Коля влетел во двор так, словно за ним гнались — рубаха выбилась из штанов, лицо красное, уши горят алым, как два флага. Он запнулся о порожек, едва не упал, ухватился за косяк и выдохнул, срываясь на мальчишеский фальцет:

— Теть Тань! Теть Тань! Идут! Уже близко!

Татьяна вышла на крыльцо, вытирая руки о халат — она как раз замешивала тесто, пальцы до сих пор в муке, белой коркой облепило до локтей. Она не побежала, не ахнула. Только замерла на мгновение, глядя поверх Колиной головы, туда, где за околицей поднимался столб пыли. Далеко еще. Но уже видно.

— Давно? — спросила она ровно, и голос не дрогнул.

— Только что... я на вышку лазил, оттуда видать... — Коля глотнул воздух, утер рукавом пот со лба. — Они по большаку идут, колонной. Танки, грузовики... много их, теть Тань.

Татьяна кивнула. Посмотрела на свои руки — мука, белая, как известяк.. Медленно вытерла их о халат, раз, другой, будто это помогало собраться с мыслями. Варя выскочила из дома следом, на ходу застегивая перешитую отцовскую рубаху, худые запястья мелькнули из подвернутых рукавов.

— Мам?

— Помоги мне снять белье с веревки, — сказала Татьяна, не оборачиваясь. — И икону с божницы убери. Незачем им на это смотреть.

Варя хотела что-то сказать, но осеклась — мать говорила тем особенным, ровным тоном, каким отдавала распоряжения во время операций, когда рука не должна дрогнуть. Она кивнула и метнулась к веревке, срывая выстиранные простыни, комкая их в охапку.

Татьяна спустилась с крыльца, шагнула к калитке. Елена стояла там — застывшая, как изваяние, пальцы вцепились в фартук так, что костяшки побелели. Она смотрела на дорогу, и в серых глазах плескался тот же холодный ужас, что Татьяна чувствовала у себя под ложечкой — тяжелый, тошнотворный ком.

— Елена, — позвала Татьяна тихо.

Та вздрогнула, обернулась, но руки не разжала.

— Заходи в дом, Коля, — сказала Татьяна, беря соседку за локоть, теплый, живой, человеческий. — Дверь запри. И сидите тихо, пока не уляжется.

— А если они... — начал Коля, но осекся.

— Ничего не будет, — отрезала Татьяна. — Мы мирные люди. Врач я. Кому нужны неприятности с врачом?

Она сказала это бодро, даже с усмешкой, но Коля видел, как дрожит ее рука, сжимающая локоть Елены. Видел, как мать Вари дышит — часто, неглубоко, как перед сложной операцией, когда решаются минуты и нельзя ошибиться.

— Идём, — Елена наконец разжала пальцы, и фартук остался мятым, навсегда помятым. Она взяла Колю за плечо, повела в дом, и дверь за ними закрылась — не хлопнула, а тихо, осторожно щелкнула засовом.

Татьяна стояла одна посреди двора, и пыль с дороги уже долетала до нее — горькая, сухая, чужая. Солнце садилось за крыши, длинные тени от деревьев выползали на землю, черные, как провалы. Где-то за околицей взревел мотор, и звук этот разорвал тишину вечера, будто ножом по живому.

Варя подошла с охапкой белья, прижалась к матери плечом — острое девичье плечо, еще пахнущее мылом и молодостью.

— Мам, я боюсь, — сказала она шепотом, впервые за долгие недели признавая это вслух.

Татьяна обняла ее, прижала к себе, чувствуя, как дочь дрожит — крупно, неудержимо, как в лихорадке. Она провела ладонью по коротким Вариным волосам, пахнущим ветром и полынью.

— Я тоже, — ответила она тихо. — Но мы справимся. Мы всегда справлялись.

Грохот нарастал — лязг гусениц, рев моторов, гортанные выкрики на чужом языке. Первый танк показался из-за поворота, серый, с крестом на броне, и тень от него поползла по земле, черная, тяжелая, пожирающая свет.

Татьяна смотрела, как они входят в их село — колонна пыли, стали и чужой воли, и ладонь ее лежала на Вариной голове, защищая, хотя чем она могла защитить?

— Заходи в дом, — сказала она тихо, но твердо. — Спрячься в спальне. И чтобы я тебя не видела, пока не скажу.

— Мам...

— Варя. Сейчас же.

Варя поджала губы, но послушалась — скользнула в дом, прикрыла дверь. Татьяна осталась стоять на крыльце, высокая, статная, светлые волосы выбились из косы и золотились в закатном солнце. Она скрестила руки на груди и ждала.

Первые грузовики остановились на площади — солдаты начали выпрыгивать из кузовов, громко переговариваясь, смеясь. Офицер в фуражке, с планшетом в руках, оглядывал дома, тыча пальцем — этот, этот, этот. И Татьяна поняла, что сейчас решится, где они будут жить, в чьих домах поставят сапоги на чисто вымытые полы.

Она видела, как двое направились к дому Елены — молодой лейтенант с лисьим лицом, зеленые глаза блестят в сумерках, и солдат с винтовкой за спиной. Она слышала, как стукнула калитка, как лейтенант сказал что-то по-немецки, и голос у него был быстрый, напористый, как у человека, привыкшего получать то, что хочет.

Татьяна сжала губы. К дому Елены. К Коле. Господи, помилуй.

К ее собственной калитке шагнул другой — высокий, широкоплечий, с седыми, почти белыми волосами, зачесанными назад. Форма сидела на нем как влитая, фуражка с высокой тульей, сапоги начищены до блеска, хотя пыль уже осела на голенищах серым налетом. Он шел не торопясь, вразвалочку, будто вышел на вечернюю прогулку, и от этой неторопливости становилось еще страшнее.

Он остановился в двух шагах от крыльца, поднял голову, и Татьяна встретилась с ним взглядом: холодные голубые глаза смотрели на нее оценивающе, спокойно, без тени смущения. Он рассматривал ее так же, как рассматривал дома на площади — прикидывая, что можно взять, что оставить, куда повесить свою шинель.

— Frau Doktor? — спросил он с сильным акцентом, но чисто, правильно выговаривая слова.

Татьяна кивнула, не разжимая губ.

Капитан улыбнулся — одними уголками губ, без тепла. Он шагнул на крыльцо, и Татьяна отступила назад, впуская его в дом, хотя каждая клетка тела кричала: не пускай, не пускай, не пускай.

— Вы позволите? — спросил он, уже перешагивая порог, и вопрос прозвучал как формальность, как насмешка над самим словом «позволение».

Он вошел в прихожую и остановился, оглядываясь — неторопливо, внимательно, как хозяин, оценивающий новое жилье. Снял фуражку, повесил на гвоздь у двери — тот самый, где еще два месяца назад висела Колина кепка. Татьяна смотрела на это и чувствовала, как внутри затягивается узел, холодный и тугой.

— Хороший дом, — сказал капитан по-немецки и повернулся к ней. — Большой. Чисто. Вы хорошо смотрите за хозяйством, Frau Doktor.

Татьяна промолчала. Сцепила руки перед собой, чтобы он не видел, как они дрожат.

— Я буду жить в этой комнате, — он указал на спальню хозяев, ту самую, где Татьяна спала два месяца одна, где на подушке еще хранился запах Колиного одеколона. — Вы освободите ее сегодня.

— Это наша спальня, — сказала Татьяна, и голос ее дрогнул.

Капитан поднял бровь, словно удивившись, что она вообще открыла рот. Он шагнул к ней — один шаг, другой, и Татьяна оказалась прижата спиной к стене, а он стоял так близко, что она чувствовала запах его одеколона — резкий, чужой, мужской запах, от которого перехватывало дыхание.

— Ваша спальня была, — сказал он тихо, почти ласково, и его взгляд опустился ниже лица — скользнул по шее, по груди, скрытой под халатом, и задержался. — Теперь она моя. Вы будете спать где-нибудь в другой комнате. Или с дочерью. Мне все равно.

Татьяна смотрела в его глаза — холодные, прозрачные, как льдинки, — и не могла отвести взгляд. Он улыбнулся, и на этот раз улыбка была шире, открывая ровные белые зубы.

— Красивая женщина, — сказал он задумчиво, словно размышляя вслух. — И дочь у вас красивая. Я видел ее во дворе. Худенькая, как мальчишка, но глаза... у нее глаза матери.

Его рука поднялась, и Татьяна замерла, когда его пальцы коснулись ее волос — выбившейся пряди, упавшей на плечо. Он взял прядь, растер между пальцами, словно пробуя на ощупь.

— Светлые, как лен, — сказал он. — У моей матери были такие же. В Гамбурге, давно.

Он говорил это тихо, почти мечтательно, и от этой тихой интимности становилось еще страшнее, чем если бы он кричал. Татьяна стояла не дыша, чувствуя, как его пальцы перебирают ее волосы, и внутри все оборвалось и провалилось в ледяную пустоту.

— Капитан Вернер, — сказала она, и голос ее прозвучал чужо, глухо, — вы пришли жить или...

— И жить, и пользоваться гостеприимством, — перебил он, и его рука скользнула с ее волос на плечо — через ткань халата она чувствовала жар его ладони. — И, возможно, немножко радоваться жизни. Война — это скучно, Frau Doktor. Солдатам нужен отдых.

Его пальцы сжали ее плечо — чуть сильнее, чем нужно, обозначая границу. Татьяна дернулась, пытаясь отстраниться, но он не отпустил, удерживая ее на месте с легкой, почти небрежной силой.

— Не надо, — сказала она тихо.

— Чего не надо? — его бровь снова поднялась, и в голубых глазах мелькнуло что-то опасное, веселое. — Я ничего не делаю, Frau Doktor. Я просто знакомлюсь с хозяйкой дома. Это вежливость.

Он отпустил ее так же внезапно, как взял, и отступил на шаг, поправляя воротник.

— Приготовьте ужин. Через час я буду есть. И постель — чистую, свежую. Можете постелить ту самую простыню, что сушилась во дворе. Она пахнет солнцем.

Он говорил это уже через плечо, направляясь в комнату, и Татьяна слышала, как он насвистывает — какой-то мотив, легкий, почти веселый, как будто он приехал на курорт, а не в захваченное село.

Она стояла у стены, прижимая ладони к груди, чувствуя, как сердце колотится о ребра, и думала: «Коля, Коля, где ты? Что мне делать?». Но вместо ответа — только тихий свист из спальни, чужой запах в прихожей, и на гвозде — офицерская фуражка с высокой тульей.

Из кухни выглянула Варя. Лицо бледное, глаза огромные, темные на бледном лице.

— Мам? — шепотом.

Татьяна подняла голову, выпрямилась, провела ладонью по лицу — щека горела там, где его пальцы коснулись кожи.

— Все хорошо, — сказала она, и голос прозвучал ровно, почти спокойно. — Помоги мне с ужином. Слышала? Ему нужно все свежее.

— Мам, он трогал тебя, — сказала Варя, и в голосе ее звякнула сталь. — Я видела.

Татьяна шагнула к ней, взяла за плечи, встряхнула — слегка, но достаточно, чтобы Варя замолчала.

— Ничего не было. Он проверял, кто здесь главный. Вот и все. А теперь — марш на кухню. И чтобы я не слышала от тебя ни слова, пока он здесь.

Варя сжала губы, хотела что-то сказать, но встретилась взглядом с матерью — и осеклась. В глазах Татьяны было что-то такое, отчего у Вари похолодело внутри: не страх, не злость, а пустота. Та пустота, которая появляется, когда человек принимает решение, о котором никто не узнает.

Варя кивнула и ушла в кухню. Татьяна постояла еще минуту, глядя на закрытую дверь спальни, за которой возился капитан — скрипели половицы, звенела пряжка ремня, брошенного на стул. Она провела рукой по волосам — там, где он трогал, кожа все еще помнила прикосновение его пальцев, и это было хуже, чем боль.

— Mutter und Tochter, — донеслось из-за двери, и Татьяна вздрогнула от его голоса. — Wen habe ich da bekommen? Zwei Frauen... das wird ein Vergngen.

Она не поняла всех слов, но тон — ленивый, предвкушающий, почти сладострастный — сказал ей все, что нужно было знать.

Татьяна зажмурилась на секунду, глубоко вздохнула и пошла на кухню. Варя уже стояла у плиты, нарезала картошку — быстро, зло, чуть не порезавшись, и Татьяна взяла у нее нож, выдохнув:

— Давай я. У тебя руки дрожат.

— У меня не дрожат, — огрызнулась Варя, но нож отдала.

Они работали молча — мать резала овощи, дочь чистила лук и вытирала глаза тыльной стороной ладони. За окном уже стемнело, и в кухне горела только одна лампа — желтый круг света выхватывал из темноты их руки и лица, все остальное тонуло в тени.

Татьяна резала хлеб, когда дверь скрипнула, и в кухню вошел капитан. Он переоделся в рубашку без кителя — белая, свежая, ворот расстегнут, видна шея с кадыком и светлые волосы на груди. Он прошел к столу, сел, развалившись на стуле, и смотрел, как они готовят.

— Вкусно пахнет, — сказал он по-русски, коверкая слова. — Что готовите?

— Суп, — коротко ответила Татьяна, не оборачиваясь. — Картошка с мясом.

— Мясо? — он усмехнулся. — У вас есть мясо? Вся деревня голодает, а у вас есть мясо.

— Курица, — сказала Татьяна, чувствуя, как закипает злость, и заставляя себя говорить ровно. — Своя, из сарая.

— Хорошая хозяйка, — одобрительно сказал капитан, и в голосе его слышалась улыбка. — И дочь — помощница. Красивая семья. Где муж?

Тишина повисла в кухне — тяжелая, липкая. Татьяна замерла с ножом в руке, и Варя перестала дышать.

— На фронте, — сказала Татьяна после паузы. — С начала войны.

— Ага, — капитан понимающе кивнул. — Воюет. Против нас. Значит, враг.

Он произнес это слово с особенным удовольствием — «враг», растягивая гласные, как пробуя на вкус. Татьяна не обернулась, но чувствовала его взгляд на своей спине — тяжелый, раздевающий, проходящий по позвоночнику, по ягодицам, по ногам.

— Но враг — это муж, — продолжил капитан задумчиво. — А жена — это женщина. Женщинам не обязательно быть врагами. Женщины могут быть... дружественными.

Он встал и подошел к плите — встал так близко, что Татьяна чувствовала его тепло, его дыхание на своей шее. Она не оборачивалась, продолжая резать морковь, но пальцы уже не слушались, и нож дважды скользнул по пальцу, не поранив, но предупредив.

— Отойдите, — сказала она глухо. — Я готовлю.

— Я смотрю, — ответил он и наклонился к ее уху — так низко, что его губы почти коснулись ее уха, и Татьяна почувствовала его дыхание, горячее, влажное, с запахом табака. — Красивая шея. У вас, славянок, всегда красивые шеи. И груди, — его рука легла ей на талию, скользнула вверх, и Татьяна дернулась, отшатнувшись, ударившись спиной о плиту.

— Руки убрал, — сказала она, и в голосе ее звякнул металл — тот самый тон, каким она говорила с пьяными солдатами в медпункте, когда они начинали буянить.

Капитан замер. Посмотрел на нее — удивленно, словно кошка, на которую зашипела мышь. И медленно, очень медленно опустил руку.

— Огонь, — сказал он с уважением. — Это хорошо. Мне нравятся женщины с огнем. Скучных женщин — скучно брать.

Он повернулся и пошел к выходу, бросив через плечо:

— Через полчаса накрывайте на стол. Я есть хочу. И дочь пусть сидит в своей комнате. Я хочу ужинать с хозяйкой. Наедине.

Дверь за ним закрылась, и Татьяна медленно выдохнула, чувствуя, как дрожат колени. Варя подскочила к ней, схватила за руку:

— Мам, я не уйду. Я останусь. Ты слышала, что он сказал? Он...

— Варя, — Татьяна повернулась к ней, взяла ее лицо в ладони, посмотрела в глаза. — Ты пойдешь в чулан, за бочками, где мы прятали муку. Там есть щель — ты увидишь стол. Ты будешь сидеть там и смотреть. И если он сделает что-то... если я крикну — ты выскочишь на улицу и побежишь к Елене, к Коле, к кому угодно. Поняла?

— Мам, я не могу...

— Можешь, — оборвала Татьяна. — Ты моя дочь. Ты все можешь.

Она поцеловала ее в лоб — быстро, сухо, как целуют перед операцией, когда не знают, увидятся ли снова, — и отпустила. Варя стояла, кусая губы, и в глазах ее блестели слезы, которые она не позволяла себе пролить.

— И не высовывайся, — добавила Татьяна тихо. — Что бы ты ни увидела. Что бы ни услышала. Ты сидишь тихо, как мышь. Обещай мне.

Варя молчала долгую секунду. Потом кивнула — один раз, резко, и скользнула в чулан, за бочки, в темноту.

Татьяна осталась одна. Сняла фартук, повесила на крючок, провела ладонями по волосам, собирая их в узел — выше, туже, чтобы шея осталась открытой, чтобы он видел: она не боится. Поправила вырезхалата — не закрывая, не открывая, оставляя как есть. Вдохнула. Выдохнула.

И начала накрывать на стол.

Татьяна расставила тарелки — глиняные, с синим ободком, бережно достала из буфета, куда складывала «для гостей». Гости теперь были такие. Она поставила графин с мутной самогонкой, которую берегла для мужа, — Коля любил пропустить рюмку после бани. Теперь это пойдет немцу. Она налила себе в стакан воды, выпила залпом, чувствуя, как дрожит рука. В чулане было тихо — Варя сидела за бочками, не дышала.

Дверь открылась без стука. Капитан вошел, и с ним в кухню втянулся запах одеколона и табака. Он сел за стол, не спрашивая, развалился на стуле, положил локти на скатерть — ту самую, кружевную, которую Татьяна вышивала зимами, сидя у печки.

— Водка? — он кивнул на графин. — Хорошо. Наливай.

Татьяна налила ему полный стакан, себе — четверть. Он посмотрел на ее стакан и усмехнулся:

— Мало. Лей полный. Ты будешь пить со мной.

— Я не пью, — сказала она ровно.

— Теперь будешь. — он взял графин и сам долил ей до краев, пролив немного на скатерть. — Пей, — он поднял свой стакан, глядя на нее поверх края. — За знакомство. За то, что мы теперь соседи. За то, что ты будешь хорошей хозяйкой.

Он выпил одним глотком, не поморщившись, и поставил стакан на стол. Татьяна поднесла свой ко рту — самогон обжег губы, горло, ударил в нос. Она сделала глоток, закашлялась, поставила стакан.

— Пей до дна, — сказал капитан, не повышая голоса. — Я сказал — за знакомство.

Она допила, чувствуя, как тепло разливается по груди, как расслабляются плечи, как немеют кончики пальцев. Она ненавидела это тепло — оно делало ее слабее.

— Хорошо, — он одобрительно кивнул и потянулся за хлебом. Его пальцы — крупные, с коротко стриженными ногтями — взяли ломоть, отломили кусок, макнули в соль. — Ешь. Ты бледная. Я хочу, чтобы ты была румяной. Как яблоко.

Татьяна взяла хлеб, откусила маленький кусочек, жевала, чувствуя, как во рту крошится мякоть. Капитан ел жадно, но аккуратно — хлеб, мясо, соленые огурцы, запивая самогоном. Между глотками он смотрел на нее — не отрываясь, раздевая глазами. Взгляд его скользил по ее лицу, по шее, опускался к вырезу халата, где угадывалась грудь, и она чувствовала, как под этим взглядом кожа покрывается мурашками — не от холода.

— Ты красивая, — сказал он, облизывая пальцы. — Муж — дурак. Оставил такую женщину. Я бы не оставил.

Татьяна молчала, глядя в тарелку.

— Он тебя такую брал? — продолжал капитан, наклонив голову. — Или ты при нем другая была? При муже — скромная, правильная. А без мужа — кто ты теперь?

— Я врач, — ответила Татьяна, поднимая глаза. — Я лечу людей. Это не меняется.

— Ах, врач, — он усмехнулся, и усмешка была нехорошей. — Врач. Значит, ты знаешь тело. Все его части. Знаешь, где болит, где щекотно, где сладко. — Он облизнул губы. — Это полезное знание.

Он встал, обошел стол и сел рядом с ней — так близко, что его колено уперлось в ее бедро. Татьяна отодвинулась, но стул уперся в стену — некуда было бежать. Он наклонился к ней, взял прядь ее волос, выбившуюся из узла, и намотал на палец — медленно, словно пробуя на ощупь.

— Мягкие, — сказал он. — Светлые. У моей жены были такие же. До войны.

— Были? — спросила Татьяна, не подумав, и тут же пожалела.

— Были, — он пожал плечами. — Теперь нет. Бомба. Или погибла. Я не знаю. Я давно не писал.

Он говорил об этом так, будто речь шла о сломанной вещи — без горечи, без тоски, просто факт. Это было страшнее, чем если бы он закричал или заплакал. Он был пустым внутри — и от этого опасным вдвойне.

— Не смотри на меня так, — он перехватил ее взгляд и улыбнулся — уголками губ, одними губами, без глаз. — Я не зверь. Я солдат. Я выполняю приказы. Но здесь, в этом доме, я просто мужчина. А ты — женщина. Мы можем жить мирно. Ты — мой дом, я — твоя защита. Так ведь лучше, чем воевать?

— Я не воюю, — тихо сказала Татьяна. — Я врач.

— Вот именно. — его рука легла ей на колено — через ткань платья, тяжелая, горячая. — Врач. Ты лечишь. А я — я устал. У меня болят плечи. Шея. Спина. — он сжал ее колено, чуть массируя. — Ты можешь полечить меня. Прямо сейчас.

Татьяна замерла. Его пальцы ползли выше, под платье, по голому бедру — она чувствовала мозолистую кожу, тепло, медленное, уверенное движение. Она сжала ноги, но он раздвинул их легким движением колена.

— Не надо, — сказала она, и голос ее дрогнул.

— Надо, — ответил он, не останавливаясь. — Я хочу, чтобы ты привыкала. Чтобы ты знала — это будет. Не сегодня. Не сейчас. Но будет. Ты умная женщина, ты понимаешь. Я могу взять тебя силой. Сейчас. Прямо здесь, на этом столе, пока твоя дочь... — он сделал паузу, и Татьяна почувствовала, как леденеет внутри, —. ..пока твоя дочь спит в своей комнате. Но я не хочу. Я хочу, чтобы ты сама захотела. Чтобы ты пришла ко мне. Сама.

Он убрал руку, встал, поправил ремень. Посмотрел на нее сверху — она сидела, вжавшись в стул, сжав руки в кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Я даю тебе время до завтра, — сказал он. — Подумай. Завтра вечером я приду снова. И если ты не будешь готова — я прикажу лейтенанту Штайнеру переселиться к твоей соседке Елене. А сам останусь здесь. Навсегда. И будет не так мягко.

Он повернулся и вышел, оставив дверь открытой. В коридоре он остановился и сказал что-то по-немецки — коротко, резко. Ответил ему другой голос — моложе, насмешливый. Потом шаги стихли.

Татьяна сидела неподвижно. Перед ней стояла тарелка с недоеденным мясом, графин с самогоном, ополовиненный. Скатерть была залита — желтое пятно расползалось по кружеву, как клякса. Она смотрела на это пятно и не могла пошевелиться.

Из чулана донесся шорох. Варя вылезла из-за бочек, бледная, с белыми губами, сжатыми в нитку. Она подошла к матери, опустилась на колени рядом, взяла ее руки — холодные, безжизненные.

— Мам, — сказала она шепотом. — Я все слышала. Я убью его.

Татьяна посмотрела на дочь — долго, не мигая. И вдруг улыбнулась — той улыбкой, от которой у Вари сжалось сердце, потому что улыбка была не живая, а механическая, натянутая на лицо как маска.

— Нет, Варя, — сказала она тихо. — Ты будешь жить. А я — я врач. Я лечу. Даже если рана — это я. Я справлюсь.

Она поднялась, взяла графин, налила себе полный стакан и выпила залпом — не поморщившись, не закусывая. Поставила стакан на стол.

— Иди спать, — сказала она. — Завтра будет трудный день.

Варя стояла, глядя на мать, и впервые в жизни не знала, что сказать. В доме было тихо. Где-то за стеной заиграла гармошка — один из солдат наигрывал мелодию, чужую, нездешнюю. В окно билась ночная бабочка, глухо ударяясь о стекло, снова и снова, и не могла улететь.

Варя не ушла. Она стояла в дверях кухни, вжавшись плечом в косяк, и смотрела, как мать наливает себе еще — третью рюмку, четвертую, не считая. Самогон плескался в стакане, и Татьяна пила его как воду, не чувствуя вкуса, только тепло, которое разливалось внутри, притупляя страх.

— Мам, хватит, — сказала Варя тихо.

Татьяна не ответила. Она стояла у стола, опершись на него ладонями, и смотрела в одну точку — на желтое пятно на скатерти, которое расползалось, впитываясь в кружево. Пальцы ее дрожали, и она сжимала край стола, чтобы скрыть эту дрожь, но Варя видела всё.

— Ты слышала, что он сказал? — спросила Татьяна, не оборачиваясь. Голос ее был ровным, почти спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась трещина. — До завтра. У меня есть время до завтра.

— И что ты решила?

Татьяна повернулась. В глазах ее стояли слезы, но она не плакала — только смотрела на дочь, и взгляд этот был страшнее любых рыданий.

— А что я могу решить? — спросила она, и голос ее дрогнул. — Он сказал — если я не приду сама, он прикажет этому лейтенанту переселиться к Елене. И останется здесь. Навсегда. Ты понимаешь, что это значит? Он будет жить в нашем доме. Спать в нашей постели. Есть за нашим столом. И каждый день, каждый вечер, каждую ночь он будет приходить ко мне. Или к тебе.

Варя побледнела так, что веснушки на носу стали видны отчетливее, как россыпь темных точек на белой бумаге.

— Он не тронет меня, — сказала она, но голос ее предательски дрогнул. — Я не дамся.

— Варя, — Татьяна подошла к ней, взяла ее лицо в ладони — теплые, пахнущие йодом и самогоном. — Ты не понимаешь. Они могут всё. Они — власть. Если он захочет, он возьмет тебя силой, а меня заставит смотреть. Или наоборот. И никто не придет на помощь, потому что некому. Коля — мальчишка, Елена — вдова. Мужики на фронте. Мы одни.

— Тогда убей его, — выдохнула Варя. — Ночью, пока спит. У меня есть скальпель. Я умею.

Татьяна покачала головой.

— И что потом? Расстрел. Тебя — первой. Меня — за компанию. А может, и Колю с Еленой заодно, чтобы свидетелей не оставить. — Она провела большим пальцем по щеке дочери, стирая невидимую слезу. — Нет, Варя. Мы будем играть по его правилам. Пока не придут наши.

— А если не придут?

— Придут, — сказала Татьяна, и в голосе ее прозвучала такая уверенность, что Варя на мгновение поверила. — Коля вернется. Он обещал.

Она отпустила лицо дочери и отошла к окну. За стеклом было темно — августовская ночь, теплая, липкая, с запахом пыли и увядающей зелени. Где-то вдалеке играла гармошка — та же чужая мелодия, и теперь к ней примешивался смех, грубый, мужской, пьяный.

— Иди спать, — сказала Татьяна, не оборачиваясь. — Завтра будет трудный день.

— Я не оставлю тебя одну.

— Я не одна. Я с тобой. А ты со мной. Мы справимся.

Варя не двинулась с места. Она стояла в дверях, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, и смотрела на мать — на ее прямую спину, на светлые волосы, выбившиеся из узла, на руки, которые безвольно висели вдоль тела. Татьяна казалась ей сейчас не матерью, а незнакомкой — чужой женщиной, которую загнали в угол, и которая ищет выход там, где его нет.

— Мам, — сказала Варя шепотом. — Я люблю тебя.

Татьяна вздрогнула. Повернулась. И впервые за весь вечер улыбнулась — не той механической, натянутой улыбкой, а настоящей, теплой, той, от которой у Вари всегда щемило сердце.

— И я тебя, дочка. А теперь — спать.

Варя ушла. Татьяна слышала, как скрипнула дверь ее комнаты, как щелкнул засов — Варя заперлась изнутри, хотя замок был хлипкий, и один удар плечом вынес бы его. Но это было ее право — чувствовать себя в безопасности хотя бы одну ночь.

Татьяна осталась одна. Она подошла к столу, взяла графин, налила еще — рука уже не дрожала, только пальцы были холодными, как лед. Она выпила, поставила стакан и посмотрела на икону в углу — ту, что Варя спрятала в чулан, но мать достала обратно, пока дочь не видела. Николай перед уходом повесил ее сам, сказал: "Это теперь твой оберег. Пока она здесь — я вернусь".

— Коля, — прошептала Татьяна, глядя на темный лик, который почти не различала в полумраке. — Коля, где ты? Я не знаю, что делать. Я боюсь. Я так боюсь, что он тронет Варю. Я лучше сама лягу под него, чем позволю ему прикоснуться к ней. Ты слышишь? Я лучше умру, чем отдам ее.

Икона молчала. Только лампадка, зажженная Варькой перед тем, как спрятать образ, теплилась красным огоньком, и тени плясали по стенам, как живые.

Татьяна вздохнула, вытерла глаза ладонью и начала убирать со стола. Тарелки, вилки, ополовиненный графин. Она собрала остатки еды в миску — завтра отдаст курам, мясо, которое не ела, завернула в тряпицу и убрала в погреб. Руки двигались механически, тело помнило, что надо делать, даже когда голова была занята другим.

Она мыла посуду, когда услышала шаги на крыльце. Тяжелые, уверенные, не солдатские — офицерские. Сердце пропустило удар. Татьяна замерла, держа в руках мокрую тарелку, и прислушалась. Шаги остановились за дверью. Потом раздался стук — короткий, резкий.

— Открой, — сказал голос капитана. — Я забыл портсигар.

Татьяна вытерла руки о фартук, подошла к двери, отодвинула засов. Капитан стоял на пороге, освещенный луной, — высокая фигура в расстегнутом кителе, с портсигаром в руке. Он не вошел, только смотрел на нее, и в лунном свете его глаза казались почти белыми, прозрачными, как у слепого.

— Я не помешал? — спросил он, и в голосе его звучала насмешка.

— Нет, — ответила Татьяна, отступая на шаг, давая ему пройти, если он захочет.

Но он не вошел. Он стоял на пороге, и его взгляд скользил по ее фигуре — по мокрым рукам, по фартуку, по вырезу халата, где виднелась ключица и начало груди. Он смотрел долго, не торопясь, словно запоминал каждую линию, каждую тень.

— Ты пила, — сказал он. — Я чувствую запах.

— Немного.

— Это хорошо. — Он кивнул, пряча портсигар в карман. — Алкоголь расслабляет. Помогает принять правильное решение.

Татьяна промолчала. Она стояла в дверях, сжимая край фартука, и молилась, чтобы он ушел. Он не уходил. Он смотрел на нее, и в тишине было слышно, как где-то за забором смеются солдаты, как поет гармошка, как стрекочут цикады.

— Знаешь, — сказал он вдруг, переходя на немецкий, — у тебя красивая грудь. Я заметил еще днем, когда ты наклонялась. Она большая, тяжелая. Я люблю такие.

Татьяна не поняла слов, но поняла интонацию — и краска залила ее щеки. Она опустила голову, чтобы он не видел, как она краснеет, но он видел. Он видел всё.

— Du verstehst mich nicht, — сказал он, и в голосе его послышалось удовлетворение. — Но ты чувствуешь. Это главное.

Он шагнул к ней — один шаг, и между ними осталось меньше метра. Татьяна отступила назад, в сени, и уперлась спиной в стену. Он не вошел, только наклонился, взял прядь ее волос, выбившуюся из узла, и поднес к лицу. Вдохнул. Закрыл глаза на секунду.

— Ты пахнешь хлебом, — сказал он по-русски. — И йодом. И еще чем-то. Сладким. Женским.

Он отпустил волосы и развернулся, не сказав больше ни слова. Шаги его застучали по крыльцу, потом по гравию дорожки — удаляясь, затихая. Татьяна стояла, вжавшись в стену, и не могла пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, и в ушах шумела кровь.

Она медленно сползла по стене, села на пол, обхватила колени руками. В сенях было темно и пахло пылью. Она сидела и смотрела в темноту, не видя ничего, и думала о том, что завтра — завтра она должна будет выбрать. И что выбор этот уже сделан, еще до того, как она его осознала.

Из комнаты Вари донесся всхлип — приглушенный, сдавленный. Татьяна поднялась, подошла к двери, приложила ухо. Тишина. Потом еще один всхлип, и шепот: "Папа... папа, вернись..."

Татьяна закусила губу так, что почувствовала вкус крови. Она стояла у двери дочери, не решаясь войти, и слушала, как та плачет во сне. И молилась — не богу, в которого уже почти не верила, а мужу, который был где-то там, за горизонтом, живой или мертвый:

"Коля, прости меня. Прости меня, что я не уберегла наш дом. Что я пустила в него чужого. Что я, может быть, предам тебя завтра. Но я спасу Варю. Я спасу ее любой ценой. Даже если цена — я сама".

Она отошла от двери, вернулась в кухню, погасила лампу. В темноте она разделась — скинула халат, платье, осталась в одной нижней рубашке. Подошла к окну, раздвинула занавески. Луна светила ярко, и в ее свете тело Татьяны казалось белым, как мрамор, — высокая грудь, тонкая талия, округлые бедра. Она стояла у окна, не прячась, и смотрела на улицу, где в палатках горели костры и слышалась чужая речь.

Она не знала, зачем это делает. Может, чтобы привыкнуть к мысли, что ее тело больше не принадлежит ей. Может, чтобы бросить вызов — себе, им, судьбе. А может, просто чтобы почувствовать себя живой, пока ее еще не сломали.

Где-то в темноте, у забора, мелькнула тень. Коля — он стоял, вжавшись в щель между досками, и смотрел на нее, не в силах отвести взгляд. Он видел ее силуэт в окне, подсвеченный луной, — видел грудь, которая вздымалась при каждом вдохе, видел длинные волосы, рассыпавшиеся по плечам, видел, как она провела рукой по животу, словно гладила себя.

У Коли перехватило дыхание. Он стоял, вцепившись пальцами в доски, и чувствовал, как кровь приливает к лицу, как сердце колотится где-то в горле. Он знал, что подглядывать — стыдно, что Татьяна — мать его друга, что она замужем, что он мальчишка, которому не место в таких мыслях. Но он не мог оторваться. Он смотрел, как она стоит у окна, и в голове его не было ни одной связной мысли — только жар, разливающийся по телу, и желание, которое он не мог назвать.

Татьяна, не оборачиваясь, задернула занавеску. Коля выдохнул — он даже не заметил, что задержал дыхание. Он стоял у забора, дрожа всем телом, и не знал, что делать: бежать домой, провалиться сквозь землю или остаться и ждать, пока она снова откроет окно.

Он выбрал последнее.

Он сел на траву, прислонившись спиной к забору, и уставился на темное окно, за которым, он знал, она сейчас раздевается донага. Или уже лежит в постели, глядя в потолок. Или плачет в подушку, как плачет его мать, когда думает, что он спит.

Где-то за домами заиграла гармошка — та же мелодия, чужая, нездешняя. И Коля сидел в темноте, слушая ее, и ждал. Он не знал, чего ждет, но знал, что уйти не может. Что-то держало его здесь, у этого забора, у этого дома, у этой женщины, которая сейчас, наверное, думала о том, что завтра ее жизнь изменится навсегда.

И он, мальчишка с красными ушами и торчащими вихрами, был частью этой перемены — хотя еще не знал, какой именно.

Варя проснулась от того, что кто-то смотрел на неё. Открыла глаза — и увидела капитана. Он стоял в дверях её комнаты, прислонившись плечом к косяку, и курил. Солнце било ему в спину, и лица было не разглядеть — только силуэт, только красный уголёк папиросы, только запах табака, который уже пропитал их дом.

— Доброе утро, — сказал он по-русски, с тем же тягучим акцентом, от которого слова казались липкими, как патока. — Ты сладко спишь, маленькая Варя. Я смотрел на тебя пять минут. Ты даже не пошевелилась.

Варя села на кровати, натянув одеяло до подбородка. Она была в одной нижней рубашке — отцовской, перешитой, с выцветшим воротом. Под одеялом она нащупала штаны, натянула их под одеялом, не сводя глаз с фигуры в дверях.

— Где мама? — спросила она. Голос не дрожал. Она сама удивилась, что не дрожит.

— Мама твоя во дворе, — капитан стряхнул пепел на пол, не глядя. — Kolossal женщина. Она стирает мою рубашку. Я попросил — она согласилась. Видишь, как хорошо мы находим общий язык?

Он шагнул в комнату. Варя вжалась спиной в стену, сжимая край одеяла пальцами до белых костяшек. Капитан подошёл к её кровати, сел на край, и матрас прогнулся под его весом. Он был близко — так близко, что она видела золотые пуговицы на его кителе, видела тонкую нитку шрама на шее, видела, как он смотрит на неё — не на лицо, а ниже, туда, где рубашка выпирала над одеялом.

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Восемнадцать.

— Это хорошо, — сказал он спокойно. — Значит уже совсем взрослая. Но у тебя грудь как у девочки, которая ещё не стала женщиной. — Он протянул руку и коснулся пальцем её ключицы — провёл по выступающей кости, по краю рубашки. — Маленькая. Острая. Как у птицы.

Варя дёрнулась, но он схватил её за запястье — быстро, жёстко, и его пальцы сжались, как стальные обручи.

— Не дёргайся, — сказал он. — Я тебя не трону... пока. Я обещал маме, что подожду до вечера. А я держу слово.

Он отпустил её руку, встал, одёрнул китель. На пороге он обернулся, и впервые она увидела его улыбку — тонкую, спокойную, уверенную.

— Aber wir werden uns noch besser kennenlernen, — сказал он по-немецки. — Очень хорошо познакомимся. Я умею ждать. Когда знаешь, что получишь всё, ждать — это удовольствие.

Он вышел, и Варя услышала, как он идёт через сени, как открывает дверь, как говорит что-то солдатам на крыльце — отрывисто, командно. Она сидела на кровати, сжимая запястье, где остались красные следы от его пальцев. И впервые за всё время — с тех пор как отец ушёл, с тех пор как пришли немцы — она почувствовала настоящий, липкий, животный страх.

Во дворе Татьяна стирала. Она стояла на коленях перед корытом, наклонившись над мыльной водой, и тёрла ворот рубашки — его рубашки, офицерской, с чужой полевой формой. Солнце пекло спину, руки покраснели от воды, и она чувствовала, как по лицу текут капли пота — или слёз. Она уже не различала.

За забором стояли двое солдат. Они смотрели на неё. Не прятались, не отводили взгляд — стояли и смотрели, как она наклоняется, как намокает платье на груди, как ткань прилипает к телу. Один из них что-то сказал другому, и оба засмеялись.

Татьяна сжала зубы и продолжала стирать. Она заставила себя не смотреть на них, не видеть их, не слышать их смеха. Она терла ткань так, будто от этого зависела её жизнь — может, и зависела. Возможно, если она будет покорной, если она будет делать всё, что они скажут, они оставят Варю в покое. Возможно, если она отдаст себя, они не тронут дочь.

— Frau Doktor, — раздалось за спиной. Она вздрогнула — капитан стоял в двух шагах, с папиросой в зубах. Он смотрел на неё тем же взглядом, что и вчера — раздевающим, спокойным, собственническим. — Du arbeitest gut. Du hast schne Hnde.

Он подошёл ближе, остановился за её спиной. Татьяна замерла, не оборачиваясь. Она чувствовала его дыхание на своей шее — тёплое, с запахом табака и утреннего кофе.

— Ты знаешь, что я сказал? — спросил он.

— Нет, — ответила она, глядя перед собой.

— Я сказал, что у тебя красивые руки. — Он наклонился, и его губы коснулись её уха. — Я хочу, чтобы эти руки трогали меня. Сегодня вечером. Tiefe, langsame Berhrungen.

Татьяна зажмурилась. Её пальцы сжали мокрую ткань так, что вода побежала по локтям. Она не отвечала. Она не могла отвечать — слова застряли в горле, как кость.

— Ты молчишь, — сказал он, выпрямляясь. — Это хорошо. Молчание — это согласие. Я приду после заката. Жди меня в своей спальне. В платье — или без платья. Как хочешь. Aber ohne Widerstand.

Он развернулся и пошёл к дому. На крыльце он остановился, глянул на солдат, которые всё ещё стояли у забора, и сказал им что-то резкое по-немецки. Солдаты вытянулись, козырнули и ушли. Татьяна осталась одна во дворе, стоя на коленях перед корытом, с чужой рубашкой в руках.

Она поднялась. Ноги не слушались — пришлось опереться на край корыта, чтобы не упасть. Она постояла так, глядя на мутную воду, на мыльные пузыри, которые лопались на солнце. Потом вытерла руки о фартук и пошла в дом.

В сенях она столкнулась с Варей. Дочь стояла у двери, бледная, с красными пятнами на скулах. Она смотрела на мать — и в её глазах было что-то новое. Не детское. Взрослое. Тяжёлое.

— Я всё слышала, — сказала Варя. — Он был в моей комнате. Он трогал меня.

Татьяна закрыла глаза. Сердце остановилось на секунду, потом забилось часто-часто, как птица в клетке.

— Что он сделал? — спросила она. Голос был чужой, хриплый, не её.

— Потрогал ключицу. Сказал, что я ещё девочка. Сказал, что подождёт до вечера.

Татьяна подошла к дочери, взяла её за плечи, притянула к себе. Варя уткнулась лицом ей в грудь — и вдруг всхлипнула. Один раз. Коротко. Как будто разбилась что-то внутри.

— Мама, я боюсь, — прошептала Варя в её платье. — Я никогда не боялась. Даже когда папа ушёл. А сейчас — боюсь.

— Я тоже, — сказала Татьяна, гладя её по коротким волосам. — Но я тебя не отдам. Слышишь? Я никому тебя не отдам.

Она отстранилась, заглянула дочери в глаза. Вытерла слёзы с её щёк большим пальцем — так же, как вытирала, когда Варя была маленькой, когда падала и разбивала коленки.

— Иди к Елене, — сказала Татьяна. — Посиди с ней. Мне надо... мне надо приготовиться.

— К чему? — спросила Варя, и в голосе её снова зазвенела та сталь, которая всегда была в ней. — К вечеру? К нему?

Татьяна не ответила. Она отвернулась, подошла к плите, взялась за чугунок — пустой, холодный. Поставила его обратно. Руки дрожали.

— Мама.

— Иди, Варя. Просто иди.

Варя постояла секунду, потом развернулась и вышла. Дверь хлопнула, и Татьяна осталась одна в пустом доме. Она подошла к столу, села на лавку, положила руки перед собой. Смотрела на них — красные, распаренные, в мыльной воде. Руки, которые лечили. Руки, которые штопали. Руки, которые два месяца назад обнимали мужа на прощание.

Скоро эти руки будут трогать чужого мужчину.

Она уронила голову на руки и заплакала — беззвучно, сухо, без слёз. Слёзы кончились ещё ночью. Осталась только пустота. И страх. И — где-то глубоко, под всем этим — холодная, твёрдая решимость.

Она выпрямилась. Вытерла лицо. Встала. Подошла к окну и посмотрела на улицу.

Там, на другом конце села, горел костёр — немцы жгли какие-то бумаги. Вокруг стояли солдаты, смеялись, курили. Один играл на губной гармошке — ту же мелодию, что и вчера, чужую, нездешнюю. И среди них, на крыльце соседнего дома, сидел лейтенант Штайнер, курил и смотрел на дверь, за которой, наверное, пряталась Елена.

Татьяна смотрела на всё это — на чужую музыку, на чужой смех, на чужую власть — и думала о том, что сегодня вечером её жизнь разделится на «до» и «после». И что она уже сделала выбор. Осталось только дожить до заката.

Где-то за домами заиграла гармошка. Мелодия плыла над селом, над огородами, над рекой, над полями, где ещё вчера колосилась рожь, а сегодня стояли немецкие танки. Татьяна слушала её, и в голове билась одна мысль — простая, страшная, ясная:

«Я сделаю это. Я выживу. Я защищу Варю. А потом — будь что будет».

Солнце поднималось выше. День обещал быть жарким.

День тянулся медленно, как смола. Татьяна сидела у окна в горнице и смотрела, как солнце ползет по небу, отмеряя часы до заката. В доме было тихо — только мухи бились о стекло да где-то за стеной капала вода из неплотно закрытого крана. Она слышала каждый звук: как солдаты перекликались на улице, как хлопала дверь в соседнем доме, где поселился Штайнер, как Коля возился в огороде у Елены, не поднимая головы.

Она встала, подошла к зеркалу — старому, в треснутой раме, висевшему в сенях. Смотрела на себя долго, будто видела впервые. Высокая, статная, с пышной грудью, которая вздымалась под тонкой тканью платья. Светлые волосы выбились из узла, упали на плечи золотистой волной. Она распустила их — медленно, вынимая шпильки одну за другой, и они рассыпались по спине, ниже лопаток. В зеркале отражалась красивая женщина. Та самая, которую он захотел.

— Дура, — прошептала она своему отражению. — Красивая дура.

Она взяла гребень, провела по волосам — раз, другой, третий, считая движения, как считала пульс у пациентов. Потом заплела косу — тугую, тяжелую, золотую, уложила короной вокруг головы. Так она ходила на танцы в молодости, когда Коля — муж, не соседский мальчишка — впервые поцеловал ее у реки. Она закрыла глаза. Открыла. В зеркале была уже не девушка, а мать, которая готовится к ночи с чужим мужчиной.

Она переоделась. Сняла рабочее платье, пропахшее йодом и потом, надела чистое — темно-синее, с вырезом, который муж любил расстегивать медленно, одну пуговицу за другой. Она застегнула все пуговицы до горла. Потом расстегнула верхнюю. Потом — еще одну. Пальцы дрожали, и она сжала их в кулак, заставляя остановиться.

«Убери руки. Дай ему сделать самому. Это будет быстрее».

За окном заиграла гармошка — та же чужая мелодия, что и вчера. Татьяна выглянула: у костра сидели солдаты, один крутил сигарету, другой чистил винтовку. Штайнер стоял на крыльце своего дома и смотрел на дверь Елены — терпеливо, как кот у мышиной норы. Она не выходила. Коля сидел на завалинке, втянув голову в плечи, и смотрел в землю.

Потом Татьяна увидела Вернера. Он шел от штаба — высокий, прямой, в мундире, застегнутом на все пуговицы, несмотря на жару. Остановился у колодца, напился, вытер рот тыльной стороной ладони. Посмотрел на ее дом. Увидел ее в окне. Кивнул — коротко, как старой знакомой.

Татьяна отшатнулась от окна, сердце забилось где-то в горле. Она прижала ладонь к груди, чувствуя, как колотится под ребрами. «Еще не вечер. Еще есть время».

Но времени не было. Солнце уже краем задевало горизонт, и тени тянулись через двор черными полосами.

Она вышла во двор. В доме было душно, стены давили. Надо было хоть чем-то занять руки, чтобы не сойти с ума. Она взяла корыто, налила воды, бросила простыни — те, что не успела постирать вчера. Опустилась на колени и начала тереть, яростно, до красноты на костяшках, будто могла оттереть от себя этот день.

Во двор вошли двое солдат. Молодые, лет по двадцать, с автоматами на ремнях. Один что-то сказал другому по-немецки, коротко, и оба засмеялись. Второй посмотрел на Татьяну — раздевающим взглядом, от которого по коже пробежали мурашки.

— Sie hat gute Titten, — сказал тот, что слева. — Die Alte. Schade, dass der Hauptmann sie schon markiert hat.

— Er wird sie teilen, — ответил второй, усмехаясь. — Er teilt immer.

Татьяна не понимала слов, но понимала взгляды. Она опустила голову ниже, вцепилась в мокрую простыню, выкручивая ее так, что побелели пальцы.

— Эй, баба, — позвал первый солдат на ломаном русском. — Вода есть? Пить хотим.

Она кивнула, поднялась, пошла в дом. Налила ковш воды из ведра, вынесла. Солдат взял, напился, не сводя с нее глаз. Вода текла по подбородку, капала на мундир, но он не вытирал — смотрел на ее грудь, на мокрые руки, на золотую косу.

— Danke, — сказал он, возвращая ковш. — Красивая баба. Жаль, что не моя.

Второй засмеялся, толкнул его локтем, и они ушли, переговариваясь и оглядываясь. Татьяна стояла с ковшом в руках, чувствуя, как горит лицо. Не от стыда — от злости. От бессильной, кипящей злости, которую нельзя выплеснуть, потому что за ней — автоматные дула.

Она вернулась к корыту, опустилась на колени, снова взялась за стирку. Терла, терла, терла, пока ладони не начали саднить. Потом остановилась, посмотрела на небо. Солнце уже касалось горизонта, окрашивая край неба в кроваво-красный.

Закат.

Она выпрямилась, вытерла руки о фартук. Во рту пересохло, ноги стали ватными. Она перекрестилась — быстро, украдкой, чтобы никто не увидел, и пошла в дом.

В горнице было уже сумрачно. Она зажгла лампу — маленькую, керосиновую, поставила на подоконник, чтобы он знал: она здесь. Потом села на кровать, сложила руки на коленях и стала ждать.

Время тянулось. Каждая минута длилась вечность. Она слышала, как за окном стихают голоса, как уходят солдаты, как закрываются ставни в соседних домах. Потом — шаги. Тяжелые, уверенные, скрип сапог по деревянному крыльцу.

Стук в дверь. Короткий, властный, не терпящий возражений.

Татьяна встала. Подошла к двери. Рука замерла на щеколде. Она закрыла глаза — и вспомнила лицо мужа. Его руки. Его голос: «Я вернусь, Тать. Жди».

Она открыла дверь.

Вернер стоял на пороге, высокий, широкоплечий, в расстегнутом мундире. В руке он держал бутылку — темное стекло, без этикетки. От него пахло одеколоном, потом и табаком. Он смотрел на нее цепко, медленно, сверху вниз, как смотрят на вещь, которую уже купили, но еще не распаковали.

— Я пришел, — сказал он, и в голосе его не было вопроса. — Ты ждала?

— Ждала, — ответила она. Голос был чужой, тихий, будто не ее.

Он шагнул через порог, прошел мимо нее в горницу. Остановился посередине, огляделся — скупо, равнодушно, как оглядывают временное жилье. Потом повернулся к ней.

— Закрой дверь, — сказал он по-русски, коверкая слова. — Ты хочешь, чтобы солдаты смотрели?