Стол ходил ходуном под ней, и каждая волна — резкая, безжалостная — бросала её грудью на жёсткое дерево. Соски, натёртые до боли о скатерть, горели огнём. Где-то под правой ступнёй хрустнул ещё один осколок, мелкий, как рыбья кость, и Татьяна почувствовала, как тёплая влага потекла по подъёму стопы. Кровь. Её кровь. Но боль была где-то далеко, за толщей воды, за гулом в ушах, за ритмичным скрипом стола, который отсчитывал каждый толчок.

Вернер дышал ей в затылок. Его дыхание было горячим и влажным, пахло самогоном и чем-то металлическим — может, кровью из прокушенной губы, может, просто железом, из которого сделаны все мужчины, пришедшие на эту землю убивать. Он не стонал. Только дышал — тяжело, размеренно, как кузнечный мех. И с каждым выдохом его пальцы сильнее впивались в её бёдра, раздвигая ягодицы, натягивая кожу до предела, пока она не начинала гореть под его ладонями.

«Schau mich an», — выдохнул он ей в ухо. Посмотри на меня.

Она не могла. Её шея не слушалась. Мышцы свело судорогой, и голова лежала на столе, повёрнутая набок, прижатая щекой к вышитым петухам. Один петух — тот, что с красным гребнем, — был прямо перед её левым глазом. Она смотрела на него. Считала стежки. Раз, два, три. Мать вышивала эту скатерть ещё до войны, когда Татьяна была маленькой, когда мир был целым, когда слово «немец» означало просто соседа с Поволжья, а не вот это.

Его член двигался в ней глубоко, до самого предела, и она чувствовала каждую вену на нём. Её тело — предавшее, проклятое тело — обхватывало его плотно, жадно, и с каждым толчком внутри неё что-то сжималось, пульсировало, жило своей жизнью. Она ненавидела это тело. Ненавидела эту мокрую, горячую плоть, которая принимала врага так, словно ждала его. Словно хотела.

«Ты течёт, — сказал Вернер по-русски, и она услышала улыбку в его голосе. — Wie eine Hndin. Как сука.»

Он вынул руку из-под её живота, и Татьяна увидела его пальцы перед своим лицом — блестящие, влажные, в тусклом свете керосиновой лампы. Он раздвинул их, и между пальцами натянулась прозрачная нить. Её смазка. Доказательство того, что её тело само просило, само готовилось, само ждало его вторжения.

«Смотри, — он поднёс пальцы к её губам. — Das bist du. Это ты.»

Она зажмурилась. Но запах — её собственный, мускусный, стыдный — уже проник в ноздри, и её желудок сжался в тугой узел. Ей казалось, что она чувствует этот запах отовсюду — от скатерти, от стола, от собственной кожи. Она провоняла собой. Провоняла им. Провоняла этим.

Вернер провёл влажными пальцами по её верхней губе, потом по нижней — медленно, словно красил их помадой. Затем засунул два пальца ей в рот, глубоко, до самого горла. Солёный вкус ударил в нёбо. Она дёрнулась, попыталась отстраниться, но его вторая рука тут же надавила на затылок, вжимая лицом в стол.

«Lecken, — приказал он. — Лижи.»

И она лизнула. Потому что могла только это. Потому что сопротивление стоило бы жизни Варе. Потому что её тело уже проиграло, и душа, кажется, проигрывала следом.

Его пальцы были шершавыми, солёными, с привкусом её собственного унижения. Она обвела языком подушечки, почувствовала, как они надавили на корень языка, вызывая рвотный позыв. Слюна потекла по подбородку, смешиваясь со слезами и остатками чая на скатерти. Вернер смотрел сверху вниз — она чувствовала его взгляд затылком, спиной, каждым позвонком.

«Gut, — сказал он тихо. — Хорошо.»

И вдруг вышел из неё — резко, одним движением, оставив после себя пустоту и холод. Татьяна всхлипнула. Её ноги дрожали. Бёдра свело судорогой. Там, где только что была заполненность, теперь пульсировала зияющая, ноющая пустота, и она ненавидела себя за то, что тело отреагировало именно так — сжалось, затосковало, потребовало продолжения.

Вернер развернул её. Грубо, как тряпичную куклу. Её спина ударилась о край стола, чайник звякнул, и остатки холодного чая выплеснулись на скатерть, заливая вышитых петухов коричневой лужей. Теперь она смотрела на него снизу вверх. Он стоял над ней — огромный, потный, с расстёгнутым ремнём и членом, который блестел от её соков и всё ещё стоял, красный, набухший, направленный прямо на неё.

«На колени, — сказал Вернер. — Hinknien.»

Татьяна сползла со стола. Ноги не держали. Она рухнула на колени прямо в лужу чая и осколков, и острый край впился в левое колено. Юбка намокла instantly, прилипла к бёдрам. Её лицо оказалось на уровне его паха. Запах ударил в нос — мускус, пот, её собственные соки на его коже. Она видела каждую деталь: тёмную головку, вздувшиеся вены, каплю предсемени, которая уже собиралась на кончике.

«Открой рот.»

Она открыла. Челюсть свело, губы дрожали. Слезы текли по щекам, попадали в рот, солёные, горячие. Он ввёл член — не резко, но настойчиво, проталкивая его всё глубже, пока головка не упёрлась в нёбо. Она почувствовала его вкус. Солёный. Горький. Живой. Её челюсти раздвинулись шире, подбородок задрожал от напряжения, но он не останавливался. Толкал. Глубже. Ещё глубже.

«Entspann dich, — сказал он. — Расслабься. Oder es wird weh tun.»

Она попыталась. Попыталась расслабить горло, как учила себя мысленно — она же врач, она знает анатомию, знает, что надо дышать через нос, что надо раскрыть глотку — но знание анатомии не помогало, когда в горле стоял член врага, и рвотный рефлекс подкатывал снова и снова, и она давилась им, и слюна текла по подбородку, и он держал её голову обеими руками, не давая отстраниться.

«Ты же врач, — сказал он, и в голосе слышалась та же ледяная усмешка, что и всегда. — Ты знаешь, wie der Krper funktioniert. Да? Знаешь, почему ты мокрая? Es ist Physiologie. Физиология. Не предательство. Просто тело делает свою работу. Ты не виновата.»

Она смотрела на него снизу вверх — заплаканная, с членом во рту, с волосами, прилипшими к мокрым щекам. И в его словах была правда. Медицинская, холодная, убийственная правда, которая не оставляла места для морали. Вагинальная смазка — это рефлекс. Реакция на стимуляцию. Её тело не выбирало. Её тело просто реагировало.

Но от этой правды было ещё больнее. Потому что стыд не был физиологией. Стыд был её собственный. И он никуда не уходил.

Вернер начал двигаться. Медленно. Глубоко. Давая ей прочувствовать каждый дюйм. Его рука лежала на её голове, пальцы запутались в волосах — не дёргали, но держали. Контролировали. Она чувствовала, как его член скользит по языку, как головка упирается в горло при каждом толчке, как сокращаются мышцы его живота, когда он входит до предела. Её собственное горло сжималось вокруг него — опять непроизвольно, опять физиология, — и он тихо выдыхал что-то по-немецки, чего она не понимала.

«Nimm ihn ganz, — бормотал он. — Весь. До конца.»

Он толкнул глубже, и на этот раз головка проскользнула в глотку, и Татьяна захрипела. Воздух перекрыло. Паника — животная, слепая — ударила в виски, и она вцепилась руками в его бёдра, пытаясь оттолкнуть. Но он держал. Держал её голову на месте, не давая двинуться, и считал — она слышала сквозь шум в ушах: «Eins, zwei, drei...»

На «fnf» он отпустил. Она откинулась назад, хватая ртом воздух, кашляя, давясь слюной и слезами. Грудь ходила ходуном. Перед глазами плыли красные круги. Но даже в этом удушье, даже в этой панике она почувствовала — с ужасом, с отвращением, — что там, внизу живота, что-то сжалось. Не от страха. От возбуждения. От того, что он взял её так полно, так безраздельно, что даже дыхание принадлежало ему.

Вернер наклонился, взял её за подбородок, поднял лицо к себе. Его голубые глаза смотрели спокойно, изучающе — как врач смотрит на пациента перед операцией. Или как хирург, который только что сделал разрез и теперь оценивает, достаточно ли глубоко.

«Ты чувствуешь это? — спросил он тихо. — Здесь?» Его свободная рука скользнула вниз, туда, где её сорочка задралась до пояса, где между ног всё ещё было мокро и горячо. Он провёл пльцами по складкам — медленно, почти нежно. «Здесь ты хочешь меня. Dein Krper will mich. Даже если твоя голова говорит нет.»

Она не ответила. Не могла. Её горло всё ещё горело, и голос пропал — остался только хрип.

«Скажи, — настаивал он. Его пальцы кружили вокруг клитора, не касаясь, дразня. — Sag es. Скажи, что хочешь.»

«Нет, — прошептала она. — Nein.»

Он улыбнулся. Убрал пальцы. И снова вошёл в неё ртом — на этот раз без предупреждения, резко, до самого горла. Татьяна захлебнулась. Схватилась за его бёдра, ногти впились в плотную ткань бриджей. А он держал её голову и насиловал её рот так же методично и безжалостно, как до этого — её тело. И с каждым толчком, с каждым миллиметром, который она принимала в себя, что-то внутри неё ломалось. Не кость. Не хрящ. Что-то более важное.

Где-то на краю сознания — в той части мозга, которая ещё оставалась Татьяной, а не просто телом под немцем, — она услышала звук. Тихий скрип. Совсем не похожий на скрип стола.

Скрипнула дверь.

Её глаза метнулись вправо, насколько позволяла его хватка. В щели между дверным косяком и дверью в Варину комнату что-то мелькнуло. Тень. Или свет. Или отблеск керосиновой лампы в расширенных, полных ужаса глазах.

Варя.

Татьяна попыталась закричать, но из горла вырвался только сдавленный хрип — член Вернера всё ещё был глубоко, перекрывая голос. Она забилась в его руках, заколотила кулаками по его бёдрам пытаясь вырваться, предупредить — не смотри, дочка, уйди, закрой глаза, не видь этого. Но тело не слушалось. А Вернер, казалось, не замечал ничего — или делал вид, что не замечает.

«Ruhig, — приказал он, сильнее сжимая её голову. — Тише.»

И тогда она увидела — краем глаза, сквозь пелену слёз, — что дверь приоткрылась шире. На палец. На два. Достаточно, чтобы Варя видела всё. Мать, стоящую на коленях. С членом немца во рту. С мокрым от слюны и слёз лицом. С задранной до пояса сорочкой, из-под которой виднелись бёдра, всё ещё блестящие от её собственных соков.

Татьяна закрыла глаза.

Поздно.

Варя уже видела.

Вернер кончил с глухим, утробным стоном — первым звуком, который вырвался у него за всё время и который был больше похож на рык. Горячая, солёная жидкость ударила в горло, заполнила рот, и Татьяна почувствовала, как она течёт по языку, по нёбу, по губам. Он держал её голову, пока не кончил до конца — три, четыре толчка, — и только потом отпустил, выходя из её рта с влажным, хлюпающим звуком.

Сперма текла по подбородку. Капала на скатерть. На вышитых петухов. На её грудь, открытую в вырезе сорочки. Татьяна не вытирала. Просто стояла на коленях и смотрела перед собой — туда, где в дверной щели всё ещё маячила тень.

Вернер застегнул брюки. Затянул ремень. Подошёл к столу, взял флягу, сделал глоток. Потом посмотрел на неё сверху вниз — на женщину, стоящую на коленях в луже чая, крови и спермы, — и усмехнулся.

«Gute Nacht, Tatjana, — сказал он. — Спокойной ночи.»

Он вышел из горницы. Шаги простучали по половицам, потом хлопнула дверь в её спальню — его спальню, — и наступила тишина. Только керосиновая лампа потрескивала на столе. Только муха билась в стекло. Только где-то в доме соседей — у Елены, у Штайнера — слышался далёкий, приглушённый женский плач.

Татьяна не двигалась.

Потом дверь в Варину комнату отворилась. Дочь стояла на пороге — бледная как смерть, в своей мальчишеской рубашке, с побелевшими губами. Её карие глаза смотрели на мать — на колени в осколках, на мокрую сорочку, на сперму, застывающую на подбородке, — и в этих глазах не было ненависти. Не было отвращения. Только ужас. Чистый, беспомощный, детский ужас перед тем, чего не должно быть. Чего не может быть.

«Мам...» — прошептала Варя. Голос сорвался.

Татьяна медленно подняла руку — ту самую, которой Вернер только что трогал её между ног, — и вытерла подбородок. Бесполезный жест. Сперма всё равно осталась на коже. На губах. Во рту.

«Уйди, — сказала она хрипло. — Варечка, уйди. Не смотри.»

Но Варя не ушла. Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Её босые ноги ступали по холодным половицам, обходя осколки, приближаясь к матери. На её лице — остром, мальчишечьем, таком похожем на отцовское — что-то дрогнуло.

«Я убью его, — сказала Варя. Не прокричала. Сказала тихо, спокойно, страшно. — Я убью его, мам. Клянусь.»

Татьяна подняла голову. Их взгляды встретились — голубые глаза и карие, заплаканные и сухие, сломленные и полные ярости. И в эту секунду, в этом взгляде, она почувствовала то, чего не чувствовала с того самого вечера, когда Вернер впервые переступил порог их дома.

Надежду.

Не на спасение. Не на то, что муж вернётся и всё исправит. Нет. Надежду на то, что Варя выживет. Что она не сломается. Что её дочь — пацанка, медсестра, смешливая девчонка с отцовским характером — окажется сильнее, чем война, сильнее, чем немцы, сильнее, чем сама Татьяна.

А потом Варя опустилась на колени рядом с матерью — прямо в лужу чая и крови, не обращая внимания на осколки, — и обняла её. Крепко. До хруста в рёбрах. Так, как не обнимала с детства.

«Я больше не уйду, — прошептала Варя ей в плечо. — Я больше тебя не оставлю с ним одну. Слышишь?»

Татьяна молчала. Только гладила дочь по коротким, жёстким, как у мальчишки, волосам. Только чувствовала, как дрожит Варя всем телом. Только смотрела в темноту за окном, где августовская ночь накрывала село, пряча в своей черноте и ненависть, и надежду, и войну, которая ещё только начиналась.

А за стеной — в доме Елены — скрипнула кровать. И женский голос, срывающийся, умоляющий, произнёс по-русски с акцентом: «Bitte... nicht... Пожалуйста...» И мужской — молодой, жестокий, весёлый — ответил: «Doch, Elena. Ещё раз. Noch einmal.»

И скрип продолжился.

А за стеной — в доме Елены — скрип продолжался. Ритмичный. Беспощадный. Кровать билась о бревенчатую стену с размеренностью метронома, и каждый удар отдавался в груди Татьяны, как второй пульс. Она стояла на коленях в луже остывшего чая, прижимая к себе дрожащую Варю, и считала эти удары. Раз. Два. Три. Четыре. Пауза. Снова. Раз. Два.

Где-то там, в соседнем доме, Елена переживала то же самое. Или почти то же. Или хуже.

«Mam...» — Варя отстранилась первой. Её лицо — мокрое от слёз, но глаза сухие. Злые. Карие глаза отца, которые сейчас смотрели на мать с такой яростью, что Татьяна отшатнулась. — «Вставай. Вставай, слышишь? Нельзя так. Нельзя на полу.»

Татьяна не двигалась. Её колени приросли к половицам. Осколок чашки впился в левую ступню — она чувствовала это где-то на периферии сознания, как чувствуют боль во сне, — но тело отказывалось подчиняться. Руки висели плетьми. Сорочка сползла с плеча, открывая грудь — ту самую, которую Вернер только что мял, тискал, кусал, — и она не поправляла её. Сперма застывала на подбородке, стягивая кожу. Во рту всё ещё стоял его вкус — солёный, горький, чужой.

«Мам!» — Варя схватила её за плечи и встряхнула. Сильно. Так, как трясут человека, который вот-вот провалится в обморок. — «Очнись! Ты врач! Ты сильная! Ты сама мне говорила — мы выживем. Говорила? Говорила!»

Татьяна моргнула. Медленно. Словно возвращаясь откуда-то издалека. Подняла руку — тяжёлую, чужую, — и коснулась щеки дочери. Пальцы оставили на Вариной коже влажный след. Непонятно — слёзы или чай.

«Я...» — голос сел. Она прокашлялась. — «Я не могу больше, Варечка. Не могу.»

«Можешь, — отрезала Варя. — Ты можешь. Ты меня родила. Ты сотни людей вылечила. Ты мужа на фронт проводила и не сломалась. А теперь из-за какого-то фрица...»

Она не договорила. Прикусила губу. В её глазах что-то мелькнуло — не страх, нет. Что-то другое. Что-то, похожее на решение.

«Я убью его, — повторила Варя. На этот раз медленнее. Чеканя каждое слово. — Не когда-нибудь. Скоро. У меня есть план.»

Татьяна вскинула голову. Холодок пробежал по позвононику.

«Что? Какой план? Варя, нет. Нет. Ты не понимаешь, что говоришь. Он же... он военный. Он капитан. Если ты что-то сделаешь, они сожгут всё село. Всех. Елену, Колю, детей, стариков...»

«А если я ничего не сделаю — они будут насиловать нас каждый день, пока не надоест, а потом убьют просто так, для порядка. Ты этого хочешь?»

Татьяна молчала. Смотрела на дочь — на её острое, мальчишечье лицо, на побелевшие от напряжения скулы, на руки, сжатые в кулаки. И видела перед собой не восемнадцатилетнюю девчонку, а солдата. Готового убивать. Готового умирать.

«Господи, — прошептала Татьяна. — Во что ты превратилась.»

«В тебя, — ответила Варя. — Я превратилась в тебя.»

Они поднялись. Вместе. Шатаясь, держась друг за друга, ступая по осколкам и лужам. Татьяна опиралась на дочь — та оказалась сильнее, чем выглядела. Узкие плечи, худые руки, но стальной стержень внутри. Варя довела мать до лавки у печи, усадила, поправила сорочку на плече. Потом отошла к столу, подняла опрокинутую кружку, собрала осколки чашки в ладонь. Двигалась молча, быстро, по-хозяйски. Как Татьяна сама когда-то — в прошлой жизни, до войны, до немцев, до всего этого.

«Я в порядке, — сказала Татьяна, хотя это было неправдой. — Иди спать, Варечка. Иди. Поздно уже.»

«Я не оставлю тебя с ним одну, — повторила Варя. — Я поклялась.»

«А что ты сделаешь? Будешь сидеть здесь и ждать, пока он проснётся? Хочешь, чтобы он и тебя...»

«Он не посмеет.»

«Посмеет, — Татьяна усмехнулась горько, криво. — Ещё как посмеет. Он сказал мне сегодня. Сказал, что хочет нас обеих. Вместе. Мать и дочь. Ты понимаешь, что это значит?»

Варя замерла. Спина напряглась. Осколки в ладони хрустнули — она сжала их слишком сильно.

«Что?»

«То. Он хочет, чтобы я... чтобы мы...» — Татьяна запнулась. Слова не шли из горла. — «Он извращенец, Варя. Больной человек. И он не остановится. Он получил меня — теперь хочет тебя. А потом захочет нас обеих в одной постели. Он так и сказал. Сегодня. Прямо перед тем, как...»

Она замолчала. Прикрыла глаза. Перед ней снова встала картина: стол, ходящий ходуном, осколки чашки, впивающиеся в босые ступни, и хриплое дыхание Вернера в затылок. Его член внутри неё. Быстро. Жёстко. Ритмично. И его голос — «Ты научишь дочь. Сама. Будешь хорошей матерью. Да?»

Варя высыпала осколки в ведро. Вытерла ладони о рубашку. На ткани остались красные пятна — порезалась, но не заметила.

«Значит, — сказала она тихо, — тем более. Ты понимаешь, мам? Тем более я не могу ждать.»

За стеной скрип сменился тишиной. Потом — низкий, довольный мужской смех. Штайнер. Потом — звук пощёчины. Короткий, хлёсткий, как выстрел. И снова плач. Тихий, сдавленный, безнадёжный.

Варя дёрнулась. Лицо исказилось.

«Сволочи, — выдохнула она. — Какие же сволочи.»

«Не лезь, — сказала Татьяна. — Не смей. Ты слышишь меня? Елена сама справляется. Она сильная. Она...»

«Она справляется? — Варя резко обернулась. — Ты слышишь, что там происходит? Это по-твоему „справляется“?»

«У неё Коля. Если она будет сопротивляться, они убьют и её, и его. Ты думаешь, у неё есть выбор?»

«Выбор есть всегда.»

«Нет, — отрезала Татьяна. — Не всегда. Иногда выбора нет. Иногда выбираешь не между хорошим и плохим, а между плохим и очень плохим. И ты выбираешь то, что оставляет шанс выжить. Для тебя. Для Коли. Для всех.»

Варя долго смотрела на мать. Потом медленно покачала головой.

«Ты изменилась, — сказала она. — Раньше ты так не говорила.»

«Раньше в нашем доме не было немцев.»

Тишина повисла в горнице — тяжёлая, густая, как августовский воздух перед грозой. Керосиновая лампа мигнула. Тени на стенах дрогнули. Татьяна сидела на лавке, обхватив себя руками, и смотрела в пол — туда, где ещё блестела лужа чая. Варя стояла у стола, прислонившись спиной к столешнице, и смотрела на мать.

Две женщины. Одна — сломленная, но не сломанная. Вторая — полная ярости, но бессильная. Между ними — пропасть, которую вырыла война.

«Я пойду к нему, — вдруг сказала Варя. — Завтра утром. Когда он проснётся.»

Татьяна подняла голову. Глаза расширились.

«Ты с ума сошла.»

«Возможно, — Варя пожала плечами. — Но это лучше, чем сидеть и ждать. Ты сама сказала — он хочет нас обеих. Значит, если я приду к нему сама... Если я предложу себя... Может быть, он отпустит тебя. Может быть, он оставит тебя в покое.»

«Варечка...»

«Я не маленькая, мам. Я знаю, что делаю.»

«Ты не знаешь! — Татьяна вскочила с лавки, схватила дочь за плечи, встряхнула. — Ты не знаешь, что это такое! Ты думаешь, это просто — лечь под немца? Ты думаешь, это как с тем мальчиком на сеновале, о котором ты мне рассказывала? Нет! Это другое! Это больно! Это страшно! Это унизительно! Он будет делать с тобой всё, что захочет! Он будет...»

«Он уже делает это с тобой!» — выкрикнула Варя. — «Каждую ночь! Каждый день! И я больше не могу на это смотреть! Я лучше сама! Понимаешь? Лучше я, чем ты!»

Она вырвалась из материнских рук. Отступила на шаг. Грудь тяжело вздымалась. В карих глазах стояли слёзы — но она не давала им пролиться.

«Я решила, — сказала она тихо. — Я пойду. Завтра. И ты меня не остановишь.»

Татьяна опустилась обратно на лавку. Ноги не держали. В голове шумело — то ли от самогона, который Вернер заставил её выпить, то ли от ужаса перед тем, что задумала дочь. Она смотрела на Варю — на её худую, угловатую фигуру в отцовской рубашке, на короткие волосы, на упрямо сжатые губы, — и не узнавала. Перед ней стояла не девочка. Перед ней стояла женщина, готовая на всё.

«Ты даже не знаешь, как... — Татьяна запнулась. — Ты не знаешь, что ему нравится. Как к нему подойти. Что сказать.»

«Я видела достаточно, — глухо ответила Варя. — Через щель. В двери. Я видела, что он делал с тобой.»

Татьяна вздрогнула. Краска стыда залила лицо — даже в полумраке было видно, как вспыхнули щёки.

«Ты... ты смотрела?»

«Я не могла не смотреть. Я слышала звуки. Я хотела знать... я хотела понять, что он с тобой делает. Чтобы защитить тебя. Чтобы...»

«Господи, — прошептала Татьяна и закрыла лицо руками. — Господи, Варечка.»

«Не надо, — Варя шагнула к матери, опустилась перед ней на корточки, взяла её руки в свои. — Не стыдись. Это не твоя вина. Ты слышишь? Это не твоя вина. Это он. Это всё он. И я заставлю его заплатить.»

«Каким образом? — Татьяна подняла заплаканные глаза. — Что ты собираешься делать? Убить его? Как? Чем? У тебя даже ножа нет.»

«У меня есть кое-что другое, — Варя усмехнулась — невесело, криво. — Ты сама сказала — он хочет меня. Значит, я могу подойти близко. Очень близко. Настолько близко, что он не успеет ничего понять.»

«Варя...»

«Я достану нож. У Коли возьму. Или у Елены. Или утащу у самого Вернера. Он же не всё время с оружием. Он раздевается. Снимает китель. Снимает ремень. Снимает...»

Она замолчала. Отвернулась. Плечи напряглись.

«Я справлюсь, — сказала она наконец. — Ты меня знаешь. Я всегда справляюсь.»

«Я знаю, — тихо ответила Татьяна. — Именно поэтому мне страшно.»

Они просидели так до рассвета. Мать на лавке, дочь на полу у её ног. Не спали. Не говорили. Только слушали — тишину за стеной, где наконец затихли и скрип кровати, и плач Елены. Только смотрели — в темноту за окном, где августовская ночь медленно уступала место серому, мутному рассвету.

А потом в спальне — в её спальне, которая теперь стала его, — скрипнули половицы.

Татьяна вздрогнула. Варя подняла голову. Их взгляды встретились.

«Он проснулся, — одними губами прошептала Татьяна. — Иди к себе. Быстро.»

«Нет, — так же тихо ответила Варя. — Я не уйду. Я же сказала.»

«Варечка, умоляю...»

Но было поздно. Дверь спальни отворилась, и на пороге показался Вернер. В одних брюках, босой, с расстёгнутой рубашкой, из-под которой виднелась седая поросль на груди. Светлые волосы растрёпаны после сна. Голубые глаза смотрели на двух женщин — одну на лавке, другую у её ног, — и в этих глазах медленно разгорался интерес.

«Ah, — произнёс он. — Guten Morgen. Утро добрий. А я думаю — где моя Татьяна? А она тут. С дочкой. Сидит. Разговаривает. О чём?»

Варя медленно поднялась. Встала между матерью и немцем. Подбородок вздёрнут. Плечи расправлены. В глазах — вызов.

«О вас, — сказала она. — Говорили о вас. Герр капитан.»

Вернер удивлённо поднял бровь. Потом усмехнулся. Медленно, лениво, как сытый кот.

«Обо мне? Интересно. И что же именно?»

«Варя, не надо, — прошептала Татьяна, но дочь уже сделала шаг вперёд.

«Вы хотите меня, — сказала она. Голос дрогнул на первом слове, но дальше пошёл ровно, твёрдо. — Вы сказали маме, что хотите нас обеих. Вместе. Мать и дочь.»

Вернер склонил голову набок. Улыбка стала шире.

«Ja. Сказал. И что?»

«Я согласна.»

Татьяна ахнула. Вернер моргнул. На секунду — всего на одну секунду — на его лице промелькнуло замешательство. Он явно не ожидал такого. Ожидал слёз, мольб, сопротивления. Но не этого.

«Согласна? — переспросил он. — Ты? Сама?»

«Сама, — подтвердила Варя. — Но с одним условием.»

«Ah, условие, — Вернер покачал головой, цокнул языком. — Условия ставит тот, кто имеет силу, девочка. А у тебя её нет.»

«Есть, — Варя шагнула ещё ближе. Теперь между ней и Вернером было не больше метра. — У меня есть то, что вы хотите. Моё тело. Моя... невинность. Вы ведь этого хотите? Взять невинную девушку? Русскую девушку? Дочь женщины, которую вы уже взяли?»

Вернер молчал. Смотрел на неё — оценивающе, холодно, как смотрят на товар. Потом перевёл взгляд на Татьяну.

«Ты научила её так разговаривать?»

«Я... нет... она сама...»

«Она сама, — повторил Вернер и хмыкнул. — Интересная у тебя дочь, Татьяна. Очень интересная.»

Он обошёл Варю по кругу — медленно, заложив руки за спину. Разглядывал. Как тогда, в первый день, когда только вошёл в их дом. Только теперь в его взгляде было нечто большее. Не просто похоть. Азарт. Охотничий азарт хищника, перед которым дичь вдруг начала играть.

«Условие, — сказал он, останавливаясь. — Говори.»

«Вы оставите мать в покое, — сказала Варя. — Если я буду с вами... делать всё, что вы хотите... вы не будете её трогать. Совсем.»

«Варя, нет! — Татьяна вскочила с лавки. — Я запрещаю! Слышишь? Я запрещаю тебе!»

«Молчи, — бросила Варя через плечо. — Это моё решение.»

Вернер расхохотался. Громко, раскатисто, запрокинув голову. Смех гулко разнёсся по горнице, ударился о стены, вернулся эхом. Потом так же внезапно оборвался.

«Ты думаешь, — сказал он, шагнув к Варе вплотную, — что можешь ставить условия? Ты? Девчонка, которая даже не знает, как мужчина входит в женщину?»

Варя не отступила. Только побелели костяшки сжатых кулаков.

«Я знаю достаточно.»

«Правда? — Вернер протянул руку, коснулся её ключицы — той самой, которую трогал в первое утро, когда зашёл в её комнату, — и провёл пальцем вниз, к вырезу рубашки. — И что же ты знаешь? Что видела через щель? Как твоя мать сосёт мой член? Как я беру её сзади? Как она стонет?»

Татьяна закрыла лицо руками. Варя стояла, не шевелясь. Только кадык дёрнулся, когда она сглотнула.

«Я знаю достаточно, — повторила она. — И я не боюсь вас.»

«Не боишься, — Вернер убрал руку. — Это хорошо. Страх — плохой любовник. Он делает женщину холодной. А холодная женщина — это как холодный ужин. Есть можно, но удовольствия никакого. — Он отошёл к столу, взял флягу, отхлебнул. — Значит так, девочка. Я принимаю твоё предложение. Но условие будет моё.»

Он обернулся. В голубых глазах горел холодный огонь.

«Ты останешься со мной на ночь. Сегодня. Когда стемнеет — придёшь в спальню. Сама. Без приглашения. И сделаешь всё, что я скажу. Всё. Понимаешь? — Он шагнул к Варе, взял её за подбородок, заставил поднять голову. — Если ты откажешься — хоть раз, хоть на секунду, — я возьму твою мать здесь же, на этом столе, а ты будешь смотреть. А потом возьму тебя силой. И поверь — это будет совсем не так приятно.»

Варя смотрела ему в глаза. Не отводила взгляда. В карих зрачках плясали бесенята — или языки пламени.

«Я приду, — сказала она. — Сегодня. Когда стемнеет.»

«Варя... — выдохнула Татьяна, но дочь уже повернулась и пошла к своей двери.

На полпути остановилась. Обернулась. Посмотрела на мать — долгим, странным взглядом. Потом перевела глаза на Вернера.

«Но запомните, герр капитан, — сказала она тихо. — Я не моя мать. Я не буду плакать. Не буду умолять. И я не прощу.»

Дверь за ней закрылась.

Вернер посмотрел на закрытую дверь. Потом на Татьяну. Усмехнулся.

«Feuriges Mdchen, — сказал он. — Огненная девочка. Мне нравится.»

Татьяна стояла посреди горницы, прижимая руки к груди. Слёзы текли по щекам. Внутри всё дрожало — то ли от ярости, то ли от бессилия, то ли от того и другого сразу. Она смотрела на Вернера — на этого человека, который вошёл в её дом и разрушил всё: её тело, её душу, её дочь. И не могла ничего сделать. Ничего.

«Не смей, — прошептала она. — Не смей трогать её.»

Вернер подошёл ближе. Остановился перед ней. Высокий. Широкоплечий. От него всё ещё пахло табаком и потом — запахом ночи, запахом насилия.

«А ты меня останови, — сказал он тихо. — Ну же. Попробуй.»

Татьяна молчала. Её кулаки сжались. Побелели. Ногти впились в ладони.

«Не можешь, — констатировал Вернер. — И знаешь почему? Потому что ты уже моя. Твоё тело, твой страх, твоя дочь — всё моё. Ты можешь злиться, можешь плакать, можешь ненавидеть — это ничего не меняет. Ты принадлежишь мне.»

Он наклонился, поцеловал её в лоб — почти нежно, почти по-отечески, — и вышел во двор.

Татьяна осталась одна.

Солнце вставало над селом. Мутное, красное, как запёкшаяся кровь. Татьяна подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Со двора доносились голоса — немецкая речь, смех, бряцание оружия. В соседнем доме хлопнула дверь. Кто-то закричал — коротко, испуганно. И снова тишина.

Она думала о Варе. О её глазах — решительных и безумных одновременно. О том, что дочь задумала — неужели она действительно верит, что сможет убить Вернера? Неумелая восемнадцатилетняя девчонка, которая даже курицу зарубить не могла без слёз? Против кадрового офицера, который убивал людей на двух фронтах и спит с пистолетом под подушкой?

«Господи, — прошептала Татьяна, глядя в красное небо. — Если ты есть — помоги нам. Помоги ей. Я не прошу за себя. Я уже всё. Но она... она ещё живая. Она ещё может выжить. Пожалуйста.»

Небо молчало. Только где-то далеко, на западе,