взгляд. Слишком быстро. Слишком резко.

— Доброе утро, мам, — сказала Варя, не оборачиваясь. Голос ровный, но в нем звенела сталь.

— Доброе, дочка, — ответила Татьяна, и голос сорвался.

Вернер вернулся, сел за стол, хлопнул ладонью по столешнице.

— Жрать давай. Schnell.

Варя поставила перед ним миску с кашей, кусок хлеба, кружку молока. Он посмотрел на нее, прищурился, и Татьяна увидела, как его взгляд скользнул по фигуре дочери — по узким бедрам, по острому подбородку, по коротким волосам.

— А ты ничего, — сказал он. — Small. Но красивая. Мать пошла.

Варя застыла, сжав половник так, что побелели костяшки.

— Не трогай ее, — сказала Татьяна тихо, почти шепотом.

Вернер повернулся к ней, улыбнулся — медленно, хищно.

— Не буду, — сказал он. — Пока не буду. Если ты будешь хорошо себя вести. — он отправил ложку каши в рот, прожевал, запил молоком. — А теперь собирайся. Мы идем в деревню.

— Зачем?

— Показать тебя. — он встал, подошел к ней, взял за подбородок, повернул к свету. — Ты красивая женщина, Татьяна. Ты должна быть на виду. Пусть все знают, что капитан Вернер взял себе лучшую бабу в этой дыре.

Она молчала, глядя сквозь него.

— И надень что-нибудь с вырезом. — он отпустил ее, повернулся к Варе. — А ты сиди дома. Никуда не выходи. Если я узнаю, что ты шлялась по улице — пеняй на себя.

Он вышел во двор, крикнул что-то по-немецки солдатам. Те засмеялись.

Татьяна стояла посреди горницы, чувствуя, как мир сжимается до размеров этой комнаты, этого стола, этой каши, остывающей в миске. Варя подошла к ней, взяла за руку.

— Мам, — шепнула она. — Я не дам тебя в обиду. Я...

— Молчи, — оборвала Татьяна. — Молчи и делай, что он сказал. Ради бога, молчи.

Она высвободила руку, прошла в спальню, застыла перед зеркалом. В отражении стояла женщина с распущенными светлыми волосами, в темно-синем платье, с глазами, в которых не было жизни. Татьяна расстегнула верхние пуговицы, открывая грудь — глубокий вырез, белая кожа, веснушки на ключиах. Потом застегнула обратно. Потом снова расстегнула.

— Татьяна! — крикнул Вернер с улицы. — Komm! Быстро!

Она вышла. На крыльце стоял Вернер, рядом с ним двое солдат — молодые, с автоматами на груди. Они смотрели на нее, и в их взглядах было то же, что и у капитана — голод, оценка, собственничество.

— Geil, — сказал один из солдат, и оба заржали.

Вернер обернулся к ним, что-то резко сказал по-немецки — они притихли, но улыбки остались. Он взял Татьяну под руку — жест, который мог бы показаться галантным, если бы не сталь в его пальцах.

— Пошли, — сказал он. — Прогуляемся.

Они пошли по улице. Утро было серым, августовским, с запахом дыма и сырой земли. Из окон выглядывали соседи — кто-то прятался за занавесками, кто-то стоял на крыльце, глядя в землю. Коля, увидев их, замер с ведром в руках — ведро качнулось, вода плеснула через край.

Вернер шел медленно, явно наслаждаясь эффектом. Он останавливался, заговаривал с солдатами, которые чистили оружие у штаба, кивал местным, которые торопились убраться с дороги. Татьяна шла рядом, чувствуя, как взгляды впиваются в кожу — любопытные, осуждающие, сочувствующие.

— Смотри, — сказал Вернер, останавливаясь у колодца. — Соседи смотрят. Они думают: вот она, докторша, уже с немцем гуляет. Муж на фронте, а она...

Он не договорил, но смысл повис в воздухе, липкий и грязный.

— Зачем ты это делаешь? — спросила Татьяна тихо, глядя в воду колодца, в свое отражение, искаженное рябью.

— Затем, что могу, — ответил он просто. — Затем, что ты красивая. Затем, что я здесь хозяин. — он взял ее за подбородок, повернул к себе. — И затем, что тебе это нужно. Ты забыла, как это — когда мужчина берет тебя по-настоящему. Я напомню.

Он поцеловал ее — при всех, на улице, у колодца. Она стояла, не двигаясь, чувствуя его губы, его язык, его руки на своей талии. Где-то засвистели, кто-то кашлянул. Она закрыла глаза.

— Guten Morgen, Herr Hauptmann! — раздалось сзади.

Вернер оторвался от нее, обернулся. К ним подходил лейтенант Штайнер — легкий, пружинистый, с папкой под мышкой. Он окинул Татьяну быстрым взглядом и улыбнулся — остро, лисье.

— Und das ist also die rztin, — сказал он, разглядывая ее. — Die berhmte Tatjana. Я слышал о вас, Frau Doktor. Говорят, вы хороший врач.

— Была, — ответила Татьяна, не глядя на него.

— Была? — Штайнер засмеялся. — Nein, nein. Вы и сейчас врач. Вы будете лечить наших солдат. Капитан сказал? — он посмотрел на Вернера.

— Еще нет, — ответил Вернер. — Но скажет. Сегодня.

— Gut, — Штайнер кивнул. — У нас есть раненые. Послезавтра привезут. Frau Doktor будет очень занята. — он снова посмотрел на Татьяну, и в его взгляде мелькнуло что-то — не угроза, нет, скорее оценка. — Надеюсь, вы справитесь.

Он откозырял Вернеру и пошел дальше, насвистывая. Татьяна смотрела ему вслед, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Ее превращали в лагерную шлюху, которая будет лечить солдат, а по ночам — согревать капитана.

Вернер взял ее за руку, повел обратно к дому. По пути они встретили Елену — та несла ведро с водой, увидев их, замерла, поставила ведро на землю.

— Татьяна... — начала она, но осеклась, увидев Вернера.

— Здравствуйте, — сказал Вернер вежливо, но с той ледяной улыбкой, от которой кровь стыла в жилах. — Вы — соседка? Вдова?

Елена молчала, глядя на него в упор.

— Лейтенант Штайнер будет жить у вас, — продолжал Вернер. — Он хороший офицер. Вы будете довольны. — он сделал паузу. — Если будете послушной.

Елена перевела взгляд на Татьяну — быстрый, полный ужаса и понимания. Потом подняла ведро и пошла дальше, не оборачиваясь.

Вернер привел Татьяну домой, закрыл дверь, повернул ключ. В горнице было тихо — Варя сидела у окна, глядя на улицу. Услышав шаги, обернулась.

— Мам, — сказала она, и голос дрогнул.

— Иди в свою комнату, — приказал Вернер, не глядя на нее. — И не выходи, пока не позову.

Варя не двинулась. Она смотрела на мать, и в ее глазах горела ненависть — чистая, молодая, еще не сломленная.

— Варя, иди, — сказала Татьяна тихо.

Девушка встала, прошла мимо Вернера, задев его плечом — случайно или нарочно, Татьяна не поняла. Дверь в ее комнату закрылась с громким стуком.

Вернер повернулся к Татьяне, взял ее за талию, притянул к себе.

— Нервная у тебя дочка, — сказал он, касаясь губами ее шеи. — Но ничего. Обломается. — он провел рукой по ее груди, сжал. — А ты — молодец. Хорошо играешь. Продолжай в том же духе, и все будет хорошо.

Она стояла, глядя в стену, считая доски, гвозди, щели между ними. Его рука скользнула ниже, под подол платья, сжала бедро, потом ягодицу, грубо, собственнически.

— Сними платье, — сказал он. — Я хочу тебя. Сейчас.

Она не двинулась. Он дернул за ткань, и пуговицы разлетелись по полу — одна, вторая, третья. Платье упало к ногам, и она осталась в одной сорочке, тонкой, почти прозрачной. Он смотрел на нее, и его дыхание участилось.

— Schn, — выдохнул он. — Sehr schn.

Он толкнул ее к кровати, и она упала на спину, не успев выставить руки. Он навис сверху, расстегивая ремень, и она смотрела в потолок, считая трещины, которые уже выучила наизусть.

— Сегодня будет по-другому, — сказал он, стягивая штаны. — Сегодня ты будешь не молчать. Ты будешь кричать. Чтобы все слышали. Чтобы твоя дочка слышала.

Он вошел в нее резко, без предупреждения, и она закусила губу, чтобы не закричать. Но он схватил ее за челюсть, разжал зубы.

— Кричи, — сказал он. — Я сказал — кричи.

Он двигался внутри нее — жестко, глубоко, ритмично, и каждый толчок выбивал из нее звук — сдавленный, хриплый, похожий на всхлип. За стеной, в комнате Вари, что-то упало — разбилось.

Вернер засмеялся и ускорился.

— Слышишь? — прошептал он ей в ухо. — Она слушает. Она знает. Она все знает, Татьяна. Вопрос только — сколько она выдержит.

Он кончил быстро, с хриплым стоном, и рухнул на нее сверху, тяжелый, потный, удовлетворенный. Она лежала под ним, чувствуя, как его семя вытекает из нее, горячее и липкое, и думала о том, сколько еще таких дней впереди.

Он поднялся, натянул штаны, поправил ремень.

— Приведи себя в порядок, — сказал он. — Через час придет связной. Будут бумаги. Ты будешь переводить.

Он вышел, хлопнув дверью. Татьяна осталась лежать, глядя в потолок, считая трещины — раз, два, три, четыре — считая, чтобы не думать, чтобы не чувствовать, чтобы просто не сойти с ума.

Из комнаты Вари не доносилось ни звука.

Татьяна лежала неподвижно, чувствуя, как теплое вытекает из нее, впитывается в простыню. Она считала трещины в потолке — четырнадцать от двери до окна, три поперечных, одна разветвляется, как молния. Потолок не кончался. Жизнь не кончалась. Она села, и простыня прилипла к бедрам — мокрая, липкая, чужая.

В комнате Вари было тихо. Слишком тихо. Татьяна встала, подошла к двери, прижалась ухом к щели между досками. Ни всхлипа, ни дыхания — только тишина, глухая, как вата. Она постучала — раз, другой. Тишина. Она толкнула дверь — заперто.

— Варя, — сказала она шепотом. — Варенька, открой.

Ни звука. Татьяна прислонилась лбом к двери, закрыла глаза. За дверью, в полуметре от нее, ее дочь — живая, но недоступная, запертая в своей комнате, как в клетке, которую Татьяна сама построила вокруг них обеих.

Снаружи послышались голоса — немецкая речь, резкая, гортанная, чужая. Татьяна отшатнулась от двери, натянула сорочку, запахнула халат. Волосы падали на плечи спутанными прядями, пахли потом и чужим семенем, и она сгребла их в кулак, скрутила в узел на затылке — туго, до боли, чтобы не думать.

Вернер вошел в горницу вместе с лейтенантом Штайнером. Штайнер нес стопку бумаг и карту, развернутую в руках. Увидев Татьяну, он остановился, окинулее взглядом — быстрым, цепким, лисьим — и улыбнулся одними уголками губ.

— Das ist sie? — спросил он по-немецки, не сводя с нее глаз. — Die rztin? Schn, wirklich schn. Hast du Geschmack, Werner.

Вернер усмехнулся в ответ, подошел к столу, жестом приказал Татьяне подойти.

— Садись, — сказал он по-русски, с тем же тяжелым акцентом. — Будем работать. Ты — переводчик.

Она села, сложив руки на коленях, стараясь не смотреть на Штайнера. Но он сел напротив, развернул карту, и его колено коснулось ее колена под столом — случайно или нарочно, она не поняла, но не отодвинулась. Не посмела.

— Здесь, — Вернер ткнул пальцем в карту. — Деревня. Тут — перекресток. Тут — мост. Нам нужно знать, где дороги, где болота. Местные знают. Ты будешь спрашивать.

Она кивнула. Штайнер подвинул бумаги — список фамилий, названия деревень, какие-то цифры. Его пальцы задержались на краю листа, когда он передавал его Татьяне, и она почувствовала тепло его кожи — сухой, горячей.

— Sie hat schne Hnde, — сказал Штайнер по-немецки, глядя на ее пальцы, сжимающие бумагу. — Weiche Hnde. Nicht wie unsere Buerinnen.

Вернер хмыкнул, бросил быстрый взгляд на ее руки.

— Она врач, — ответил он по-немецки. — Руки бережет. И не только руки.

Они засмеялись — коротко, понимающе. Татьяна смотрела в бумаги, не видя букв. Под столом колено Штайнера снова коснулось ее — на этот раз плотнее, настойчивее, и она замерла, не дыша.

— Читай, — сказал Вернер, переходя на русский. — Вслух. Медленно.

Она начала читать — немецкие фамилии, названия деревень, цифры, и ее голос звучал чужим, ровным, механическим. Штайнер смотрел на ее губы, когда она произносила слова, и его взгляд был тяжелым, влажным, раздевающим.

— Schn spricht sie, — сказал он Вернеру, не отрывая глаз от ее рта. — Fast wie eine Deutsche. Was noch kann sie machen?

Вернер усмехнулся, откинулся на спинку стула.

— Всё, — сказал он по-русски, глядя на Татьяну. — Она все умеет. Правда, Татьяна?

Она молчала, сжимая бумагу так, что пальцы побелели. Под столом рука Штайнера легла ей на колено — легкая, почти невесомая, но от этого прикосновения по коже побежали мурашки, и между ног стало влажно — снова, опять, от стыда и страха и чего-то темного, что она не хотела признавать.

— Продолжай, — сказал Вернер, и его голос был ровным, как лезвие. — Читай.

Она читала, а рука Штайнера ползла выше, под подол халата, по голому бедру, горячая и сухая, и она чувствовала каждую линию на его ладони, каждый шрам, каждую мозоль — и заставляла себя читать, не останавливаться, потому что если остановится — он победит, она проиграет, она сломается.

— Genug, — сказал Вернер, когда она закончила страницу. — Хватит. Принеси воды.

Она встала, и рука Штайнера упала с ее колена, но он не убрал ее — просто опустил, провел пальцем по внутренней стороне бедра, на мгновение задержался, и она почувствовала, как под его пальцами кожа покрывается гусиной кожей. Она вышла в сени, оперлась руками о столб, и ее трясло — мелко, противно, как в лихорадке.

Вернулась с кувшином воды. Вернер и Штайнер о чем-то переговаривались по-немецки — быстро, не для нее. Она поставила кружки на стол, налила, и Штайнер взял кружку, коснувшись ее пальцев. Она отдернула руку, и он засмеялся — тихо, довольно.

— Дикая, — сказал он по-русски, коверкая слова. — Как кобыла. Но объездить можно. Ja?

Вернер посмотрел на Татьяну поверх кружки, и в его глазах было что-то — не ревность, нет, собственничество. Он не любил, когда трогали его вещи.

— Она моя, — сказал он по-немецки, без улыбки. — Не забывайся, Штайнер.

Штайнер поднял руки, изображая капитуляцию, но его глаза смеялись.

— Natrlich, mein Kapitn. Я только смотрю. Смотреть не запрещено?

Вернер допил воду, встал, подошел к Татьяне, взял ее за подбородок, повернул к себе. Его пальцы были холодными от воды, и она почувствовала, как капля скользнула по ее шее, вниз, за ворот халата.

— Ты сегодня хорошо работаешь, — сказал он тихо, так, чтобы Штайнер не слышал. — Хорошо читаешь. Хорошо молчишь. — он провел большим пальцем по ее нижней губе, надавил. — Вечером получишь награду.

Он отпустил ее, повернулся к Штайнеру. <p— Идем. Посмотрим, что там с мостом.</p>

Они вышли, оставив дверь открытой. Татьяна стояла посреди горницы, сжимая край стола, и ее пальцы дрожали. Зубы стучали, хотя в комнате было тепло. Она подошла к двери закрыть, и увидела во дворе Штайнера, который обернулся, поймал ее взгляд и подмигнул — быстро, нагло, как мальчишка, который знает, что его не накажут.

Она захлопнула дверь, повернула ключ. Прислонилась спиной к косяку, закрыла глаза, и в темноте под веками увидела его пальцы — белые от напряжения, когда он держал бумаги, его глаза, его улыбку.

Из комнаты Вари донесся звук — скрип половицы. Татьяна открыла глаза, подошла к двери дочери.

— Варя, — сказала она шепотом. — Открой, пожалуйста.

Молчание. Потом — тихий, сдавленный голос:

— Я его ненавижу.

— Я знаю, — сказала Татьяна, и ее голос сорвался. — Я знаю, девочка моя.

— И тебя ненавижу.

Тишина повисла между ними, плотная, как стена. Татьяна стояла у двери, не в силах пошевелиться, и считала удары своего сердца — один, два, три — пока не сбилась со счета.